𝟭𝟭.
21 сентября 2025 г., 07:26
𝗣𝗢𝗩 Каин
Мы лежим в постели, глядя в потолок. Неловкость момента зашкаливает. Обычно в такой ситуации я встаю под предлогом сварить кофе и по-быстрому спроваживаю свою ночную гостью. Но сейчас мне не хочется даже шевелиться, чтобы ненароком не спугнуть Лэйн: её голова всё ещё покоится на моем плече, грудь высоко вздымается от ровного, умиротворенного дыхания. Мне почему-то не хочется с ней расставаться. Всё внутри словно молит о том, чтобы растянуть подольше это прекрасное мгновение. — А у тебя тут неплохо. — Взгляд Лэйн неторопливо скользит по стенам. — Даже красиво. — Да, мне тоже нравится. — Говорю, бесстыдно погружая лицо в её мягкие волосы. Надеюсь, она не заметит, как я тяну носом их запах. — Только пусто. Ни фото, ни вещей. Безлико как-то. — Разве? — Я вздыхаю. — А, ну да. Лэйн стыдливо подтягивает одеяло, прикрывая им аппетитную грудь. Не догадывается, что это бесполезно. У меня постоянный стояк в её присутствии, независимо от того, есть на ней одежда или нет. Эрекция — это, вообще, признак того, что земля всё ещё вертится, а ты всё ещё мужчина. Но в последнее время мой организм почему-то отказывается так же буйно реагировать на кого-то ещё, кроме неё, и от этого мне делается до жуткого странно. — Нам в офис пора. — Невесело напоминает девушка. — Да плевать на всё. — Улыбаюсь я. — Давай устроим выходной? Позвоним, наврем что-нибудь. Хозяева мы или нет? Чувствую, как сотрясается её тело от смеха. Дотягиваюсь до пульта, нажимаю на клавишу, и комнату наполняет неспешная музыка, льющаяся из динамиков, вмонтированных в стенную нишу. — Ты вообще чем-нибудь дорожишь в жизни? — Спрашивает Лэйн, двигая ногой в такт. Нехотя пожимаю плечами: — Никогда не задумывался. — Ну, у тебя есть что-то такое, что было бы очень дорого сердцу? Что ты не смог бы оставить, уходя? Дом, семья, друзья, какие-то вещи? Этот вопрос застает меня врасплох. Не знаю, что ответить. У меня есть всё. И нет ничего. Я свободен. Абсолютно ничем не связан. Сдохну завтра, никто и не всплакнет, кроме Одри. Но справедливости ради надо заметить, что она ревёт и по меньшему поводу: оторви кузнечику лапку, она сразу бросится в слёзы. Но, пожалуй, она мне дорога, как друг. Да. Определенно дорога. — У меня хорошая семья. — Говорю я. — Только, наверное, я в неё не совсем вписываюсь. — Почему? Пару секунд я сомневаюсь, рассказывать или нет, а затем продолжаю: — Мама с папой всегда страшно гордились своим старшим сыном, моим братом Авелем. И меня это раздражало. Не знаю, чем руководствуются родители, когда с младенчества заводят шарманку: будь хорошим мальчиком, как Авель, учись хорошо, как Авель, смотри, какой Авель молодец — убирает за собой со стола. Авель, Авель, Авель… Наверное, меня это задевало. Обижало, что его ставят в пример, не видя, что я совсем другой. Не замечая того, что я тоже человек. Не принимая моей индивидуальности. Рука Лэйн впивается в мою грудь, и я замолкаю. Зачем вообще изливать кому-то душу? Я никогда этого не делал. Зачем говорю сейчас ей всё это? Но от ладони девушки идёт такое тепло, что оно меня вдруг… успокаивает. Мне не хочется выглядеть жалким в глазах кого-либо, но я интуитивно чувствую, что подумать такое ей и в голову-то не придёт. Она не будет смеяться, она поддержит. И, возможно, ей интересно то, чем я с ней делюсь. — Я делал всё наоборот. — До боли стискиваю зубы. — Всё наоборот. Мне так не хотелось быть Авелем, что я начал его ненавидеть. Весь такой правильный, услужливый, чёрт подери. Ему так хорошо удавалось быть примерным сыном, радовать родителей… А я… я ощущал непередаваемый кайф, когда бесил их своим поведением. Мне всё время хотелось сказать: «Смотрите, я не ваш ангелок, святоша Авель! Я не такой, и никогда им не буду». А потом он умер. Мое сердце подпрыгивает, к глазам пробираются грёбаные слёзы, и мне становится тошно от себя самого. Я никому этого не рассказывал. Никогда. Мне было не нужно их дерьмовое сочувствие. Я не хотел жалости к себе. Поэтому и делал вид, что всё круто. Веселил друзей, эпатировал окружающих своими выходками, мои шутки, действия и слова с годами становились всё жёстче и беспощаднее. А сам я становился всё безразличнее. Просто не хотел, чтобы кто-то случайно заглянул мне в душу, внутри которой я буквально истекал кровью от чувства вины. — Ему было восемнадцать, мне четырнадцать. Я тогда бунтовал по-страшному. Взял из отцовского сейфа деньги, набрал друзьям выпивки, сигарет. Гулял до полуночи. Мать переживала, послала Авеля за мной. Как же я ему тогда хамил! — У меня перехватывает дыхание, но я продолжаю. — Как я издевался над ним тогда… Обзывал, дразнил. Он пытался проявить твёрдость как старший брат, взял меня за шиворот, потащил домой. А я вырвался. У самой дороги. Выбежал на проезжую часть, пьяный. И орал. Орал, что не хочу возвращаться в дом, где меня не ждут и никто не принимает, не любит, где всё подчинено чёртовому культу чёртового Авеля. Что лучше сдохну, чем пойду туда… Мне приходится сглотнуть от той тяжести, которая опускается на грудь. Я никогда не говорил вслух о своих чувствах, и это оказывается тяжелее, чем предполагалось. Меня буквально душит от воспоминаний, глаза противно щиплет от слёз. — Он, не задумываясь, шагнул за мной на проезжую часть… — С болью выдыхаю. — Я побежал, издеваясь над ним и размахивая руками. Побежал. Глупый сопляк… Обернулся: вжух! Глухой хлопок. Будто спичкой чиркнули. Вспышка, удар, и его больше нет. Нет этого занудного Авеля, от которого мне всегда хотелось избавиться. — Боль в груди нарастает, и я с трудом делаю вдох. — Его нет, а мне… не стало легче. Только хуже. Ещё и родители… Они могли возненавидеть меня, наорать, наказать, поставить на мне крест. Но… они никак не отреагировали! Неужели они не видели моей вины? Я не понимал, за что они продолжают меня любить и терпеть? Почему молча всё сносят? Тогда я сорвался с цепи… Лэйн гладит меня, прижимается сильнее, и я слышу, как учащается её дыхание. Я закрываю глаза в попытке ни за что не пустить на волю жалкие слёзы как тогда возле мёртвого тела брата на дороге в ту роковую ночь, я его обнимал мёртвого и так громко навзрыд плакал, я ещё никогда в жизни так не ревел. Но они всё равно солёная влага прорываются сейчас опять, сквозь мои веки. — Я делал непостижимые вещи, чтобы они меня наконец заметили. Мне нужен был их гнев. Нужно было их внимание. Но даже после смерти брата родители были увлечены Авелем больше всего остального. Памятник ему, походы на могилу, фотографии по всему дому! Я не знал, что ещё такого сделать, чтобы они подняли на меня свои лица и посмотрели мне в глаза. Мать, выручая меня из тюрьмы, даже слова плохого мне не сказала. Будто всё нормально. Всё тихо. «Хочешь съехать из дома? Пожалуйста. Только скажи отцу, сколько тебе нужно денег, и он даст». Я замолкаю и уже про себя спрашиваю: «Почему она просто не могла меня обнять и сказать, что любит? Почему это было так сложно для неё? Неужели, никто все эти годы не видел, что я совсем один? Что у меня никого нет…» — А я дорожу только воспоминаниями. — Срывающимся голосом говорит Лэйн. Её пальчики с длинными, ровными ноготками впиваются в мою кожу. Она и сама будто съеживается, становится меньше. — Кроме них у меня ничего нет. — А дом? Семья? Она заметно напрягается. Долго молчит, а потом едва слышно произносит: — С этим у меня очень сложно. Вокруг роскошь, достаток. Пожалуй, у меня есть всё… Но воспоминания о друзьях — мое единственное настоящее, ценное богатство. Лэйн больше не говорит ни слова. Мы молчим. Что-то неуловимое витает в воздухе, что-то удивительным образом меняется в наших отношениях. Между нами устанавливается что-то вроде перемирия. Понимания. Доверия… Я поделился, и мне стало легче. Меня выслушали, и я словно отпустил часть своей боли. Мне хорошо. Я лежу, держа девушку в своих объятиях, и отчаянно пытаюсь придумать предлог, чтобы не отпускать её от себя хотя бы ещё несколько минут. И дело даже не в сексе, который непременно спас бы ситуацию и помог мне удержать её подольше. Мне хочется вот так — обнять и молчать. Лежать и просто слушать тишину. Музыку. Её смех. Смотреть вместе фильмы. Мне хочется просто, чтобы никто нам не мешал. Я мечтаю побыть с ней ещё немного. Но, как назло, звонит проклятый телефон.***
𝗣𝗢𝗩 Лэйн
— Когда вас ждать домой, Лэйн? — Вместо приветствия спрашивает меня Натали. — Мне нужно уйти на пару часов. — Добрый день. — Отвечаю я. Сильнее прижимаю смартфон к уху, чтобы отрывки фраз не были слышны лежащему рядом Каину. — Я скоро буду… — Хорошо, жду. Она бросает трубку, и прежде, чем посмотреть на блондина, я долго пялюсь в тёмный экран. — Кто там? Мамочка тебя потеряла? — Спрашивает парень. Он приподнимается, тянется к лежащей на тумбочке пачке, достает одну сигарету и сжимает её между пальцев. — Нет. — Убираю телефон обратно в карман юбки. — Наша домработница… Так, ерунда. Нужно приехать домой, уладить кое-какие дела. К моему удивлению, Каин не прикуривает сигарету. Вертит её в руках, затем подносит к носу и просто нюхает. Неторопливо втягивает ноздрями аромат табака. — Я отвезу тебя. — Наконец, говорит он. — Не нужно. Уеду на такси. — Я тебя отвезу. — Он откидывает одеяло и встает. Пока он ходит по комнате совершенно голый и, не стесняясь, наклоняется, подбирает шмотки и надевает их на себя, я лежу, вцепившись пальцами в край одеяла, и наблюдаю за его красивым телом со спрятанными под бледной кожей упругими мышцами. У меня нет сил, ни вдохнуть, ни пошевелиться. А его, кажется, ничто и не смущает. Этот парень не привык прятаться, и ему нравится, когда на него вот так смотрят. — На чем ты меня отвезешь? — Интересуюсь я. — Ведь наши мотоциклы остались возле клуба. — На такси. — Легко отвечает блондин. И мне не удается сдержать улыбку. Когда он скрывается в гостиной, я подскакиваю и начинаю лихорадочно собирать свои шмотки. А где лифчик? Где трусы? Где мое белье? — Эй. Я оборачиваюсь. — Твоё? — Каин разворачивает в руках тонкий хлопок. Чёрт! — Мое! — Прикрываю наготу блузкой. — Держи. — Подкидывает в воздух, зная, что для того, чтобы поймать трусы, мне придется поднять руки вверх. И громко присвистывает, бросая хитрый взгляд на мое обнажённое тело. — Спасибо. — Покраснев, ловлю белье и прижимаю к себе. Жду, когда он отвернется, но Каин наклоняется плечом на дверной косяк и с удовольствием готовится насладиться зрелищем. — Отвернись! — Прошу. — Милая, что я там не видел? — Всё равно отвернись! — рычу. Каин с неохотой поворачивает голову вправо. Я быстренько швыряю блузку на кровать, сначала надеваю трусики, затем бюстгальтер, а когда начинаю его застегивать вдруг замечаю, что этот подлец наблюдает за мной в зеркало. — Ах, ты…! — С досады топаю ногой. — У тебя красивая задница, гаргулья! — Ты вообще видел гаргулью? Хоть когда-нибудь? — Спрашиваю я, натягивая блузку. — Они же страшные! — А ты себя видела, когда злишься? — Усмехается Каин. — Ты так сексуально оскаливаешься! — Неправда! — И тоже на вид каменная, а коснешься — нет, живая, горячая. Поправив юбку, замечаю, что он стоит уже очень близко ко мне. Выпрямляюсь и сглатываю. Смотрит мне в лицо. Облизывает свои идеальные губы. Будто хочет меня поцеловать. — Ты вызвал такси? — Интересуюсь. Мой голос звучит пискляво. — Через приложение. Сейчас приедет. Минут через пять. — Он словно прикидывает, на что нам хватит этих пяти минут. — Отлично. — Говорю тихо и прочищаю горло. Интересно, что будет значить, если он меня поцелует? Он ведь не обязан этого делать. То, что мы занимались сексом, ничего не означает. Каин мне ничего не должен, и я не стану вешаться на него или ревновать к другим девицам. Ну, было и было. Мне понравилось. Всего-то и делов. Ничего особенного. — Отлично. — Повторяет за мной Каин. Наклоняется и целует как раз в тот момент, когда мое сердце почти перестает биться от волнения. Вж-вжух! И оно заводится, как мощный мотор — моментально. Быстро набирает обороты и стучит уже на предельных скоростях, целиком и полностью объятое живым пламенем страсти. Мы целуемся, и ни один из нас не знает, что значит этот поцелуй для другого. Мы сливаемся в чистом и искреннем порыве. Так правильно. Так надо. И это самое верное, что только может быть. Вот и всё. — Так, значит, ты здесь живёшь? — Спрашивает Каин, когда минут через сорок такси останавливается на дороге возле моего дома. Он специально выходит, чтобы открыть мне дверцу. Он подает руку — чёрт подери, руку! И я обхватываю его ладонь, покидая салон. — Да. — Пытаюсь улыбнуться. Каин присвистывает, оглядывая здание, ставшее для меня однажды и тюрьмой, и самой изощрённой пыточной на долгие пять лет. — Может, мне тебя подождать? — он всё ещё не выпускает мою руку из своей, поэтому мне приходится повернуться и посмотреть ему в глаза. — Потом вместе поедем в клуб? Я смотрю на его открытое лицо, и мне жутко хочется ещё раз поцеловать эти губы. Хочется касаться его кожи, держать его за руку, плавиться в его объятиях. Целовать Каина Сноу становится такой же естественной необходимостью, как дышать воздухом. И это плохо, потому что мне нельзя сейчас привыкать к кому-то. Нельзя привязываться. Это опасно — в первую очередь для него самого. Сам того не подозревая, этот парень становится невольной мишенью. А я этого не хочу. — Ладно. Мне пора. — Осторожно выдергиваю руку. Вижу по его глазам, что он хочет поцеловать меня на прощание, но нам нельзя этого делать. По крайней мере, не здесь, где нас могут увидеть. — До вечера? — Спрашивает Каин. Его взгляд отрывается от моего лица и скользит по окнам дома. Он словно чувствует мое беспокойство и понимает, с чем оно связано. А я в этот момент перевожу взгляд в другую сторону и оглядываю улицу. Мне начинает казаться, что за нами оттуда кто-то наблюдает, но я никого не вижу. — До вечера. — Говорю. Опускаю глаза, разворачиваюсь и иду к дому. Нащупываю ключ, достаю его из кармана, вставляю в замочную скважину, поворачиваю. Слышится глухой щелчок. — Лэйн? — Да? — Я оборачиваюсь. Каин уже из такси машет мне рукой. Сдержанно улыбнувшись, поднимаю ладонь. Машина трогается с места, я провожаю её взглядом, а затем ещё раз обвожу глазами улицу. Я чувствую опасность, чувствую чей-то взгляд, и по моей спине струится холодный пот. — Кто-то приходил в мое отсутствие? — С порога задаю Натали вопрос. Женщина, тяжёло вздохнув, опускает руки: — Да. Тот, о ком вы меня предупреждали. — Пытался открыть своим ключом? Она кивает: — Не смог и стал стучаться. — Долго барабанил? — Минут десять. Кажется, он был пьян. Если бы стал орать, я бы вызвала полицию, но он только пару раз пнул дверь, потом успокоился и ушёл. — Отлично. — Выдыхаю я с облегчением. — Что делать, если он ещё вернётся, Лэйн? — В её взгляде написан испуг. — Я постараюсь решить этот вопрос. Даже не представляю, как, но должна решить.***
Я просматриваю записи Натали, сидя у его кровати. Сиделка обычно тщательно записывает жизненные показатели, температуру, реакции, а также всё манипуляции, которые проводит с больным. Интересно, если бы она знала, что представляет из себя этот человек на самом деле, то её сухие фразы в этом отчёте хоть как-то окрасились бы эмоционально? Наверное, нет. Медицина предполагает чёткость и взвешенность, и это даже хорошо. Мне тоже понадобится хладнокровие, когда придёт час расплаты. — Ну, как ты? — Я отрываю глаза от записей, убираю журнал на столик и впиваюсь в него ледяным взглядом. — Как настроение? Его зрачки суживаются. Вот и вся реакция, на какую он теперь способен. — Все ждут улучшений. — Я поднимаю его руку и отпускаю. Она тяжёло падает обратно на кровать. — Хм. Если твой верный пес Майкл приведёт своего врача, у нас будут сложности. А это значит, что нам стоит поспешить. Я медленно оглядываю его беспомощное тело, скольжу глазами по острому кадыку, по покрывшимся легкой чернотой щекам, по морщинкам на лице и невольно думаю о том, что, наверное, этот мужчина страдает от того, что не может ухаживать за собой как прежде. Теперь от него пахнет медикаментами и потом, а не дорогим одеколоном, а если не следить, то очень быстро завоняет мочой и экскрементами. Разумеется, он не мог предвидеть этого. Даже не допускал подобного в мыслях. Думал, что его власть надо мной всегда будет безгранична. Слепо верил в свое могущество. И просчитался. — Рассказать тебе, чем я живу? Мужчина лежит, не шелохнувшись, а мне страшно положить руку на его грудь, чтобы проверить, бьется ли его сердце быстрее обычного. Он беспомощен, а мне всё ещё страшно, что он может встать или даже просто заговорить со мной. Конечно, я хочу этого. Наверное, я даже получу удовлетворение, если он вдруг скажет, как сильно ненавидит меня. Но ещё сильнее я боюсь, что просто вновь услышу его голос. — Никаких подробностей, папочка. Не-а. Только самое главное и интересное: я больше не твоя собственность, представляешь? Теперь я сама распоряжаюсь своим телом и своим свободным временем. Так, как захочу. — Я прикрываю глаза, вспоминая губы и руки Каина на своем теле, и у меня перехватывает дыхание. На секунду вдруг накатывает такая волна тоски, что я чуть не всхлипываю. Приходится сдержаться. С трудом. Мне нельзя показывать ему свою слабость. Он не может иметь надо мной власть сейчас, когда лежит тут парализованный. Не может больше причинить мне вред. — Ещё когда всё случилось, полгода назад… — Я открываю глаза и перевожу дух. Возвращаю взгляд на его бледное лицо. — Когда ты лежал в коме, я хотела всё бросить и убежать. Но ты нашёл бы другую куклу, так ведь? И я поняла, что не хочу такой участи для кого-то ещё. А когда ты пришёл в себя, мне стало ещё страшнее, потому что всё могло вернуться. Если бы не этот подарок судьбы — твой паралич. Его глаза мечутся по мне, и у меня не получается не улыбаться. — Тогда я поняла, что это мой шанс. Нас просто поменяли местами. И я обошлась с твоей женой так, как ты всегда обходился с ней. Я обошлась с тобой так же, как ты всегда обходился со мной. Я стала тобой, представляешь? Само обаяние. Сама невинность. Меня все жалели, мне все предлагали помощь. И никто не догадывался, какое чудовище скрывается внутри. Даже мой мозгоправ. Молчишь? Молчи. Да, благодаря тебе мне теперь приходится тратить свою молодость на походы к психологу. Зато я знаю цену боли. И ты узнаешь. Я никогда не говорила ему, кто это делал со мной. Да ему и плевать. Врачам точно также плевать, как было плевать на меня всем вокруг. Он никому не скажет, да я и не хочу этого. Теперь. Мне не нужно, чтобы кто-то вмешивался, мы ведь с тобой сами разберёмся. Знаешь, а ведь он читает по мне психологию жертвы, как по учебнику. Наверное, ты её тоже изучал? Да? Мы долго смотрим друг на друга, и я улыбаюсь. Достаю из шкафа плеер, подключаю наушники. Выставляю максимальную громкость и врубаю подборку зубодробительного тяжёлого рока. Наклоняюсь и устраиваю наушники на его ушах. — Вот так. Нравится? Всего три часа. Потерпи. Это не сравнится с тем, что ты делал со мной, но всё равно приятно. Мне, разумеется.***
Большой дом тринадцатилетней детдомовке показался сказочным замком. Добрый дядя, пытающийся завоевать расположение искрометными шутками, милая тётя, показавшая мне мою комнату на третьем этаже, вид из окна на город, парк, бассейн и на гектары чужой элитной недвижимости — всё в моей новой жизни поражало воображение. Мои приёмные родители оказались людьми обеспеченными и весьма уважаемыми. Инна — бывшая фотомодель, уставшая от светской жизни и с удовольствием занимающаяся хозяйством, и Джеймс — основатель успешного предприятия по производству экологически чистых продуктов, а также владелец коммерческой недвижимости в центре. Пока жена занималась домом и встречалась с подругами, хозяин дома вёл бизнес и мотался с командировками по разным странам. Меня сразу определили в частную школу для деток богатых родителей. Отмыли, одели, начали обучать манерам. Не то, чтобы я сопротивлялась, но старалась держаться отстранённо — чтобы не привязываться и иметь возможность свалить обратно. Но в душу мне никто и не лез, слава богу. Мачеха даже проявляла некоторую холодность, что было как раз нормально, ведь с такими, как я, всегда нужно быть настороже. А вот мой новый отец охотно интересовался моими делами, болтал со мной за ужином, возил с собой на работу, показывал офис и с удовольствием знакомил с сотрудниками. Этот человек всегда был добродушен и открыт. Всегда готов был к диалогу на любые волнующие темы, всегда готов был решить все мои проблемы. Но очень быстро я стала замечать, что при всей наружной мягкости внутри у него кроется резкий нрав. Перечить ему не стоило, Мистер Джеймс моментально становился жестоким и грубым. Если сказал, что такая одежда мне не подходит, значит, нужно было слушаться и надевать, что дают. Зато и отходил он быстро: извинялся, вел в кафе, угощал мороженым, давал денег на карманные расходы. Этот мужчина в короткие сроки окружил меня заботой и вниманием, он живо интересовался моими школьными успехами, подолгу мог рассказывать о каждой книге из своей огромной домашней библиотеки, лично следил за моим распорядком дня и внешним видом — к слову, делал всё, что надлежало делать заботливому отцу. И поначалу мне это настолько нравилось, что я и не замечала, что его жена почему-то относится ко мне с отчуждением и даже неприязнью. Подумаешь, не ходит с нами на воскресные прогулки. Подумаешь, не составляет компанию во время походов в парк. Подумаешь, молчит за столом во время ужина. Мало ли, сдержанный человек, холодный? Но очень скоро я поняла, что Инна терпит меня из-за своего мужа, а точнее из-за его маленьких пристрастий и необходимости дать им выход. Всё начиналось почти с невинных прикосновений. Так он готовил меня к будущему насилию. Крепче обнимал на прогулке или вдруг гладил по щеке, поощряя за хорошие оценки. Или внезапно дольше положенного держал свою ладонь на моей пояснице. «Ты мне дорога, Лэйн» — с придыханием говорил он. Водил в парки на аттракционы, закармливал сладостями в кафе, баловал покупками в магазинах. А однажды предложил померить платье в магазине и заглянул в примерочную как раз в тот момент, когда я только сняла свою одежду. «Давай, надевай, Лэйн. — Он и не собирался отводить взгляд, заметив мой испуг, — тебе очень пойдет». А потом он «случайно» врывался ко мне в ванную несколько раз. «Не стесняйся Лэйн, я же твой папа». За каждое прикосновение Джеймс вознаграждал меня походом в кино, шоколадом и деньгами. «У тебя будет всё, Лэйн» — обещал он, улыбаясь. Дарил духи, косметику, вещи, даже купил мне самый дорого телефон последней марки, с которого почему-то никак не получалось позвонить в интернат — добрый усыновитель установил на него ограничение связи. Я чувствовала возрастающее напряжение и неприятие, но поговорить тогда мне было не с кем. Да и вряд ли бы кто-то поверил, что этот общительный, высокий, добрый мужчина, отлично ладящий с детьми, хочет от меня каких-то взрослых отношений. В то время, как его намеки становились всё более непрозрачными. — Ты уже была с мальчиками, Лэйн? — Спросил он как-то раз, когда вывез меня на рыбалку в свой охотничий домик на берегу реки. — Что? — Помнится, я тогда покраснела, как помидор. — Не бойся, можешь сказать мне. Ты спала с парнями? — Нет… Конечно, я слышала про всякие такие дела: девочки и мальчики в моем возрасте уже встречались друг с другом, но у меня и мыслей не было о чем-то подобном. Как он мог такое подозревать? Или что, собирался прочесть мне отеческую лекцию-наставление? Уберечь от ошибок? Не знаю, но мне тогда было жутко неловко, ведь я была невинным ребёнком. — Тебе нужно набираться опыта с кем-то, кому ты доверяешь. — Серьёзно сказал Джеймс, наклонившись ближе. Мы сидели на берегу плечом друг к другу, и он помогал мне управляться с удочкой. — Вот так. Да. Подтягивай на себя. К вечеру я думала, что неловкий разговор уже забылся, но за ужином Джеймс вдруг сказал, внимательно глядя мне в глаза: — Я люблю тебя, Лэйн. Нам нужно налаживать наши взаимоотношения. Я хочу быть тебе другом. — Хорошо. — Ответила я, не зная, какую дружбу он подразумевает под этим. И мужчина довольно улыбнулся. А посреди ночи я вдруг проснулась от того, что кто-то тяжёло дышит мне в ухо. Что случилось? Кто-то проник в домик? Здесь кто-то посторонний? Но, подскочив и резко повернувшись, я увидела лежащего рядом Джеймса. — Тихо. Тс-с… — Прошептал он. И тут в лунном свете, мягко рассеивавшем темноту комнаты, я увидела, что он делал: ласкал себя рукой, приспустив штаны. — Всё хорошо. Смотри. — Хрипло проговорил мужчина. — Я просто делаю себе приятно. Я обмерла от ужаса. Была парализована от страха, стыда и онемения. О ненависти к нему тогда даже речи не шло. Я просто не понимала, что происходит, и как на это нужно реагировать. — Смотри. Смотри. — Тихо повторял он. — Дай сюда свою руку. Потрогай его, не бойся. Его нельзя было ослушаться. Он уже «прикормил» меня. Сделал всё, чтобы я ему верила, чтобы была благодарна, чтобы любое его действие воспринимала как данность. — Не бойся, положи её сюда. Охваченная чувством безысходности, я подчинилась. Теперь наша «дружба» стала ещё крепче. Джеймс кружил вокруг меня голодным волком, а я лишь затихала при виде него и ужасно боялась оставаться с ним наедине. Инна всё понимала, она всё видела, но не задавала вопросов. Когда я, сославшись на плохое самочувствие, отказалась ехать в охотничий домик через неделю, она лишь с усмешкой фыркнула. «Знаю я тебя, шлюшка» — говорил её взгляд. — Свежий воздух лечит любые недомогания! — С этими словами отчим всё-таки вывел меня из дома и усадил в машину. Путь я провела, трясясь от страха. В таком же волнении проживала и всю рыбалку. С ужасом ждала того, что последует дальше. Да. Самым большим моим желанием было бы похоронить это навсегда в дебрях своей памяти, но я помню эту мерзость до сих пор. «Если не я, то кто? Иди сюда, это не больно, Лэйн. — Его слова до сих пор звенят эхом в моей голове. — Ты никому не нужна, кроме меня. Ты без меня никто. Только я тебя люблю. Мы попробуем вот так, и тебе понравится». «Нет, нет, нет» — шептала я, упорно натягивая трусики обратно и чуть не рыдала. Он не любил сопротивление. Зажал мне рот рукой и по-хозяйски погладил между ног, по моим щекам потекли горячие, горькие слёзы. — Вот молодец. Кукла моя. Вот молодец. — Он даже в постели продолжал играть роль заботливого папочки. Очень старался и сопровождал весь процесс комментариями. — Оп, потерпи, сейчас будет хорошо. А я чувствовала только омерзение что чувствовала позывы рвоты, грязь, боль и отсутствие воли. В оцепенении, будто со стороны, наблюдала за всем происходящим. — Если расскажешь кому-нибудь, вернёшься в детский дом. — Предупредил он, вставая на утро. А я только об этом и мечтала. Сбежать от человека, посягнувшего на мою невинность и чистоту, вернуться туда, где до меня никому и дела нет. Скрыться ото всех. Спрятаться. Забыться. Но очень скоро я поняла, что это было только начало. У него только разыгрывался аппетит. У Джеймса в запасе ещё было много грязных фантазий, которые ему не терпелось испробовать на хрупком детском, беззащитном, девичьем тельце. Он дарил мне новое белье и заставлял примерить, втихаря зажимал вечерами в ванной и больно тискал грудь, прижимался ширинкой к моей руке и часто дышал в ухо, стоило только его жене уйти в соседнюю комнату. Я совсем замкнулась, не спала, не ела, а когда засыпала — мне снились кошмары, я вскакивала вся в поту, дрожала и тихо плакала в подушку. Также боль всё чаще находила выход в странных рисунках и образах, которые я неосознанно переносила на бумагу. Будто хотела поделиться с кем-нибудь, но напрямую сказать не могла. И никто из учителей этого не замечал. — Ваш муж меня насилует. — Набравшись смелости, наконец, сказала я Инне. — Помогите мне, пожалуйста. Помогите, умоляю… — Слёзно и чуть ли не на коленях стала просить я. За что тут же получила от неё резкую пощечину. — Ты сама виновата! — Орала она. — Крутила перед ним своей задницей! Ты его соблазнила, а теперь хочешь засадить в тюрьму? Наглая эгоистка! Шлюха! Мне больше не с кем было поделиться, и я ещё сильнее закрылась в себе. Страх, стыд, чувство вины, ощущение того, что ты бесконечно грязная, — всё это ещё сильнее подталкивало меня к мысли о суициде. — Тебе никто не поможет, Лэйн. — нашептывал Джеймс, заявляясь в мою комнату посреди ночи. — Никто. Он спокойно открывал дверь: я её не запирала. Бесполезно было закрываться, ведь этот человек всё равно бы вывез меня в охотничий домик и сделал бы там всё, что ему хочется. Проще было не сопротивляться и дать то, зачем он пришёл. Скорее закончит и уйдет обратно. Поэтому я молча следовала его указаниям: встать, раздеться, опуститься на колени, открыть рот, лечь, раздвинуть колени. — А сегодня давай попробуем сзади. — Говорил он, не боясь, что в доме кто-то может его услышать. И я покорно выполняла все его команды. — Кукла моя. — Хвалил он, если ему нравилось. — Ты меня любишь? — Да, люблю. — Через силу цедила я, чувствуя приступ слёз. — Тебе нравится? — Да, папочка. Если вы спросите у жертв насилия, почему они не пытались что-то изменить в своем положении, то всё они ответят вам по-разному. «Мне не поверят», «скажут, сама виновата», «мне страшно» и так далее. Общим будет одно — равнодушие. Всеобщее, мать его, равнодушие. Многим матерям легче поверить в то, что ребёнок наговаривает на отчима, отца или родственника, чем принять эту ситуацию, защитить свое дитя и остаться в итоге одной. Обществу легче поверить, что женщина сама напросилась на насилие и секс, ведь она оделась вульгарно, чтобы казаться доступной. Общество найдет тысячи причин, чтобы не раскрывать глаза на такую простую истину. Поэтому в тот момент я просто чувствовала, что моя жизнь кончена. Мне некому было довериться, некуда было бежать. Я мечтала научиться давать отпор и понимала, что недостойна теперь какого-нибудь хорошего парня, который, может быть, меня когда-нибудь полюбит. Нет, я не смирилась, я просто затаилась, ожидая, что это прекратится само собой, но… так ведь не бывает, правда? Я пыталась позвонить в интернат со школьного телефона, но мне сказали, что Ян уже выпустился из учреждения. Больше мне не к кому было обратиться, поэтому я пошла прямиком к директору. Откровенный разговор со школьной директрисой не привел к желаемому результату. «Как так? Благодетель и меценат насилует ребёнка! Ах, ты неблагодарная детдомовка!» — вот и весь разговор. И никто так и не узнал, что Джеймс, уладив этот конфликт и забрав свою приёмную дочь домой, жестоко избил её тогда. — Хочешь вернуться в детдом, ЛЭЙН? Да я тебя там купил! Возвращайся, и тебя продадут кому похуже! Пустят по кругу! — Орал он, пиная меня в живот. А уже через полчаса целовал, ласково просил раздвинуть ножки и засовывал в меня свои мерзкие пальцы. — Садись сверху. Наклонись. Давай, кукла, работай, сделай приятное папочке. Я так привыкла к его приказам, что уже сама заранее знала, что нужно делать, чтобы он остался доволен. — Я буду любить тебя долго и верно, — обещал приёмный папаша в душной темноте моей детской комнаты. А я молилась лишь о том, чтобы сдохнуть поскорее. Вскоре меня перевели на домашнее обучение. Я даже не пыталась жаловаться приходящим учителям: знала, что за те деньги, которые платит им он, они будут молчать даже об массово убиенных младенцах. Не пыталась я больше связываться и с внешним миром. Телефон мне не давали, а прислуге и охранникам на воротах было приказано со мной не разговаривать. Инна тоже уже не делала вид, что играет роль доброй мамочки. Она просто не замечала меня. Как я узнала, с Джеймсом у них был взаимовыгодный союз. Он получал с её помощью возможность удочерить сиротку, а Инна, обеспечив ему ширму-прикрытие, получала деньги, которые регулярно отсылала своей матери, воспитывавшей её сына от первого брака. Я иногда и сама видела этого мальчишку. Сэм. Обычно он подходил к воротам, когда Джеймса не было дома. Рослый парнишка, на пару лет старше меня, хорошо одетый, но вечно непричесанный. Я старалась смотреть в окно так, чтобы Сэм не заметил, но он всегда смотрел прямо на меня. В его глазах были ненависть и зависть. Он не понимал, почему мать не может впустить его в дом. Почему лишь выносит ему деньги и дорогие гостинцы. Наверное, ему было не понять, почему вся эта роскошь достается какой-то детдомовке, а не ему. И мне было жаль, что он ничего не знает о том, как мне «повезло» оказаться в этом доме. Я слышала, как временами Инна с мужем ругались из-за Сэма. Джеймс не хотел видеть в доме её избалованного сына, который тратит всё его деньги на выпивку и наркотики, а Инна обзывала меня подстилкой, наличие которой в доме только из-за сына и терпит. Да, у этих двоих были странные отношения. И всё, что я могла понять, так это то, что им обоим этот союз был крайне удобен. Сбежать у меня получилось только однажды. Через пару месяцев, воспользовавшись тем, что охранник отвлекся, я выбежала на улицу. Нет, я не побежала в полицию, не обратилась к соседям. Я поехала в интернат, чтобы узнать, где теперь живет Ян. Меня поймали прямо там. Джеймс вывел меня за шкирку прямо из кабинета директора. — Если ты ещё раз сбежишь, твой друг-сучонок умрёт. — Прошипел он. — И твоя мать умрёт, и все, кого ты любишь, поняла? Я убью всех, а потом найду тебя и тоже убью. Ты сдохнешь, а я найду тебе симпатичную замену. Ты без меня никто, запомни, Лэйн. Он бил меня, унижал, а затем обещал, что будет любить долго и верно. Он показывал мне порно на компьютере, а потом связывал и делал со мной то же самое, что вытворяли люди на этой пленке. Он жестоко насиловал меня, лишая детства и веры в людей. И всегда приказывал смотреть ему в глаза. Со временем к моей замкнутости добавились агрессия и цинизм. Я изучала своего мучителя, искала слабые звенья в его характере, всё больше убеждалась в том, что способна прекратить всё это. Любым способом. Когда-нибудь. Нужно только выбрать момент. Себя убить у меня не хватило решимости, но однажды мне даже удалось приставить нож к горлу Джеймса. Он вывернул мне кисть, выхватил его и прислонил лезвием к моей шее. А потом долго насиловал, придавливая холодный металл всё плотнее к тому месту, где под моей кожей билась упругая венка. — Ты любишь меня, кукла. Поэтому ты здесь. Ты моя, Лэйн… — пыхтел он, наблюдая, как краснеет кожа на моей шее под холодным лезвием. Его заводили мои слёзы. Они давали ему больше сил. И я понимала, что не убегу. Что не могу поставить жизнь Яна или своей непутевой мамы под угрозу. Всё это повторялось ещё много-много раз. Снова и снова. Бесконечно. Наверное, такие моменты должны исчисляться не годами, а целыми жизнями. Прежде, чем я твёрдо решила убить Джеймса, прошло долгих четыре года-вечности и моих бесконечных попыток сделать так, чтобы чудовище мне, наконец-то, полностью доверилось.***
— Да? — Я отвечаю на звонок, словно пробудившись от долгого сна. Натали уже в доме, она в дальней комнате — ухаживает за мужчиной. На улице уже смеркается, а я всё также сижу на диване посреди гостиной и гипнотизирую взглядом пустой камин. Перед тем, как утонуть в воспоминаниях, я пыталась посчитать, сколько месяцев не заходила в ту самую комнату на третьем этаже. И гадала, что же со мной будет, если войду туда снова. — Привет, Киса. — Смеется голос Каина. Он как глоток свежего воздуха в духоте вечернего города. — А, это ты… — Мое лицо невольно захватывает глупая улыбка. Этот парень — он как из другой жизни, которой не должно существовать в моей одинокой вселенной. — Ты не пришла сегодня, Лэйн. Всё нормально? — Прости. — Я оглядываю пустую гостиную. — Была занята… — А сейчас ты свободна? Выгляни в окно. Я встаю и подхожу к окну. Отодвигаю плотную штору. Теперь, когда старого забора нет, и ничто не напоминает о стенах, которые казались мне когда-то непреодолимым препятствием, вся улица передо мной как на ладони. Я вижу Каина, сидящего на байке, и улыбаюсь. Фара бросает свет на асфальт и выхватывает из темноты припаркованный рядом Ducati. — Как ты умудрился? — Улыбаюсь я. — И мой мотоцикл притаранил, и свой. — А, может, я немного волшебник? — Усмехается он. — Выходи, давай! Я сбрасываю звонок, накидываю куртку и бегу к выходу. Запираю дверь и окунаюсь в вечернюю прохладу. Каин пересаживается с моей Honda на свой байк и добавляет газу, дразня меня. — Погоняем? — Предлагает парень, надевая шлем. — Вряд ли ты за мной угонишься. — Смеюсь я, принимая вызов. У меня был лучший учитель в мире. Каин Сноу замучается глотать за мной пыль. — Вперёд, гаргулья! — Бросает он, срывая мотоцикл с места. Я делаю то же самое, и мы летим по ленте дороги, обгоняя друг друга и позволяя ветру обнимать нас со всех сторон. Скорость очень быстро даёт мне знакомое облегчение. Вот именно так я каталась каждый вечер и каждую ночь, едва купила этот байк. Мне тогда казалось, что моему прошлому ни за что меня не догнать. — Э-гей! — Сигналит мне Каин. И показывает палец вверх. — Да-а-а! — От счастья визжу я. Мы летим вперёд, не ощущая груза проблем, и я снова это чувствую: никаких бед просто не существует, всё начинается сначала прямо сейчас!
