Raven Cry

      Для Бан Чана превыше всего стоит справедливость, даже в мире, что с каждым днем все больше разваливается на части, брошенный на расправу прибывающему морю и хвори. Его учили хранить доброту, какие бы испытания ни подкидывала беспощадная негодяйка под названием судьба, беречь ее, словно самое ценное сокровище. Что бы ни случилось, помыслы должны быть чистыми, а душа – незапятнанной жестокостью и алчностью. Спустя долгие годы он все еще помнит обещание, данное матери, умиравшей от пожиравшего ее организм вируса, – остаться во всем этом хаосе человеком. Спастись и помочь спастись другим, ведь невозможно выжить там, где единственный, кто останется, – ты сам.       Про отряд Воронов в его городе, постепенно затухающем из-за голода и жажды – кто-то погибал, а кто-то отправлялся на поиски лучшего, но от таких боле ничего не было слышно с тех пор, как они покинули дом, были наслышаны многие. Кочевники, что странствуют от поселения к поселению, спасают оставшихся в живых, дают пропитание и защищают от пораженных «ледником». Воплощение той самой справедливости, о которой ему наказали никогда не забывать. Люди, что готовы пожертвовать собой ради благополучия других. Стать частью этой системы Чану, тогда еще скорбевшему по матери, несмотря на ее просьбу не делать этого, и не находившему себе места, виделось лучшим решением. Отыскать Воронов было непростым делом, и он потратил не один месяц, слоняясь по заброшенным деревням в поисках знака, хотя бы небольшого намека, что развеет его сомнения в том, что такой отряд действительно существует, а не является лишь плодом воображения и сюжетом для детских сказок, которыми родители успокаивают своих отпрысков в стремлении обнадежить и их, и самих себя, привнеся немного красок в этот леденящий сталью безнадежности мир.         Как это обычно бывает, человек теряет и обретает что-то, только когда ждет этого меньше всего. Чан был уже готов смириться с мыслью о том, что никакого отряда на самом деле нет и он потерял время, которое мог бы потратить с пользой, помогая общине, которую покинул одним утром тихо, почти ни с кем не простившись, не умереть от голода и жажды. Порывался вернуться, лелея надежду, что за это время родной город не пришел в запустение и море еще не успело поглотить его. Бескрайние лесные просторы, что ранее казались ему глотком чистой свободы, подобной горному ручью, полному свежей пресной воды, о котором он только слышал, но который ни разу в жизни не видел, стали давить на него своей однообразной монументальностью и безысходностью в мрачных хвойных кронах. Как непредсказуема жизнь! В один момент Чан бродил среди деревьев, в следующий – под дулом пистолета шел в раскинувшийся на поляне лагерь, где все вооружены с головы до пят и недоверчивы к любым резким движениям с его стороны.       Будь то провидение или сила убеждения, но остаться в живых в тот день он смог. Чан оставил свою прежнюю жизнь позади вплоть до собственного имени. Становясь Вороном, все оставляешь позади, стираешь малейшее напоминание о былом, таковы правила. Пути назад нет – теперь он Крис, солдат элитного отряда, человек без прошлого и будущего, живущий исключительно настоящим. Однако в отсутствии в сердцах окружавших его товарищей истинного благородства ему пришлось убедиться довольно скоро. Беспринципные, равнодушные к судьбам страждущих, они лишали жизни зараженных и уничтожали целые поселения, в которых тех находили, не беспокоясь о счастливчиках, кого вирус обошел стороной. Приказ – избавляться от всех в радиусе нескольких километров, не обращая внимания на возраст, пол, здоровье, – должно исполнять. Хваленая справедливость и вправду оказалась лишь сказкой, ведь реальность куда суровее, но о ней не принято говорить, чтобы не тревожить и без того истощенные умы. Вот только выхода из ловушки нет – она захлопнулась, как капкан, который ловит рвущуюся к своим щенкам лисицу, что теперь отдана на растерзание охотникам.       Очередная деревня с полуразвалившимися домишками, которые Чан за годы пребывания в отряде видел немало. Все они одинаковы в своем пропащем запустении; серые дома сливаются друг с другом и с таким же понурым небом, порой затянутым тяжелыми, но бездождевыми облаками. Запахи сырости и разложения просачиваются даже сквозь фильтр противогаза и кружат голову, будто впитываются в кожу через одежду, оставляя на ней липкий отпечаток обреченности, что только усиливается обещанием разрушения, которое Вороны носят в кобурах. На том конце поселения еще слышны редкие выстрелы – товарищи ликвидируют последние души, глухие к мольбам о пощаде. Чан останавливается перед покосившимся домом с треснувшими от влажности стенами и осыпавшейся штукатуркой и кивает следующему за ним Ю. Необходимо проверить каждое здание и убедиться, что в живых не останется никого.       Противогаз давит на голову, и Чан коротко выдыхает, в нетерпении ожидая момента, когда сможет снять его. Под кожаными ботинками хрустит пылью и обломками, слишком напоминающими по форме кости, но ради своего благосостояния он предпочитает об этом не задумываться. Затхлая тишина обманчива – никогда не знаешь, что тебя ждет за углом. Он крепче сжимает в руке пистолет и заходит в помещение, что когда-то было выделено под спальню, если судить по сломанному каркасу кровати без матраса. Чан несколько раз оглядывает комнату и, найдя ее пустой, разворачивается, чтобы уйти, но подмеченное краем глаза мелкое движение понуждает вскинуть оружие.       Первое, что он замечает, – дикий, необузданный огонь жизни в чужих глазах, что не скрыть даже за упавшими на лицо спутанными, сальными длинными прядями. Незнакомец, чья молодость так ярко трепещет даже за впалыми щеками и бескровными, растрескавшимися губами, замер у шкафа у противоположной стены. Смотрит открыто, неотрывно, а при виде направленного на него дула пистолета только рычит гулко, словно загнанный в ловушку зверь. Чан встречал много зараженных за все годы, тянувшиеся столь медленно, что мнит он себя теперь глубоким стариком. Все начинается с обычного недомогания, которое обычно списывают на условия, в каких живут люди при постоянном недостатке пищи и питья. Болезнь, от которой нет лекарства, протекает непредсказуемо, пожирая разумы с разной скоростью, но каждый гниет в безысходности и – почти всегда – ослепляющей агрессии. Он помнит немало мутных, невменяемых глаз, но взгляд, что горит пред ним сейчас, – один из самых чистых, бунтующих против смерти, которую так стремится подарить мир. Кем бы ни был этот человек, переносчиком вируса он не является.         – Нашел что-нибудь? – почти осязаемую, душащую тишину, что повисла в доме, разрезает высокий голос Ю из другой комнаты. Чан знает, что должен сделать. Приказ есть приказ. Однако чувство справедливости все еще теплится в нем, и противиться ему он не в силах.       – Пусто, – отвечает он, не отрывая взгляда от застывшего незнакомца, что крутит в руке осколок оконного стекла, безрассудно вознамерившись обороняться им против огнестрельного оружия. Прикладывает палец к губам в немой просьбе хранить молчание, чтобы не выдать их обоих, и пятится к выходу из помещения. Если у него есть возможность спасти хотя бы одну невинную жизнь, он приложит все усилия, чтобы осуществить это.         Отряд размещает казармы неподалеку от поселения – их временное пристанище, пока они не оставят от деревушки камня на камне и не истребят всех и без того редких животных в округе. Чан докладывает командиру Чону о результатах их с Ю патрулирования, и ложь о единственном выжившем срывается с губ легко, хотя внутри он, привыкший к честности, горит подобно факелу, что зажигают мятежники, вздумавшие брать неприступную крепость. Жив ли тот незнакомец или все-таки попался кому-то из Воронов? Кто он вообще, как его занесло в эти края? Может, этот дом принадлежал его семье, и он единственный, кто выжил? Остался в том доме или сбежал в поисках свободы и пропитания? Мысли промозглым ветром перед грозой тревожат сознание, и Чан бесцельно бродит по палаточному лагерю в поисках занятия.        Решение он принимает довольно скоро. Пожалуй, Чан о нем еще пожалеет, и ему придется несладко, если его поймают с поличным, но иначе его метущаяся душа покоя не найдет. Он покидает лагерь под предлогом поохотиться, чтобы раздобыть что-то к ужину. С собой берет только небольшой рюкзак с флягой воды и засушенной олениной, завернутой в грубую, потемневшую от стирок в соленой воде отравленных рек ткань. От противогаза приходится отказаться, чтобы не вызвать подозрений, и взамен он ограничивается маской, которую прячет в кармане. Ему просто нужно проверить, убедиться, что все в порядке. Он надеется так себя успокоить, но пока выходит весьма скверно, ведь избавиться от чувства, что он подставляет товарищей, вот так срываясь навстречу неизвестному, оттого опасному, не покидает его.       Путь до поселения Чан преодолевает небыстро, держась окольными путями из соображений безопасности. Оглядывается, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Он хорошо несет службу, ни разу за все годы не подводил, и подозрений возникнуть не должно. Однако сомнения все равно закрадываются в глубочайшие уголки разума, словно змеиный яд, парализующий тело и выносящий приказ о неминуемой смерти. Маску надевает только на подходе к деревне. Найти тот самый дом нелегко – посеревший от сырости и времени, он похож на все остальные, тонущие в беспросветности бытия без надежды на каплю живительной веры в лучшее. Его стены встречают все той же оглушительной, режущей своей неестественностью тишиной, и Чану думается, что зря он это все затеял. Наверняка незнакомец сбежал – незачем оставаться там, где все и вся погибло.       Влажный хруст заставляет вскинуть пистолет, и Чан встречается взглядом с тем же огнем, который видел в прошлый раз. Человек скалится, обнажая ряд окровавленных зубов, и с покрытых чернеющей коркой губ срывается булькающее шипение. Кровь струится по подбородку, вязкими каплями льется на нечто бесформенное, застывшее в неизбежности смерти в его руках, что по виду слипшейся шерсти ранее было лесным котом или еще каким несчастным животным.         – Я не причиню тебе вреда, – говорит Чан приглушенно из-за защитной маски, скрывающей половину его лица. Медленно опускает оружие, направляя дуло в земляной пол. Незачем бороться, ведь пришел он спасти. Незнакомец все равно вздрагивает от каждого совершенного им движения. – Как тебя зовут?       Тот молчит, исподлобья рассматривая его, словно ждет подвоха. Чан его понимает – будь он на его месте, тоже остерегался бы себя и всех тех, кто в мгновение уничтожил его родное поселение, не оставив в живых никого. Вороны ничем не лучше зараженных, если не хуже – ни у кого нет выбора, но есть одно спасение – смерть. Отличие лишь в том, что больные не могут нести ответственность за разрушение, что творят везде, где появляются.       – У меня есть немного еды и воды, – Чан расстегивает походный рюкзак и достает припасы, которые во время охоты должен израсходовать сам и о которых должен отчитаться старшим. Перебьется – не для себя собирал паек. Он аккуратно кладет сложенную в тряпье пищу между ними. Человеку все равно нужно будет сделать пару шагов, чтобы забрать подношение. – Конечно, это совсем пустяк, но все лучше сырого мяса и крови.         Незнакомец медлит, опасливо косится на еду. Тяжело сглатывает, поджимая губы, отчего с них падает еще одна загустевшая, потемневшая капля. Жажда и голод мучат его, это будет понятно каждому, кто увидит его. Кровь никогда не насытит его – лишь вызовет тошноту и еще большую жажду. Он кусает губы, слизывая с них последние остатки яда, и на четвереньках подкрадывается к еде. Схватив пищу, снова забивается в угол, будто боится, что ее сейчас отберут. Содрогается, когда Чан садится на пол, скрестив ноги, и тому приходится поднять руки, в одной из которых все еще зажат пистолет. Вынужденная мера, пока необходимая, и Чан, наученный опытом горьких лет службы, знает, что нельзя позволять себе расслабляться до последнего. Юноша жадно набрасывается на сушеное мясо, поглядывая на него, – проверяет, не воспользуется ли тот моментом его слабости.       Чан демонстративно обращает взор в окно, увлекшись интерьером полупустого помещения. Стекол совсем не осталось, только острые осколки украшают края рамы. За некоторые даже зацепились клочки одежды – видимо, кто-то наспех покидал бывшее когда-то теплым жилище. Краем глаза он все же посматривает за незнакомцем, что с громким чавканьем жует пласты пересоленного высушенного мяса. Длинные пряди спадают ему на лицо, висят неаккуратными клочьями, давно не видавшие ни мыла, ни расчески. Дуновением шального ветерка, что гуляет по опустевшему дому, до Чана доносится запах немытого тела, отчего он кривится, но воздерживается от излишних слов. Незнакомец все еще жив, и это все, что имеет значение. Под обломанные ногти забилась грязь, и, кажется, она впиталась даже в кончики пальцев, испещренных мелкими порезами. Лохмотья скрывают его фигуру, но острота осунувшегося, бледного лица так и взывает о трудностях, через которые пришлось ему пройти. Чан опускает взгляд на лужу крови, все еще стекающую из полусъеденного животного под человеком, и сжимает руку в кулак, чтобы сдержать дрожь от отблеска чужих глаз в отражении.        – Наверное, некрасиво спрашивать имя, не представившись сперва сам. Я Крис, – снова пробует он, когда незнакомец завершает скудную трапезу и вновь зыркает на него в явном желании поскорее остаться одному. – А ты, значится? Не хочешь отвечать? Ладно. Тогда будешь… на звереныша похож. Будешь зверенышем.       Юноша только моргает медленно, и Чан не может понять, нравится ему прозвище или претит. Тот упорно хранит молчание и в следующий раз, когда он выкраивает свободные часы, вновь навещает его и приносит сушеное мясо и банку консервированных бобов. Попыток напасть не делает, даже когда Чан убирает пистолет в кобуру, только стремительно съедает все, что ему приносят, а после всем видом показывает, что чужое присутствие для него нежелательно. Даже в такой ситуации умудряется сохранять гордость, думает Чан, поглядывая на кучку обглоданных костей и сломанных перьев в другом углу мрачной, будто застывшей в тлении уныния комнаты. Ему еще не доводилось видеть, чтобы кто-то питался сырым мясом и пил кровь вместо воды, но вряд ли у звереныша есть иной выбор. Жажда жизни всегда будет сильнее того ужаса, в котором человечество пребывает не первое десятилетие, расплачиваясь за грехи своих предшественников, как всегда бывает с каждым новым поколением. Даже когда надежды нет, оно все равно найдет способ уцелеть, как росток пробивается сквозь плотную землю вверх, к солнцу.       Воровать запасы оказывается не так сложно, хотя Чан, привыкший действовать по принципам честности и справедливости, предпочитает думать об этом действе как о необходимой мере во благо спасения народа, даже если этим самым народом является всего один человек, что пытается мысленно убить его, как только он показывается в поле его зрения. Повар отряда с позывным Джей не отличается сообразительностью и внимательностью, потому не замечает, что раз в несколько дней запасы еды оскудевают. Чан берет только то, что долго хранится и чего у них как у элитного отряда, который вместо спасения промышляет грабежом, в избытке. От них не убудет, а тот, кто на самом деле нуждается в пище, не найдет ничего более или менее съедобного в округе, терроризируемой Воронами. Не зря этих птиц зовут падальщиками – подобно стервятникам они сметают все, что находят пригодным, не оставляя ни шанса на выживание другим. Таков закон природы. Работает ли он для людей? Уходить, как Чан понял, звереныш не намерен – то ли смирился со своей судьбой, то ли копит силы для непростого путешествия вдаль, на север. Сейчас только там можно обрести покой и молиться, чтобы вода, затопившая южные земли, добралась нескоро. Чан даже радуется, что тот не покидает рухляди, в которую превратилась его некогда крепкая обитель. С ним он может ненадолго забыть о тяготах, коими сопровождается его служба, думы о которой он сдабривает увещеваниями о том, что все делается к лучшему, как солят мясо, чтобы скрыть запах разложения. Чан рассказывает ему о временах, когда еще не покинул родного города, вспоминает сказки, поведанные когда-то матерью, и поверья, которым учили его старики, с нежностью, которую, казалось, он в себе давно убил, ведает о месте, в котором вырос. Перебирает моменты, которые должно забыть. Со зверенышем он позволяет себе вспомнить о том, кем был до того, как все изменилось.        – Бедняга Джей совсем расклеился, – говорит однажды за обедом Ю, смакуя свежеприготовленный бульон на утке, от пресности которого Чана мутит. Чан только мычит, изображая деланый интерес, пока не замирает от услышанных слов. – Твердит, мол, запасы пропадают.       – Может, перепутал, ты же знаешь, какой он рассеянный, – мямлит он, не поднимая головы от своей жестяной тарелки. Осмелевший, Чан идет на уговор с совестью и в последнее берет больше, ухватывая во время рейдов в кладовую небольшие куски дикой птицы или кролика, что приносят с охоты товарищи. Мяса и воды хватает всему отряду, что с особой чванливостью забивает любое животное, попавшееся на их пути. Пока они не истребят, не уничтожат все, что есть в окрестностях, не уйдут. Есть возможность откормить звереныша и наказать ему бежать подальше, как только окрепнет.       – Или кто-то подворовывает, – встревает в разговор Лу. Чану он никогда не нравился – заносчивый, уверенный в собственном превосходстве, взявшемся из ниоткуда, просто потому что тот старше многих в отряде и знает какими словами умаслить командира, он отличался особой безжалостностью и никогда не скупился на свирепое жестокосердие, когда Вороны наведывались в поселения. Тот самый презрительный пример отсутствия благородства. Чану он неприятен, но по долгу службы следует сближаться с товарищами, даже зная, что те продадут тебя за кусок отсыревшего, начавшего плесневеть хлеба, если представится такая возможность.       – Кому это надо? – Чан пожимает плечами, усердно пережевывая жесткое мясо – из Джея повар неважный, но это лучше, чем ничего. Только не показывать треволнений души, взметнувшихся, словно пыль с лесных полян, которую поднимает буйный летний ветер в редкий дождь. – У нас все сыты.       – Человеческая жадность не знает границ, – говорит Лу поучительно с видом, словно только ему ведома вселенская мудрость, и бросает нарочито любопытный взгляд на товарища. Он из тех, кто надеется выслужиться перед командиром, потому любую сплетню переворачивает в свою пользу, выслушивает с участливой улыбкой, а к полуночи докладывает главному об увиденном. Чану остается надеяться на благоразумие последнего. Никто не должен узнать, что он так просто заимствует – крадет – запасы еды и еще более драгоценной пресной воды, что делится поровну между всеми членами отряда и выдается в определенное заранее время. – Вот ты куда все время отлучаешься?       – На охоту, и тебе это известно, – отвечает он монотонно, старается унять взревевшую бурю тревоги. После каждого визита к зверенышу он бродит по лесу в поисках несчастного заблудшего животного и не возвращается в казармы с пустыми руками. Тень подозрения не должна пасть на него, Чан в этом уверен. Даже такая крыса, как Лу, не сможет его в чем-то обвинить. – Чем тогда занимаешься ты, кроме бесполезной слежки за ближним?       – Отставить споры, – Ю хлопает в ладоши, привлекая внимание, и Чан повинуется велению старшего товарища. Однако мысли о том, что Лу что-то знает, не оставляют его. Сомнения вплетают свои ледяные путы в его разум, сея раздор в прежде спокойное естество, пребывающее в иллюзии умиротворения.       Он выжидает неделю, прежде чем снова устраивает рейд на кладовую, откуда уходит с припрятанным под легкой черной курткой, такой же, какие выдают всем в отряде, куском утиной грудки. По пути к поселению собирает хворост и хлопает себя по карману, проверяя, взял ли старую зажигалку. Звереныш, все так же обитающий в полуразвалившемся домике, вновь рассматривает его недоверчиво, но Чан к этому почти привык. Развести огонь на холодном полу получается не сразу – он чиркает зажигалкой, но та, упрямая, ни в какую не хочет поддаваться, бензин в ней почти на исходе. Мир будто противится его желанию помочь затухающей душе, хотя Чан стойко повторяет про себя, что желает только добра попавшему в беду. Крошечная капля обжигающего света наконец скромно вспыхивает, вызвав у него облегченный вздох.       Мясо, подвешенное на крепкой палке в неком подобии жаровни, принимается задорно скворчать – единственный звук, прерываемый едва слышным дыханием двух людей. Кипящий жир капает с него в небольшой костер, отчего он ворчит треском хвороста. В помещении становится душно, и отсутствие стекол в оконной раме не особо спасает, потому Чан закатывает рукава куртки, краем глаза замечает, как дергается человек сбоку от него, – звереныш неотрывно смотрит на его руки и тихо, почти неслышно из-за шелеста огня рычит. Татуировка в виде ворона, выполненная неумелой, тяжелой рукой и разлетевшаяся острыми перьями по всему левому предплечью, словно вот-вот взлетит, жжет под его враждебным взглядом, и Чан, спохватившись, опускает рукав. Знак Воронов, которым клеймят всех, кто заступает на службу в отряд, предмет гордости, теперь для него видится постыдным знаком, что порочит его некогда возвышенные мечты о милосердии, которыми так горел и которые, как верит, еще сохранил. Как лицемерно говорить о сострадании, осквернив кожу таким позором.       – Мы… они что-то сделали тебе? – спрашивает Чан осторожно, надеясь разговорить собеседника. Может, тот уже раньше встречался с отрядом Воронов, до появления там Чана, и пострадал от их карающей длани? Он успокаивает себя суждением, что если такое и могло произойти, то наверняка до его поступления на службу. Он бы запомнил эти глаза, представ они пред ним раньше, верно? Не настолько он зачерствел, огрубел, как донельзя редкий в этих краях хлеб, который им перепадает при дележке после особенно удачного набега на деревню.       Звереныш не отвечает, что стало вполне ожидаемой, пусть и не совсем желанной для Чана характеристикой, поворачивается спиной к нему и пьет воду из жестяной бутылки, принесенной ему как гостинец, оглянувшись, только когда зовут обедать. Чана успокаивает лишь осознание, что тот вот так дерзит ему, даже зная, что у него наготове оружие, которым он не преминет воспользоваться, если почувствует опасность. Юноша хватает еще горячий кусок мяса грязными руками и, кривясь от жжения в пальцах, вгрызается в свежую, сочную утку. Он замирает в раздумьях и протягивает еду Чану, но тот только качает головой. Отказывается не из-за брезгливости – просто не для себя готовил. Чан смотрит на испачканные в жире пальцы, блестящие капли, стекающие по подбородку, едва сморщившийся от усердия нос и не может избавиться от вопросов. Он больше не пытается разговорить звереныша и, убедившись, что тот съел все, покидает дом в смятенных чувствах.       Свои визиты Чан не прекращает. В казармах, кроме охоты, делать особо нечего, да и тянет его в заброшенную деревню, где живет тот, кто цепляется за жизнь так рьяно, что само солнце, умерщвляющее все своими нещадными лучами, может позавидовать ему. Песочной крошкой застревает в голове надежда, что звереныш так же ждет встречи, как и он. На подходе к поселению Чан задирает голову, всматриваясь в тоскливое небо, затянутое грузными облаками. В бесцветной пустоте замечает отголоски сизого дыма и запинается о некрасиво торчащий корень, который обычно обходил стороной. Что-то не так. У звереныша нет зажигалки и костер он развести не может, а больше в деревне никто не живет. Вряд ли кто-то в здравом уме решит остановиться там, где все погибло. Случайных путников здесь нет – Вороны в этом убеждаются, убивая все, что дышит. Он стремглав бросается вперед, мимо изогнутых стволов разбухших деревьев, что только угнетают молчаливой, мутной печалью, зависшей в тяжелом воздухе.        Он едва сдерживает крик, когда видит домишко, который найдет даже в кромешной тьме, в огне. Пламя бесстыдно лижет стены и пожирает глиняную черепицу, воет в окнах, не защищенных стеклом. Входная дверь остается закрытой – горючее наверняка подкинули в обнаженную раму. Испуганным кроликом бежит сквозь разум образ человека, обитавшего там. Чан не успевает сделать шаг, как его сбивают с ног. Кто-то наваливается на него сверху, прижимает голову к стылой земле и не отпускает, несмотря на все потуги освободиться и кинуться спасать то самое, что не заслужило подобной кары просто за то, что хочет быть частью этого мира.       – Я был прав, когда посоветовал командиру Чону проследить за тобой, – хрипит ему на ухо знакомый голос. Лу заламывает его руки за спину, не позволяя вырваться из своей хватки. Чан мечется, измазываясь в пыли, но на голову только сильнее давят. – Предатель.       Чан делает еще один резкий рывок и сбрасывает с себя Лу, вскакивает на ноги, готовый отражать летящие на него кулаки. Старший товарищ больше и выше него, но он видит в этом преимущество – он проворнее. Лу пятится, схватившись за нос, и вымученно стонет, моргает часто, чтобы прогнать выступившие слезы. Чан еще раз замахивается, но грохот рухнувшей крыши домика, не выдержавшей напора клокочущего огня, отвлекает его. Воспользовавшись его заминкой, Лу наносит точный удар в висок, и Чан, запнувшись о собственную ногу, падает наземь.       Он с трудом размыкает вмиг отяжелевшие веки, и с губ слетает сдавленное мычание. Голова гудит, в висках пульсирует так, словно все естество просится наружу, а тело ломит даже сильнее, чем после многокилометровых забегов, которые устраивает командир Чон, чтобы держать отряд в узде и при полной подготовке. Когда пред глазами прекращает плыть, Чан осматривается. Он один в тесной палатке, что совсем не похожа на укрытые брезентом клочки земли, где обычно размещаются Вороны. Провинившихся всегда селили отдельно и ставили к ним стражу, чтобы утром вершить правосудие. В мире, где не осталось закона, судьями становятся те, кто умом или, что чаще, силой смог завоевать власть, которая, оказавшись в не приспособленных для того руках, превращается в ужасающее, бесстрашное зло, вздумавшее, что имеет право творить бесчинства над чужими судьбами. Чан не удивлен, что оказался в этом подобии тюрьмы, но жалеет, что попался так глупо. Следовало послушать сознание, снедаемое червем сомнения, и быть внимательнее ко всему, что говорит и делает Лу.       Плотная ткань, закрывающая вход в палатку, колышется, и сквозь образовавшуюся щель показывается лицо изнуренного Ю. Он на мгновение исчезает, обернувшись, и трясущийся от жара и тошноты Чан успевает подумать, что ему это просто привиделось, но товарищ вновь просовывает голову между складками брезента.       – Благо меня поставили на стражу, – говорит он, снова оглядываясь. – Ты в беде.       – Не впервой побои терпеть, – Чан горько усмехается, потирая ватное лицо. Бровь и губу жжет, и он, даже не видя себя в зеркале, знает, что выглядит неважно – Лу постарался на славу.       – Проблема в том… – Ю мнется, жует тонкую нижнюю губу, отчего его и без того продолговатый нос вытягивается еще сильнее, а крупные ноздри раздуваются, и глаза от Чана прячет. – Ты и так не особо нравился командиру Чону, а тут кража запасов и связь с потенциальным зараженным…       – Он не…       – Утром пойдешь на арену.       Чану слишком хорошо знакомо это слово. В редкие, но оттого запоминающиеся дни рассвет Вороны встречают не общей зарядкой, а кровавой бойней, которую устраивают старшие больше на потеху себе и заскучавшему люду на выжженной прогалине, прикрываясь надобностью самосуда. На арену выводят только наиболее провинившихся, ставят в противники одного из сильнейших в отряде, и мало кто выходит с нее живым. Он ни за что не забудет истошные крики, которыми сопровождается каждая битва, и окровавленные, мало похожие на человеческие лица, что делают один судорожный вздох за другим, цепляясь за ускользающую жизнь. Пред глазами пролетает полыхающий пожар в чужих глазах, что так напоминает тот, какой ему пришлось лицезреть в поселении. Если звереныша застали врасплох и не дали шанса избежать незаслуженного наказания, его душа, должно быть, уже томится в Чистилище, о котором когда-то рассказывала ему мать, ожидая, когда небеса вынесут окончательное решение о ее уделе. Не успел. Не спас. Подвел. Именно это бьется о границы его сознания, только ухудшая его головную боль. Если нет того, за кого хочется биться, смысла бороться уже нет.       – Значит, так тому и быть.       – Я не позволю тебе сдохнуть вот так, – Ю хватает его за ворот пропахшей дымом куртки и притягивает к себе. Чан морщится от несвежего дыхания, опалившего лицо. – Ты хороший малый, но твои принципы… оказались выше наших. Поступим так. Нет, Крис, даже не вздумай перебивать меня. У меня и так мало времени до того, как вернется Бо. И хорошо, что это Бо, а не Лу – гаденыш порывался встать вторым на стражу, а я знаю его, он бы из тебя все силы высосал еще до рассвета, так хочет выслужиться перед командиром. Так вот… где-то на севере, говорят, есть город, где всего в достатке – еды, воды, даже недурной крыши над головой. Не знаю, может, это все сказки и бредни стариканов, но выбора особого у тебя нет. До восхода солнца не так много осталось – ты достаточно провалялся в отключке, видать, Лу здорово тебя приложил. Сейчас вернется Бо, подгадаешь момент, чтобы вылезти из палатки и вырубить его, а потом меня… не перебивай, я сказал. Так надо. Лучше похожу с шишкой на башке, чем буду сочинять, как ты вырвался на свободу. На стоянке возьмешь самую крайнюю машину, ту, что ближе к лесу, ключи от нее я положил в карман с водительской стороны, компас там же. Рюкзак с едой и водой на заднем сидении, на первое время должно хватить. Двигаться надо на север, не забудь. Найдешь реку, будет еще лучше, отправишься вверх по течению. Если сделаешь все быстро, уйдешь незамеченным – сегодня они нажираются перед утренним зрелищем. Народ жаждет крови, и тебе лучше убираться, пока не закололи, как полудохлого оленя.        Велик порыв отвергнуть помощь, что так щедро ему предлагают. Подобной милости он давно не видывал – с тех пор, как покинул родные края. Желание жить, такое глупое, сковывающее все тело страхом перед неминуемой казнью, все же пересиливает. Чан хочет выбраться из заточения, и даже скорбь, которую он не должен чувствовать, но сопротивляться которой не может, не ломает волю тщетностью своей мощи. Невозможно – нельзя – привязаться так быстро к человеку, но Чан чувствует себя последней тварью, ведь не уберег звереныша. Тот был интересным и в определенной степени очаровательным, когда с шипением размахивал куском стекла перед его лицом в угрозе с недавнего времени больше притворной, чем настоящей. Быть может, ради него стоит задержаться на этом свете – по крайней мере будет что вспомнить хорошего. Пожалуй, не так уж он стремится к справедливости, если все, что им сейчас движет, – желание уцелеть, изменить свою судьбу, хотя незадолго до этого он был готов принять ее как старого друга.       Когда Ю возвращается на свой пост, Чан вслушивается в шаги вернувшегося Бо и выжидает. Наконец выглядывает из палатки – товарищи смотрят вдаль, устало потирая глаза и кидая взгляды на простирающийся неподалеку лагерь, где горит костер и слышен смех, наверняка желая присоединиться к празднеству, но вынужденные сторожить провинившегося. Одного удара рукой, согнутой в локте, в затылок хватает, чтобы с приглушенным выдохом Бо повалился на землю, гулко ударившись лбом – ушиба не миновать. Мелко дрожа от все еще тревожащей его слабости после побоев, Чан разминает руки, что чешутся в преддверии волнующего побега и коротко кланяется Ю.         – Я обязан тебе жизнью.       – Ни за что не возвращайся, – Ю кидает взгляд на распростершегося в застывшей грязи Бо, потом на лагерь и хлопает Чана по плечу, пошатнувшегося от тяжести его огромной ладони. – Если наши тебя поймают, я не смогу противиться приказу убить тебя. А теперь иди, и пусть ворон укажет тебе путь.       Чан отрывисто кивает, поджав губы в кривой улыбке, и обрушивает удар на лицо уже бывшего товарища. Хоть бы нос не сломал, будет жаль портить и так не самое приятное лицо. Пригнувшись, бежит к стоянке, старается держаться ближе к деревьям в надежде слиться с угрюмой мглой, покрывшей их с наступлением ночи. Из лагеря слышится нестройное, но веселое пение, и он надеется, что оглушенные им Вороны нескоро очнутся.       Метнувшись к крайней, как разъяснил Ю, машине, он садится на водительское сидение и нащупывает в боковом кармане ключи. Одними губами бормочет бесконечное «пожалуйста», пока несколько раз проворачивает их замке зажигания. Времени совсем не осталось, кто-то может в любое мгновение пойти в отхожее место, что они устроили рядом со стоянкой. Наконец машина с дряблым кряхтением заводится, и он жмет педаль газа, вырулив в сторону леса. Сверяется с древним компасом с треснувшим стеклом и почерневшей от времени крышкой – Ю сказал двигаться на север и не съезжать с пути. Следует найти какую-нибудь реку, тогда ехать будет проще. Сперва следует как можно дальше уехать от казарм, пока его не спохватились. Сердце бьется в груди так громогласно, что закладывает уши, и Чан проглатывает омерзительный ком в горле, крепче цепляясь за тонкий руль вспотевшими руками. Еще немного, глубже в чащу. Только бы не отправились в погоню.       Он вскрикивает, когда в зеркале заднего вида замечает блеск знакомых глаз, и чуть не теряет управление. Резво оборачивается, чтобы убедиться, что ему не привиделось, – звереныш, что, кажется, прятался все это время в машине, смотрит на него все с тем же пламенем в ясной тьме дрожащих зрачков.        – Совсем с ума сошел? – Чан возвращает взгляд на простирающийся перед ним лес, выпуская бушующим ураганом все напряжение, что копил, подавлял так долго. Удивительно, как он не заметил чужого присутствия раньше – видать, в спешке спутал вонь с запахом просроченного бензина в баке. – Живой… ждал меня, да?        – Хёнджин, – хрипит звереныш, отвыкший за месяцы, проведенные в одиночестве, от разговоров, наблюдает за выражением его лица через зеркало.       – Что?       – Имя мое. Хван Хёнджин.       – Хёнджин, значит… а я думал, что придется звать тебя зверенышем до конца дней, – отшучивается Чан и позволяет себе слабую улыбку, искреннюю впервые за долгое время, когда Хёнджин тихо рычит. Все снова как раньше – они вдвоем и пугающая неизвестность будущего.       Спустя несколько дней Чану все еще не удается ослабить оковы страха, что, словно сорняк, пророс в его сердце. Бояться, что бывшие товарищи его найдут, он будет отныне всегда. Однажды став Вороном, останешься им до конца жизни. Мстительные, эти птицы особенно жестоки к тем, кто посмел перейти им дорогу. Падальщики, что уничтожат все на своем дерзком пути. Чан держит курс на север, останавливаясь лишь по нужде. Реку, такую же соленую, как и все, они действительно находят, и двигаться вверх по течению не составляет труда. Даже делают небольшой перерыв, чтобы искупаться, и дышать в машине, не пропитанной смрадом, становится легче. Только бы добраться до загадочного города до того, как у них кончатся запасы пищи и пресной воды.          Хёнджин, устроившись на переднем сидении, первым замечает знак и тычет Чана в плечо. Тот неторопливо подъезжает ближе и, прищурившись, различает побледневшую надпись. Синема. Наверняка оно. Острый слух ловит эхо вранова клича, и это все, что ему нужно, чтобы уверенно вдавить педаль газа в пол.       Они останавливаются на выезде из города, в заброшенном супермаркете. Обойдя здание несколько раз и удостоверившись, что никто, кроме них, здесь не обитает, располагаются на первом этаже, заставленным покрытыми толстым слоем пыли полками, сломанными холодильниками и пустыми автоматами с выбитыми стеклами. В углу находят потемневший от въевшейся грязи узкий продавленный матрас, и остается только гадать кто на нем спал, если не нашел ему другое применение, но иного места для ночлега у них нет. На первое время и это сгодится, лишь бы не подхватить заразу.          – Постричь бы тебя, – замечает Чан, когда Хёнджин валится на постель, что кашляет взметнувшейся пылью. Тот поднимает голову, смахивая со лба пряди – уже не такие сальные, но мыло им точно не помешает – и обнажает зубы в широкой красивой улыбке.       Будущее все еще скрыто облаками провидения, но Чан надеется, что немного счастья перепадет и им.