Raven Cry

«Не может человек по-настоящему разделить чужое горе, которое не видит собственными глазами.»

– Альбер Камю, «Чума»

      Ким Сынмин всегда верил в чудо. В детстве даже больше, когда каждую ночь родители рассказывали ему об эре процветания, которую сами не застали. Истории переходили от одного поколения к другому, пока реальность незнакомого прошлого не размылась, став всего лишь преданием. Он внимал сказкам о бороздящих моря кораблях, когда те еще не вышли из берегов, погубив целые города, о животных, чьи образы видел только в редких, едва уцелевших книгах, о реках, несущих с собой богатый урожай, а не отравляющую соль. Ему снилось, что однажды мир предстанет пред ним таким же – освобожденным от страха перед голодом, жаждой, болезнью и смертью. Когда родителей не стало из-за распространившегося по планете вируса – как будто мало им было совершенно не пригодной для питья воды, с каждым годом затопляющей все большие массивы суши, – вера его пошатнулась. Сложно мечтать о хорошем, когда все вокруг разваливается на части, но крохотная надежда о том, что лучшие времена однажды наступят, все еще теплилась в нем.       Стук топора отчетливо слышен сквозь тонкие стены покосившегося бревенчатого домика, давно покрывшегося слоем мерзкой, вонючей плесени. Сынмин откашливает осевшую в легких влагу и шмыгает носом, дергая головой, когда особенно громкий звук снаружи перекрывает шипение радиоприемника. Привстает с пыльного продавленного дивана и открывает окно нараспашку, прежде чем выкрикнуть:       – Долго еще шуметь будешь?        – В отличие от тебя я не грею зад на постели, а занимаюсь полезным делом, – за бурчанием следует еще один глухой удар. Сынмин кривится, расслышав в нем хруст костей. – Этот заяц прокормит нас еще неделю. А что ты нашел со своей тарахтелкой?       – Способ тебя прикончить, – огрызается он, смахивая клочки грязи с набухшего и потемневшего от времени подоконника. – Я уже говорил, что сигнал поймать непросто.       – Брось эту штуку и помоги мне.       – Сам разберешься, – Сынмин захлопывает окно и возвращается на свое насиженное место. Радиоприемник все еще тихо фырчит, будто глумится, отказываясь дать ему то самое чудо – благодатный зов живого человека.       Делить кров с Ли Минхо вполне сносно. Тот ни на что не жалуется, хотя ноющие от вечной сырости колени изрядно его раздражают. Он исправно уходит каждое утро на поиски пропитания и порой даже приносит, помимо ягод, листьев и кореньев, тушку бедного животного, забредшего в чащу в поисках источника пресной воды. С тех пор, как моря затопили все прибрежные города и повернули реки вспять, отравив их солью, она стала роскошью, сокровищем, что невозможно отыскать. Какая ирония – жить в мире, полном воды, что губит все сущее.       Минхо нашел способ дистиллировать для них воду, выпаривая пригодный для питья пар из едкой жидкости, набранной из реки, что протекает неподалеку от их пристанища. Процесс долгий, но действенный. Хватает только на питье, но они уже привыкли к ванным процедурам в соленом водоеме и стянутой после этого коже. Когда каждый день борешься со смертью, не так задумываешься о том, как выглядишь. Так же смирились и с необходимостью делить постель – диван в домишке всего один, узкий, едва умещающий двоих. Минхо угрожает, что однажды заставит Сынмина спать у двери, чтобы не мешался, но это все пустое. Больше брюзжит, чем кусается, и то больше для вида. Несмотря на всю свою колючесть, каждую ночь он прижимается спиной к чужой, и спать не так уж холодно – и не так одиноко, но, пожалуй, ни один не скажет об этом вслух.       Сынмин щурится от яркого солнца, что в столь студеную пору больше дразнит, чем греет, подмечает за окном вывешенные одинокую тушку освежеванного худосочного зайца и его шкурку, что пойдет на накидку или покрывало, коими им должно запастись, чтобы пережить эту зиму. Много лет назад, когда ледники начали таять, никто не беспокоился, кроме экологов и отдельных влиятельных личностей, которые кричали о необходимости спасения планеты исключительно из стремления создать имидж человека неравнодушного. За ошибки отцов расплачиваться приходится детям – порочный круг, в котором человечество пребывает с самого начала времен. Глобальное потепление, о котором благополучно забывали в угоду своей алчности, значительно повысило температуру воздуха, превратив и без того жаркое лето в невыносимое пекло, но более прохладная зима неизменно приносила недостаток и без того скудной пищи и тепла.       В чаще нелегко и не так уж безопасно – любое животное, редкий в этих краях гость, может быть переносчиком вируса. IHF2246, или ледниковая геморрагическая лихорадка, или просто «ледник», как принято называть болезнь в народе, унесла с собой миллионы душ и буйствует до сих пор, заставляя бояться всего, что движется. Она погубила родителей Сынмина и превратила городишко, в котором они с Минхо жили, в заброшенные руины, сейчас наверняка уже затопленные прибывшей толщей морской воды. Им всегда твердили, что растаявшие из-за повышения температуры ледники выпустили древние вирусы, что, смешавшись, мутировали в недуг, от которого нет спасения. Минхо в эту чушь не верит. Он выражается немного иначе, каждый раз разражаясь потоком ругательств в сторону давно развалившихся правительств, но за нескончаемыми проклятиями, большую часть которых Сынмин пропускает мимо ушей, суть остается прежней. По его словам, вирус был специально подсажен, чтобы контролировать популяцию в загнивающем мире, поглощенном жаждой и смертью. Кто знает – может, так оно и есть. Нет желания думать о первоисточнике, когда все силы и время уходят на то, чтобы спасаться от последствий.       Дверь со смачным хлопком стучит о стену, и Сынмин поднимает голову, взглядом пытается передать все свое возмущение издевательством над бедным убежищем. Минхо вытирает грязным полотенцем испачканные в засохшей заячьей крови руки и обводит скучающим взглядом их дом с потрескавшимися стенами и протекающей крышей. С нескрываемым скепсисом поглядывает на старый радиоприемник – единственный предмет, за который держится Сынмин в надежде отыскать цивилизацию.       – Нашел что-нибудь? – спрашивает он больше по привычке, чем из искреннего любопытства, предвосхищая ответ. В конце концов это не его тянет в опасную неизвестность.       – Пока нет.       Несколько месяцев, проведенных в тщетных поисках сигнала. Сынмин неустанно ищет признаки жизни, верит, что они не одни. До сгущающихся грозовых облаков тревоги тяжело смириться с мыслью, что болезнь и голод стерли с лица земли абсолютно всех. Кто-то должен был остаться. Он знает и обязательно отыщет. Только бы успеть до зимы, что своей суровостью не пощадит ни их жилище, ни их самих.       В один день угнетающий своим постоянством треск радиоприемника прерывается механическим голосом, оповещающим:       – В... погода солнечная.       Сынмин вздрагивает, вперив взгляд в поцоканную технику. Вот оно – их спасение. Он нашел ту самую волну, и теперь не упустит ее. Даже если в конце их ждет только гибель, он хотя бы попытается отсрочить ее наступление.       – Ни за что, – говорит Минхо сдавленно, отвлеченный заготовкой дров. Кончается осень, и им нужно запастись источником тепла, пока не выпал снег и вся трухлявая древесина не размокла еще больше.       – Это наш единственный шанс на спасение, – возражает Сынмин, аккуратно трясет в воздухе рукой с зажатым в ней радиоприемником, боясь, что лишнее движение потеряет волну.       – Все еще надеешься, что эти пилигримы или кем бы они ни были в этой штуковине укажут тебе путь к цивилизации? – Минхо вытирает тыльной стороной ладони пот со лба и замахивается топором, раскалывая бревно напополам. Мелкие щепки разлетаются в стороны, и он щелкает языком, отряхивая штанины. – Оставь это.       – По крайней мере я не сдался, – он крепче сжимает технику подрагивающими пальцами. – Зима приближается, и животных, которых и так можно было пересчитать по пальцам одной руки, не осталось. Нам нечего есть.       – Мы запаслись травой.       – Она засохла.       – Добротные сухари, – хмыкает Минхо, пожимая плечами. Всем своим видом выражает равнодушие, и Сынмина это откровенно коробит. Нельзя так просто опустить руки и жить в глуши впроголодь, довольствуясь небогатым рационом из растений и редких полудохлых животных. – Еще есть коренья.       – И несварение, – Сынмин переводит взгляд на бутылки, уложенные в жестяные миски над костром. В одной из них вода из реки, соленая и губящая, во второй, соединенной с ней горлышком, скапливается пар, пресная вода, которую они могут пить без вреда организму, – их способ жить без убивающей все вокруг жажды. Единственная безопасная вещь, доступная им. Вот только на одной воде не проживешь, и сейчас им не помешает любой источник, что точно наполнит их животы без риска провести день в муках слабого тела.       – Это последнее, что меня волнует.       – Тебя вообще ничто не волнует, – Сынмин трет лицо устало – в своем нежелании что-то менять Минхо может перещеголять разве что его собственное стремление найти нечто лучшее.        – Как хорошо быть мной. Я, знаешь ли, достаточно дерьма прохавал за свою жизнь и... – Минхо прерывает себя, понимая, что сказал лишнее. Они никогда не делились своим прошлым, и он намерен держаться этих границ и дальше. Слишком много боли, которую проше скрыть, чем ковырять незаживающую рану. – Все, чего я хочу, – покоя. Если это значит, что я закончу здесь, питаясь одной травой, так тому и быть.       Минхо с места не сдвинуть – Сынмин это знает, потому оставляет разговор, хотя внутри все кипит ослепительным пламенем вновь ожившей надежды, на этот раз более крепкой, чем прежде. Он еще уговорит товарища – не может не попробовать, когда есть возможность выбраться из этой дыры и найти людей. Они не одни, и слабый сигнал есть тому подтверждение.       Он проводит дни и ночи у приемника, практически прижавшись к нему лицом. Пока Минхо отдыхает от поисков дичи, все чаще бесплодных из-за приближающихся холодов, и занимает себя уже давно решенным судоку в бумажной сводке новостей, именуемой, как рассказывали родители, газетой, Сынмин слушает прерывающийся голос, их личного мессию. Его режим сна летит к черту, и он засыпает на стуле, придвинутом почти вплотную к тумбе, на которую водружена бурчащая техника. Видит в дреме поселение, сокрытое от все прибывающей воды и вируса. Место, где они могут укрыться и наконец вздохнуть спокойно. Представляет общину – первых переселенцев, которые построят на пустом островке суши цивилизацию, что будет процветать – так, как в тех сказках, что слышал много лет назад.       Грубый толчок в плечо вырывает его из беспокойного сна, и Сынмин медленно открывает глаза, морщась от тупой боли в затекшей шее. Минхо второпях собирает их скромные пожитки в подранные сумки, не думает даже о том, чтобы сложить вещи аккуратно, и, поймав его сконфуженный взгляд, замирает.       – Море добралось до нас, – бросает он, стискивая в пальцах радиоприемник так сильно, что костяшки белеют. – Пора валить.       Этих слов достаточно, чтобы последние остатки приятного сновидения покинули Сынмина. Он подрывается с места, с глухим стенанием хватаясь за замлевшую ногу. Единственное, что может сдвинуть Ли Минхо с места, – неотвратимость бытия, которому он не хочет поддаваться, даже несмотря на показную безучастность ко всему происходящему. Вода точно не дойдет до их убежища завтра, но нельзя недооценивать природу и время – они всегда найдут способ обыграть наивность человеческую.       Сынмин погружает вещи в машину и выжидающе смотрит на Минхо, что заливает просроченный бензин в бак – хоть бы сработало. Товарищ несколько раз дергает за ключ, торопится, явно нервничает, как дикий зверь, попавший в западню. Транспорт кряхтит надрывно и наконец заводится. Они покидают свое убежище, успевшее впитать в себя горечь и извращенный уют постоянства сложившегося быта, без малейших сожалений. Здесь ничего боле не держит, и их ждет только одна дорога – на север, как можно дальше от воды.       Он держит работающий радиоприемник на коленях, следит за тем, чтобы сигнал не пропадал, и ворчание Минхо, чтобы он оставил технику в покое, настойчиво игнорирует. Раз они сумели поймать волну, источник ее происхождения – поселение, люди – не так уж далеко. Главное, чтобы добрались до него как можно скорее. Там безопасно, ведь зараженные точно не стали бы налаживать связь, слишком погруженные в собственный недуг.       Минхо резко тормозит, и радиоприемник укатывается в ноги, не прекращая вещать о погоде наступившего дня. Сынмин тянется за ним, открывает рот, чтобы съязвить о сомнительных навыках вождения другого, но подмечает упавшее дерево, что заграждает им путь.       – Надо толкать, – говорит Минхо, и он кивает согласно – иного выхода у них нет.        Дерево тяжелое, но, если поднапрячься, их сил хватит, чтобы сдвинуть его с места. Дождавшись кивка Минхо, он упирается ногами в землю, неустойчивую из-за повышенной влажности и бурных, неуправляемых грунтовых вод, отравленных солью. Вес упирается в плечо, но он с натужным стоном давит его в обратную сторону, вверх.       Вскрик, словно плач взволнованной птицы, нарушает тишину спокойной чащи. Сынмин хрипит от внезапно навалившейся на него тяжести ствола. Минхо кусает губы, срываясь на дрожащий, будто несмелый вздох, и он обращает на него взгляд, пытаясь понять, что тому помешало.       – Bce...нормально, – тянет Минхо, едва держит на собственном плече вес прелой древесины. Пытается вытащить ногу, застрявшую в образовавшейся в земле дыру, но на время бросает попытки освободиться. – Еще напряжемся.       С трудом им удается столкнуть бревно с их пути, и Минхо валится на сырую грязную землю, обессиленный. Сынмин подхватывает его под мышки и тащит в сторону, выуживая застрявшую ногу. Тот втягивает воздух сквозь зубы, сдерживая еще один болезненный вопль, и зажмуривается от напряжения.       Сынмин склоняется над ним и задирает штанину, щупая кожу, несмотря на протесты товарища. Особых повреждений не замечает, но Минхо рассыпается в проклятиях, стоит ему сжать лодыжку сильнее. Скорее всего, ушиб. По крайней мере он надеется, что только это.       – Нам нужен врач, – говорит Сынмин, смотря по сторонам. Стоит чем-то ногу обернуть, пока они не нашли помощь. – Не могу понять, сломано ли что-то.       – Никто нам не нужен, – отмахивается Минхо, дышит тяжело, стараясь не двигать ногой, чтобы приступ боли скорее прошел. – И так заживет.       – А вдруг сломано?       – Заживет.       Упрямый. Настолько, что так и тянет сорваться и дать ему кулаком по лицу, чтобы привести в чувства. Сынмин ставит чужую ногу в заляпанном грязью массивном ботинке себе на бедро и отрывает от штанины Минхо лоскут, которым оборачивает лодыжку. Сдерживает смешок, когда тот даже в такой ситуации жалуется, что у него и без того нет нормальной одежды, чтобы портить ее из-за бесполезных вещей. Все их запасы обезболивающего, что они прихватили с собой, бежав из родного города, и им стоит найти новое, если товарищ продолжит строить из себя героя и делать вид, что все в порядке.       Он помогает Минхо сесть обратно в машину. Тот кривится, когда приходится жать поврежденной ногой на педаль газа, но молчит, кусая губы, чтобы сдержать рвущийся наружу хрип. Возможно, травма серьезнее, чем они предполагают, но навскидку понять сложно.       На закате вдалеке показывается городишко. Не тот, чей сигнал ловит Сынмин, но этого достаточно, чтобы переждать ночь. Заброшенный, с покосившимися массивами зданий и дорожными знаками, вырванными из земли с корнем частыми ураганами, лишенный всякого намека на жизнь – то, что нужно. Пока рядом никого неизвестного нет, можно спать спокойно.       Одинокая церквушка выступает донельзя подходящим вариантом для ночлега. Место почитания Бога – того, кто давно оставил человечество, предоставив его самому себе. Сынмин проводит рукой по треснувшей стене, собирая подушечками пальцев древнюю известь. Он не верит, что кто-то на небе может решать их судьбы – если и может, то делает это с изысканной жестокостью. Хотя в моменты отчаяния некоторые ищут знак благословенный во всем, он к числу таких людей себя не причисляет – привык справляться собственными силами.       Минхо хромает до неустойчивого, скрипучего стула и с громким выдохом опускается на него, вытягивая поврежденную ногу. Выуживает из рюкзака их скудный паек – высушенное мясо оленя, что они берегли для самых голодных дней, оттого более ценного, и связку трав, пригодных для пищи. На лишние разговоры не отвлекается. Общаться особо не о чем, если только он не позволит Сынмину вновь расспрашивать его о лодыжке, да и отвлекаться от еды никогда не любил. Еда да вода сейчас – их единственное богатство, и стоит насладиться им вдоволь, прежде чем снова ждать подходящего случая. Вернее, надеяться, что он подвернется как можно скорее.       После ужина за неимением старой газеты с уже приевшимся судоку, что пришлось оставить в том доме, он тащит с подоконника длинного окна, уходящего почти под потолок, покрытый толстым слоем пыли набор шахмат. Мог бы просто лечь спать, но тупая боль в ноге не дает ему покоя. Некоторых фигур не хватает, и вместо них приходится разыскать по углам крошку обрушенного потолка, чтобы хоть как-то их заменить.        – Ты веришь в Бога? – спрашивает Сынмин, терпеливо дожидаясь, пока товарищ сделает ход. Играть с Минхо непросто. Тот не помнит половины правил и действует из чистой интуиции, но это не мешает ему перекрывать все его удачные ходы.       – Хуйня полная, – Минхо сбивает конем его пешку, и раздраженно ерзает на шатком стуле, когда фигуру поглощает чужая. Неудачный, бесполезный ход. Ему этот кусок извести еще мог бы пригодиться. Бросить его в голову Сынмину представляется заманчивой идеей.       Сынмин только кивает. Иного ответа от Минхо он и не ждал. Однако есть что-то такое в том, что они играют в светскую игру в месте, что столетиями было святым и куда приходили люди, чтобы утолить свои печали и отмолить грехи. Бог им не помог, с затаенным злорадством и искусственным прискорбием отмечает он про себя. В этом мире нет ни справедливости, ни того, кто якобы обеспечивал ее. Только страх за собственное ничтожество, не так уж стоящее того, чтобы существовать, но все равно созидающее, борющееся за жалкое влачение там, где оно смысла не особо имеет.       Товарищ быстро устает от монотонной, требующей сосредоточенности, которую после напряженного дня найти нелегко, игры, и это заметно по тому, насколько непродуманными и поспешными становятся его шаги. Сдерживая тянущую уголки губ усмешку, Сынмин делает шах. Бежать другому некуда – он убедился в этом, не теряя бдительности до самого конца. Минхо цокает и толкает стол, признавая поражение.       – К черту. Надоело.       Улыбка так и рвется на лицо, озаренное ощущением небольшой, но сладкой победы. Даже не сомневался в том, что выиграет. Никогда не откажется от возможности утереть товарищу нос.       Ночью Минхо прижимается к его спине, как в дни, когда они еще имели собственное подобие крова, и Сынмин не роняет с губ ни звука, стоит тому закинуть на него руку. Это даже приятно – знать, что делишь тепло с живым существом. Товарищ любит выводить его из себя, и порой так и тянет высказать ему пару вещей, но он воздерживается. Сам горазд на споры и ругательства. По крайней мере им не так скучно вдвоем. Дрожь тела, свернувшегося на промозглом, отсыревшем каменном полу, наконец успокаивается.        Сынмин распахивает глаза, и сон, содержание которого он в мгновение забывает, испаряется, прерванный надсадной бранью. Он привстает на локтях и находит взглядом Минхо, что с хмурым выражением лица осматривает свой рюкзак. Лучшего будильника не сыщешь – ударить, чтобы затих, тоже охота.       – Крысы, будь они неладны, – отмахивается он, заметив его копошение краем глаза. – Пытались стащить еду из рюкзака. И так самим жрать нечего, станем мы еще делиться со всякими наглыми тварями.       – Будь это бродячая кошка, ты бы повел себя иначе, – мычит Сынмин, потирая осунувшееся, горящее лицо. Ночь, проведенная на ледяном полу вполне может быть тому причиной. Только лихорадки не хватало.       – Они хотя бы приятнее, – Минхо еще раз встряхивает рюкзак, проверяя, что никакие незваные гости не спрятались на его дне. – Раз уж ты все равно встал, собирайся. Нам пора выезжать.       – Как нога? – спрашивает он, когда они покидают одинокую церквушку, их временное пристанище. Возможно, они последние, кто здесь когда-нибудь еще побывает. Боль только усилилась за ночь, очевидно заставляя Минхо подгонять их. Ему в обычное-то время палец в рот не клади, а из-за беспокойства он становится еще более несносным.       – Не отвалится.       В окрестностях никого нет – поселение давно заброшено, и минимум разбросанного мусора ясно твердит о том, что оно не раз подвергалось грабежам и проискам отчаянных путников. Сынмин кидает рюкзак на заднее сидение машины, и замирает, когда слышит отдаленный звук. Он бы ни за что не обратил на него внимания, но даже в таком опустошенном месте стоит быть начеку.       За углом дома, что напротив церкви, сидит женщина. Сынмин морщится от вони мочи и фекалий, чувствует этот тошнотворный смрад, даже держась на безопасном расстоянии от незнакомки, не делающей попыток встать с промерзлой земли. Сквозь дыры в ее без толку штопаных-перештопаных штанах, вымазанных в грязи и темных каплях, замечает сочащиеся гноем раны и сглатывает, когда женщина с булькающим хрипом задевает неслушающейся рукой лежащую рядом с ней небольшую кучу костей, сгрызенных наполовину в попытках содрать приставшее к ним мясо. Должно быть, раньше они были бродячим животным или даже ее собственным ребенком, которого она, прикованная к земле, пожирала, как делает это сейчас с собственным телом.        Сынмин наслышан, что у некоторых зараженных, наиболее слабых, отказывают ноги, лишая их способности добывать себе пропитание. Они находят его в собственном мясе, медленно сгнивая, предоставленные самим себе. Поистине несправедливая и мучительная смерть, хотя вряд ли они понимают, что делают, – мозг, пораженный вирусом, отнимает остатки разума, превращая людей лишь в пустую оболочку, чье поведение предсказать не представляется возможным.       Громкий хлопок разрезает тишину. Женщина неаккуратной, обмякшей кучей валится на землю, и кровь, хлынувшая из простреленного лба, завершает отвратительную картину из испражнений и гноя, растекается густой, быстро покрывающейся коркой лужей, перекрывающей уже засохшую.       – Тебе оружие зачем было дано? – Минхо опускает пистолет медленно, почти скучающе, будто не он точно что убил человека – точнее то, что когда-то было им. Сынмин не знает, чем товарищ промышлял до их знакомства, но сомневается в легальности его деятельности. Хотя в мире, где нет правительств и систем, их охраняющих, сложно судить о правопорядке, поэтому он предпочитает не задумываться. Сам не без греха. – Чего ждал?       – Сложно напасть с парализованными ногами.       – Может, стоило подобраться поближе? За плечи приобнять? Ну, знаешь, в знак сострадания. Она зараженная, и твоя единственная задача – убедиться, что не подхватишь эту хуйню сам. Двигайся, пока вместе с ней я и тебя не прикончил. И молись, чтобы эта светская беседа с ней не сгубила тебя и заодно меня к ночи.       – У меня все было под контролем, – лениво спорит он, усаживаясь на пассажирское сидение.       – Лгать ты у нас мастер, – отвечает Минхо, с тихими проклятиями возится с ключом зажигания. – Утверждал, что никогда не держал пистолет в руках, а потом запросто прикончил троих. Куда твои хваленые навыки подевались сегодня?       – Обстоятельства так сложились.       – Болтай дальше, – Минхо дергает за ключ так, будто собирается оторвать его, и дряхлая машина наконец заводится.       – Нравится звук моего голоса?       – Меня от него тошнит. Это у тебя самомнения достаточно, чтобы заводиться от мысли какой ты…       – Тогда буду болтать чаще, – Сынмин улыбается слегка, забавляясь их перебранкой. Минхо легко вывести из себя, и это доставляет ему особое наслаждение.       Оставить забытое всеми, почти призрачное поселение, единственным признаком их пребывания в котором есть труп зараженной, им не удается. Сынмин едва успевает выставить руку, чтобы защитить лицо от удара, когда машина тормозит, пробуждая в нем навязчивое чувство дежавю.       – В чем проблема? – он выглядывает из окна, потирая ушибленное запястье, когда Минхо открывает капот. – У нас ведь полно топлива.       – Ты про ту просроченную жижу? Удивительно, как колымага продержалась с ним так долго. Мне нужны нормальные детали, но мы застряли в этом проклятом лесу, – Минхо в сердцах захлопывает ржавый капот, опуская на него кулак, и металл жалобно скрипит под порывистым ударом.       Сынмин вновь включает радиоприемник, и его непрекращающееся бормотание напоминает о том, что у них – у него – все еще есть цель. Придется идти, и им лучше поторопиться, пока лес не накроет тьма, неся с собой холод и поджидающую в сумерках неизвестность. Вот только долго держать путь товарищ не сможет – слишком ослаб из-за травмы, и боль только усиливается с каждым его неосторожным движением. Он не видит состояние его ноги, но расстегнутый замок ботинка с уверенностью говорит ему о том, что она распухла.       – Забирайся, – Сынмин протягивает ему рюкзак и поворачивается к Минхо спиной, сгибая ноги в коленях.       – Я в состоянии дойти сам, – дергается в сторону тот и тут же мычит от стреляющего приступа, прошившего ногу. Сынмин только цокает на его браваду, подгоняя его рукой. Товарищ ворчит себе под нос, словно делает ему огромное одолжение, и неуклюже цепляется за чужие плечи. Позволяет обернуть руки вокруг собственных бедер и выхватывает радиоприемник, чтобы другому ничто не мешало в пути.       Дорога, и без того непростая, растягивается. Минхо много бурчит, будто нарочно провоцируя Сынмина бросить его в какой-нибудь куст и искать этот город, что с каждым часом начинает казаться попросту миражом, в одиночку. Закатное солнце окрашивает небо в оттенки розового –  до того, как тьма удушающим покрывалом опасности укроет собой все, остается совсем немного.       В сгущающихся сумерках Сынмин щурится от щиплющего глаза пота, что неудержимым потоком струится по лицу, и дрожащими от изнеможения руками перехватывает удобнее чужие бедра. Не сдерживает вздоха, когда видит вдалеке покосившийся знак. Батарейки в радиоприемнике садятся, и тот издает последний хрип и замолкает, прерывая бодрый голос, передающий надоевшую сводку погоды. Почти стершаяся от времени надпись на помятой жестянке гласит: «Добро пожаловать в Синему!». Дошли.