До тех пор, пока не проснёшься.

Дом, где живёт смех. Прошло шесть лет с тех пор, как Гермиона и Фред переехали в свой дом за городом — большой, скрипучий, с красной черепичной крышей, яблоневым садом, покосившимся сараем (где поселились два дремучих гнома и один очень подозрительный чайник) и крыльцом, которое по весне начинало играть марши, если на него капала дождевая вода. Дом был не идеальным. Кухня жила по своим магическим законам (то ли Джордж виноват, то ли кекс), библиотека отказывалась принимать новые книги без собеседования, а ванная… ванная пела. Иногда. В основном старые баллады и песни Битлз. Но он был тёплым. Он был живым. И он был их. Феликс родился в середине мая, в суматохе цветущего сада и неожиданной вспышки фейерверков, которые Джордж случайно активировал прямо в больничной палате, когда услышал имя. Сейчас ему пять. Он был тише чем Леон, но только снаружи. Внутри были вулкан, библиотека, лаборатория и сюжетная линия на десять томов вперёд. — Фееееликс! Он опять заперся в кладовке! — вопль донёсся из верхнего этажа, зазвенел по стенам, сотряс окна и испугал кота. — Я не заперся! — донёсся глухой голос. — Я вёл переговоры с Кексом! Гермиона, застывшая у камина с чашкой ромашкового чая, лишь покачала головой. — Я предупреждала: если кормить дрожжевое заклятие каждый вечер после девяти, оно начнёт требовать политических прав. — Патруля теперь носит значок «секретарь революции», — сообщил Фред, входя с охапкой вишен и одним укусом на шее. — Думаю, у нас переворот на кухне. Феликс, растрёпанный, но гордый, появился из-за двери кладовки. На голове повязка «МИР ДЛЯ КЕКСОВ». В руке палочка и огурец. — Мы достигли мира. Он согласился не расширяться до спальни, если я дам ему соль и свежие идеи для песен. — О, Феликс, — Гермиона прикрыла глаза. — Ты снова колдовал в кладовке без присмотра? — Это была... научная миссия. — Он сунул огурец в фартук. — И Патруля была со мной! Она следила за моральной стабильностью ситуации! Щенок (уже больше не совсем щенок, а скорее гордый клубок мышц, упрямства и носков) залаял одобрительно и ткнулся в ногу Гермионе. В это время с лестницы скатился Леон — буквально скатился, в одеяле, как в коконе. — Я пытался быть драконом! Но у меня нет крыльев, и Патруля очень плохой единорог. Фред рассмеялся, подхватывая обоих на руки. — Вот так каждый день. Один строит республику кексов, второй захватывает башни как огнедышащая хвосторога, а я просто хотел испечь пирог… — И я просто хотела дочитать хоть одну главу, — добавила Гермиона, — без того, чтобы кто-то не приручал метлу, не вёл политический диспут с булкой или не заколдовывал зеркала, чтобы «они подбадривали по утрам». В доме было шумно, весело, иногда тревожно. Однажды они проснулись от звука, с которым холодильник ушёл на прогулку, объяснив потом, что он устал от нагрузки и поехал в гости к бабушке Молли. На стене в прихожей висели фотографии. Гермиона с серьёзным видом и гусиным пером. Фред — с полным подносом пирожных и нахальным подмигиванием. Леон — в ведре, в котором он пытался нырнуть в магический «океан из лимонада». Феликс — в объятиях Патрули, читающий «Фантастических зверей», почти не мигая. — Как думаешь, — однажды спросил Фред, подходя к Гермионе вечером, когда на террасе уже горели фонарики, — мы со всем этим справляемся? Она прислонилась к нему, прислушиваясь к звукам изнутри: смех, лай, топот, крики, что «у василиска теперь три головы, потому что так веселее». — Мы не справляемся, — сказала она. — Мы живём. Он посмотрел на неё, поцеловал в висок. — А дом? — Он… как мы. Иногда скрипит. Иногда поёт. Но в нём есть всё, что мне нужно. Он кивнул. — Тогда, может, всё-таки подумаем о третьем? — Если только это будет тише кексного восстания. — Никто не будет тише кексного восстания. Они смеялись. И дом, кажется, тоже.

***

Pov Джордж Есть вещи, которые меняются. И ты замечаешь это не сразу. Не в одном дне, не в одном разговоре. Это происходит медленно, почти незаметно. Как когда ты вдруг понимаешь, что мама уже не зовёт всех на обед одним заклинанием, а шепчет каждому по очереди. Что комната Фреда в Норе больше не заставлена банками с экспериментами, а книгами Гермионы, да, но теперь и его. Что на старых фотографиях ты всё чаще замечаешь себя сбоку, а не в центре. Но есть и то, что остаётся. Например смех. Тот, который вырывается из груди, будто ему всё ещё семнадцать. Тот, который, несмотря на потери, несмотря на войны, всё равно звучит. Он звучит в этом доме. Феликс подбегает ко мне и суёт в руку ложку. — Ты дежурный по вкусу, — говорит он торжественно. — Мы решили добавить туда зубную пасту. Ради ментолового послевкусия. — Я одобряю всё, кроме зубной пасты, — отвечаю я. — Если это не клубничная. — А она именно клубничная! — гордо заявляет он. — И пузырится. Серьёзный парень. У него взгляд как у Гермионы, а хаос — от Фреда. Ловкая комбинация. Опасная. Великолепная. Фред появляется из кухни с полотенцем на плече, в муке по локоть. Он улыбается мне и не как подросток, который только что провернул очередную шалость, а как мужчина, который знает, что всё хорошо. Что он дома. Что можно на секунду просто быть. Я чувствую укол. Не зависти — никогда. Просто… тоски. Потому что если бы можно было хоть на минуту вернуть Фреда-подростка и просто сказать ему: «Ты выживешь. Ты будешь счастлив. У тебя будет семья, которая смеётся с тобой, а не над тобой. Ты найдёшь такую любовь, перед которой даже ты заткнёшься». Я бы сказал. Но, может, он и сам знал. Иногда по вечерам мы сидим на веранде. Я, Фред и Гермиона. Или Фред, Гермиона и я — неважно. Порядок тут не имеет значения. — Думаешь, мы когда-нибудь повзрослеем? — как-то спросил я. Фред хмыкнул: — Думаю, ты говоришь это каждый год. — И каждый раз надеюсь, что ответ изменится. — А он не изменится, — сказала Гермиона. — Потому что вы — Уизли. Вы взрослеете только в случае крайней необходимости. — И то не навсегда, — добавил Фред. — К тому же у нас есть дети. Пусть они взрослеют. А мы будем теми, кто прячет фейерверки в хлебнице.

***

Феликс выливает тесто на противень, мимо, конечно же. Леон колдует пузырящуюся глазурь, и Патруля начинает икать так, будто внутри неё взбивают сливки. Гермиона закрывает лицо рукой, притворяясь возмущённой, но я вижу, что она улыбается. Та самая улыбка, в которой любовь, и усталость, и жизнь — настоящая, без прикрас. Такая, какой она стала, когда они построили этот дом. Я стою с ложкой в одной руке и глупым счастьем в груди. Фред смеётся где-то у плиты, дразня Леона, обещая, что в пироге будет сюрприз. В доме пахнет вареньем, мукой и магией. Той, что не в палочках и заклинаниях, а в людях. В их голосах. В их привычках. В их тепле. И я, Джордж Уизли, знаю точно: он не просто жив — он на своём месте. В этом доме, в этих голосах, в каждом «ой!» и «взорвалось!», в каждом смешке, закатывании глаз Гермионы, в каждом «дядя Джордж, попробуй первым!». Он здесь. Мы все здесь. И это — магия. Та, что остаётся. Потому что когда-то одна ведьма решила бороться. Отложила книги, оставила свои идеальные планы, не пошла в Министерство, не вернулась в Лондон. Просто села рядом с больничной койкой, где лежал бывший шутник в коме, и взяла его за руку. Потому что дала обещание: «Я не сдамся. Ни за что. Пока ты не проснёшься.» И он проснулся. Конечно, проснулся. Потому что любовь Уизли — упрямая. А любовь Гермионы — вообще не знает, как проигрывать. И теперь вот они сидят на кухне. Пекут пирог. Ловят щенка. Строят дом из гамака, варенья и света. А я просто счастлив, что могу быть рядом. И знаете… это чертовски приятно.