Raven Cry

      Не проходит и месяца с тех пор, как Ян Чонину исполняется тринадцать, и в их поселение хлынут всесокрушающие потоки воды. Родители с младых лет его твердят о приближающейся неизбежности их незавидной участи, но по еще присущей ему детской наивности он надеется, что напасть обойдет их стороной. Не слушает встревоженные шепоты старших о том, что с каждым годом реки становятся все полноводнее, выходя из берегов в периоды затяжных дождей, которые наступают все чаще, и уверен, что в жизни ничего не изменится, пока в один февральский день не пробуждается от испуганных криков матери. В доме стоит тяжелый, удушающий запах соли, и Чонин содрогается от пронзившего его холода, когда опускает ступни на залитый влагой пол. Случилось.       Сборы не занимают много времени. Убранство их крошечного дома совсем скромное – непросто захламлять дорогими сердцу вещами место, которое в любой момент грозится затонуть, как все прибрежные территории полуострова. Родители наспех укладывают теплые вещи в сумки с консервами и сушеным мясом, которые берегли для этого дня; Чонин прячет в карман своей стеганой куртки маленькую игрушку в виде собаки, связанную матерью для него, когда он был еще несмышленым ребенком. Женщина кутает сына в колючий шарф, что хранит аромат костра, навевая воспоминания о теплых беззаботных вечерах, когда все было хорошо. Не отпускает его руку, пока они вместе с вереницей жителей их поселения, лишившихся крова, поднимаются на возвышенность, к опушке леса.       Толпа, подобно блуждающим призракам, не нашедшим покоя в загробном мире, рассеивается в стволах дубов и ясеней – каждый избирает свой путь, в конце которого, как хочется верить, ждет счастье, пусть и относительное, ведь в мире, что словно стоит на шатких, заплесневелых сваях, которые не выдержат даже малейшего дуновения ветра, не стоит слишком полагаться на благосклонность судьбы. За ними увязывается пожилая чета Чан, обитавшие по соседству, и пробираться сквозь густой бор приходится медленнее. Родители переглядываются – при всем их сострадании к ближним страх быть пойманными в ледяные тиски беспощадных соленых вод возобладает, но оставить людей, с которыми долгие годы делили тихую радость и отчаянные невзгоды, они не могут. К вечеру госпожа Чан, измотанная беспрерывной ходьбой, то и дело спотыкается о торчащие из-под земли коряги и камни, и Чонин подхватывает ее под руку, хотя сам едва волочит истоптанные ноги.        Лес уже погружен в сумеречную мглу, когда отец наконец объявляет о привале. Чонину стоит немалых усилий помочь соседям устроиться на небольшой прогалине, прежде чем самому опуститься на припорошенную прелой листвой стылую землю. Снег почти растаял, но лес еще не успел прогреться после зимы, оттого встречает гостей без должного дружелюбия. Отец сооружает из отсыревшего хвороста подобие костра, что вряд ли продержится до утра. До Чонина, распростершегося возле слабого огня в тщетной попытке согреться, доносится тихий разговор родителей – переживают, как бы кто из них не заболел в такую студеную ночь. Если пойдут осложнения, особенно у госпожи Чан, которая никогда не отличалась крепким здоровьем, вряд ли поможет тот ничтожный запас травяных настоев, что мать успела взять с собой. В их краях достать медикаменты есть невероятно трудное дело, потому каждая склянка, даже просроченная, хранится для особых случаев. Чонин тягостно вздыхает и прикрывает глаза. Как бы ему хотелось, чтобы все это оказалось дурным сном и окружившие его мороз и вонь гниющей сырости были не чем иным, как плодом разыгравшегося воображения. Горячие губы матери касаются лба, и запах ее, такой уютный и укрывающий не хуже пухового одеяла, на мгновение перебивает благоухание сонной природы. Она предлагает ему перекусить, но Чонин отказывается. Он не ел со вчерашнего дня, и все же пожилым соседям и родителям, которые потратили так много сил, чтобы вывести их в относительно безопасное место, те крохи из их скудного пайка нужнее.       – Не уходи никуда, хорошо? – шепчет мать, оставляя еще один поцелуй на кончике его носа, и гладит вязаную собаку, которую он прижимает к груди. Уставший из-за длительного путешествия, он только вяло кивает, не размыкая веки.        Поутру Чонин просыпается раньше родителей и четы Чан. Костер давно потух, и он зябко ежится и разминает онемевшие пальцы, оглядываясь по сторонам. На редких островках тусклого, растерявшего свое величие снега кружатся отпечатки следов, словно нечто устроило ночью пляску, забавляясь неведением спящих путников. Шумный храп господина Чана режет плотную сдержанность нового дня и заглушает шаги Чонина, крадущегося к любопытным отметинам. Продолговатые спереди, сужающиеся до скачущих друг за другом глубоких точек, они напоминают ему заячьи и, смешанные с влажной грязью, утекают в лес, огибая проталины под высокими стволами деревьев. Мысль о том, чтобы поймать дикое животное и помочь отцу сделать из него сытный завтрак на пятерых, кажется настолько заманчивой, что отвергнуть ее нет сил; бурлящий, сжимающийся до неприятного жара в горле желудок дает о себе знать. Я быстро, да и не пойду далеко, думает Чонин, ступая на скрипящий снег.        Лес безмолвствует, лишь изредка шелестят обнаженные кроны, приветствуя низко плывущие дымчатые облака. Даже мыши не шуршат ветвями кустарников в поисках пропитания – должно быть, перевелись все или сбежали, как и люди, в более спокойные земли, где растительность не погибла в соленом разливе. Чонин неспешно вышагивает по чужим следам, неоднократно останавливается, когда теряет их из виду, но неизменно находит их плутающими немногим дальше, в глубь чащи. Вскоре зацепка окончательно теряется в пожухлом лиственном покрове, и он озирается по сторонам. Отпечатков лап зверя боле не видно, как и собственных следов, ведь полоса снега давно осталась позади, затерявшись в лесном лабиринте. Чонин сетует на себя за то, что не делал на деревьях никаких пометок, что укажут ему обратный путь. Быть может, не так уж далеко он забрел, потому без труда отыщет дорогу к стоянке. Лучше бы ему поторопиться, чтобы родители не переживали. Однако ноги, и без того измученные вчерашним переходом, начинают гудеть наплывающими волнами покалывающего ступни пламени – идет он уже долго, но не мелькает сквозь кустарники заветная поляна и не слышатся родные голоса.       – Мама! – выкрикивает он и замирает, кусая губы и вслушиваясь в тишину, что с каждой секундой все сильнее сковывает поджатые плечи непосильным бременем нарастающего страха. – Отец!       Чонин кличет даже чету Чан, но в ответ ему молвит лишь тонкое эхо сорванного голоса, взмывающего в вышину, подобно переполошенной стае птиц. Он не мог так глупо потеряться. Что же подумает его бедная мать, когда проснется и не увидит его рядом? Просила ведь накануне не покидать стоянку, а он погнался за зайцем, который сейчас кажется сумасбродной иллюзией, загнавшей его в беду. Чонин бродит по лесу, задыхаясь от охватившей все тело усталости и текущих по лицу, как неуправляемое течение вышедшей из берегов реки, слез, пока нагие кущи, явившие всю неприглядность кривых, похожих на громадные когти хищных птиц ветвей не меркнут в вечернем тумане. Находиться в вязком мраке становится попросту жутко, и он, измотанный безуспешными поисками, голодом и жаждой, опирается плечом о ствол иссохшего, накренившегося граба.       Смутным силуэтом проступает вдалеке высокая изгородь, и Чонин осторожно приближается к ней, щурится во все сгущающихся потемках и едва не падает, запнувшись о корень. Забор из колючей проволоки предстает пред ним в своем уродливом величии – творение рук человека на лоне природы, куда нога его не должна ступать. Он вздрагивает, когда слышит резкий возглас пролетевшей над головой вороны. Наглая птица садится на железный столб и вновь издает до омерзения громкий клич. Чонин прикрывает ладонями уши, трет их, чтобы избавиться от пульсирующего звона, и взгляд его цепляется за прореху в изгороди. Кто-то уже бывал здесь до него. Хочется верить, что это не жестокая игра уставшего сознания. Его семья, отправившись на поиски, наткнулась на находку раньше и теперь ждет его на другой стороне, успокаивает себя он. Прижавшись животом к влажной земле, впитавшей всю грязь уходящей зимы, Чонин медленно протискивает сначала голову, затем плечи в мелкую и неровно обрезанную брешь. Сдерживает вскрик боли, втягивая воздух сквозь сжатые зубы, когда обломки проволоки задевают куртку и под аккомпанемент треска рвущейся ткани царапают спину. Если бы мать видела его сейчас – помятого, в замызганной и порванной одежде, – она бы непременно отругала его, как раньше. Ворона, удобно разместившаяся на верхушке забора, кряхтит, насмехаясь над ним. Не отрывая щеки от земли и кривясь от терзающей лицо ледяной слякоти, он пробует снова и скользит дальше, наконец подтягивает непослушное тело.       Сквозь хмурую ночную завесу едва различимы очертания одноэтажных домов, усыпавших холм смазанными пятнами. Если бы не яркие огни, мерцающие на горизонте, можно было бы предположить, что Чонин наткнулся на безнадежную глушь. Должно быть, здесь, на окраине, никто не живет, и ему предстоит проделать немалый путь до того горящего жизнью места. Ноги совсем не слушаются, и он знает, что свалится, не преодолев и половины расстояния. Одно из обветшалых зданий, лишенное освещения, вовсе не кажется уютным, но усмиряет отсутствием обитателей, особенно зараженных. Чонин ведет ладонью по покоцанным стенам, источающим навязчивый затхлый смрад, наощупь находит истончившуюся деревянную дверь. Лунный свет сочится из разбитого окна на замшелый дощатый пол и рваный матрас, продавленный и пожелтевший, на жесткой кровати. Истершиеся пружины жалобно скрипят, когда он падает на постель, прижимая колени к груди в надежде сохранить тепло, так скоро покидающее его истощенное тело. Плотнее заворачивается в куртку, и приглушенный писк надорванных ниток вторит плачу старой мебели и и хриплому дыханию. Всего одна ночь, и с завтрашнего дня он возобновит поиски. Только бы родители его дождались.       С первыми лучами еще робкого, рассеянного в молочной глади небосвода солнца, когда поселение боле не стеснит безучастность сумерек, Чонин отправляется на разведку, пряча руки в карманы куртки и стискивая зубы, чтобы они не стучали так бесконтрольно громко. При свете дня чахлые домики с хлипкими ставнями и дырявыми крышами выглядят совсем плохо. Раскуроченную автостраду с треснувшим и выцветшим асфальтом пересекает поросшая сухой травой эстакада с разъехавшимися ржавыми рельсами, и время от времени по пути попадаются перевернутые огромные машины с пробитыми стеклами, к которым прилипли мелкие ветки и почерневшие листья, и вмятинами на боках. Если Чонин верно запомнил рассказы господина Чана, они звались автобусами и в прежние времена перевозили немалые потоки пассажиров, а по мостам курсировали длинные покатые поезда, что летели стремительнее любой птицы из одного конца полуострова в другой. Он слабо представляет себе что такое полуостров, ведь пейзаж запустения неизменен, да и не столь важно это: все замерло, погибло в омуте беспросветной разрухи.        Пустынное уныние сменяется обшарпанными малоэтажными постройками и покосившимися мигающими вывесками. На мгновение Чонину мерещится фигура неизвестного, наблюдающего за ним из окна одной из квартир, но, присмотревшись, он никого не обнаруживает. Всего лишь солнечный блик, думает он, лелея надежду о том, что кто-то, кого он сможет расспросить о семье, все же попадется. Ближе к центру места, бывшего в свое время настоящим мегаполисом, все отчетливее лязгает стройный гул, возвещающий о теплящейся жизни, упорно бьющейся, несмотря на царящее ненастье. Свет горит практически из каждого угла просыпающегося города, и даже солнце находит приют в зеркальных фасадах стеклянных высоток. Асфальт, хоть и старый, уложен ровно, без зияющих пробоин и испещряющих его гладь расщелин; воздух пышет не мерзкой гнилью, а чистотой, отдающей чем-то едким. Лицезреть людей, лениво высыпающих из домов, непривычно – Чонин уже начал предполагать, что и здесь никого не найдет. Незнакомцы в плотных масках на лицах настороженно поглядывают на него. Вид у него правда неважный – рваная одежда, чумазое лицо, неуклюжая походка и потрескавшиеся от дикой жажды обескровленные губы. В этом странном, холеном районе он есть единственное грязное пятно.        Чонин присаживается на кромку тротуара, глотая ртом воздух. Срывается на сухой кашель, жмурится от обжегшей горло желчи. Только бы найти пропитание и воду, иначе долго не протянет. Стоит немного передохнуть, убеждает себя он, вытягивая дрожащие ноги, и ослабшее тело его кренится набок. Стена здания напротив украшена подсвеченной вывеской с надписями «Дезинфекция каждые двадцать четыре часа» и «Чистая зона», а механический женский голос разносится по улицам, проникает в голову:       – Сохраняйте чистоту. Сохраняйте доверие Синемы.       Синема. Родители и госпожа Чан не раз упоминали это название, а господин Чан не упускал возможности поворчать на них за веру в сказки для отчаявшихся бедняг. Город, что не ведает наводнений, голода и болезней, где живут, как прежде. Чонин не знает что такое «как прежде», но место действительно отличается от их крохотного поселения; на миг можно усомниться в том, что предстает пред ним. Электронная табличка загорается новым объявлением, но рассмотреть его он не успевает – пред мутным взором вырастают двое человек, облаченные в защитные костюмы. Один из них сжимает в руках шланг, прикрепленный к массивному устройству, напоминающему металлические рюкзаки, на спине.       – Дезинфекция. Предоставьте Ваш пропуск.       – Я ищу родителей… – он обескураженно качает тяжелой головой. Взгляд его запоздало мечется меж стеклом шлемов, в которых ясно отображается собственное лицо, и пугающим приспособлением, направленным на него.       – Имя? – человек без шланга в руках монотонным голосом перебивает его и выуживает из нагрудного кармана небольшой планшет, принимаясь стучать пальцами по его подсвеченной поверхности.       – Ян Чонин.       – Данных не обнаружено, – глухо шелестит он и отрывисто кивает своему коллеге. – Зафиксирован внешний субъект. Пройдите в пункт очистки.       Прежде чем Чонин успевает возразить, его грубо хватают за плечо, больно впиваются большим пальцем в ключицу, и ему остается только следовать за мужчинами, оступаясь на каждом шагу. От вида небольшой, похожей на трансформаторную подстанцию будки, из щелей которой валит густой пар, разливаясь молоком по залитому солнцем асфальту, хочется сбежать, но чужая хватка крепко держит его подле конвоира. Он жмурится от ослепительного света, белоснежных стен, насыщенный оттенок которых ни разу за всю свою недолгую жизнь не видел, и запаха химикатов, кружащего голову тошнотворной сладостью. Плотная дверь с противным скрежетом захлопывается за спиной. По вискам жалит мучительным электрическим разрядом, стоит безжизненному женскому голосу, тому же, что он слышал на улице, пронестись по замкнутому помещению:       – Не оказывайте сопротивление. Обработка займет тридцать секунд.       Комнатка гудит мощными фанфарами, дрожью отдаваясь в надрывном биении сердца. Продрогшее тело обнадеживающей нежностью окутывает поток тепла, но спустя мгновение его словно толкают в бездонные ледяные воды бурного течения. Чонин делает судорожный вдох, но резкий, острый воздух обжигает нос и горло, и он кашляет, согнув спину. Смыкает зудящие веки и мысленно умоляет о том, чтобы пытка, диким пожаром терзающая его, скорее кончилась. Еще немного, и из-за капель, оседающих на коже, липких, горячих, разъедающих, она начнет отслаиваться, воображает он, падая на колени. Не ожидал, что погибнет вот так, запертый в тесной каморке, кипящей жгучими испарениями. Полминуты кажутся вечностью, но наконец все затихает, и только тонкий гул в ушах да влажный пол напоминают о произошедшем. Глухим эхом доносятся до него щелчок двери и шаркающая поступь шагов двоих человек.        – Теперь чист.       – Зарегистрировать. Несовершеннолетний, без сопровождения.       – Моя семья… – хрипит Чонин, едва ворочая непослушным, будто вмиг распухшим, как от укуса ядовитого насекомого, языком.       – Поиск родственников невозможен, – перебивает конвоир, не поворачивая головы. Из узкого отверстия в планшете медленно выезжает маленький плоский прямоугольник, и, прихватив его, он вытягивает руку. – Ваш пропуск. Сейчас Вас проведут в пункт размещения.       Чонин растерянно кивает, принимая еще теплую карту, что стремительно охладевает в покрытых белесой пылью пальцах. Тело горит, будто дымится в холодном свете неприветливого утра. Он проводит по щеке свободной ладонью, и крохи засохшей дезинфицирующей жидкости царапают и без того иссушенную кожу. Вытирает искривленный в муке изнеможения рот и с опущенной головой следует за человеком в защитном костюме, что даже не удостаивает его взглядом сквозь затемненное стекло шлема. Чонин все равно продолжит поиски родителей, даже если никто не собирается ему в этом помогать. Семья прибудет сюда уже сегодня – им просто понадобилось больше времени, чтобы отыскать это странное место, живое, но бездушное. Их тоже зарегистрируют, и по фамилии они быстро отыщут друг друга, чтобы воссоединиться и все было как раньше.       – Сохраняйте чистоту, – доносится из громкоговорителя тот же механический голос. – Сохраняйте доверие Синемы.       В пункте размещения, вытянутом одноэтажном доме с поблекшими стенами и просевшей крышей, пропускающей морозный воздух, пахнет потом и сыростью. По узкому коридору неторопливо снуют люди в одинаковых серых одеяниях из тончайшей ткани, что мешком висят на их исхудалых телах. Чонин держится ближе к своему сопровождающему, настороженно посматривая на обитателей своеобразного приюта, которые глазеют в ответ так же недружелюбно. Вряд ли они рады перспективе делить кров и пищу с новеньким. Конвоир придерживает для него дверь в кабинет управляющего, и Чонин успевает приметить фамилию Чхве на отполированной табличке. Кабинет разительно отличается от остальных помещений – вычищенный до блеска пол, электронное табло с планом здания, большое окно с видом на прилегающую к пункту аллею с невысокими стройными стволами высаженных деревьев и громады небоскребов. Стало быть, таким мир был раньше, до того, как сама природа взбунтовалась против человеческого существования. Чонин почти готов в это поверить, если бы не знал, что многоэтажные здания давно покинуты, а воздух на улице пропитан едкими компонентами, которые призваны защитить от вируса, но которые раздирают горло не хуже когтей хищников, сумевших поймать редкую теперь мелкую живность. Неестественность представшей картины завершает женщина средних лет, расположившаяся за массивным столом из хорошо сохранившегося дерева. Она поднимает на вошедших прищуренные глаза и морщит крючковатый нос, будто одним своим присутствием они посмели нарушить ее покой.       – Добро пожаловать в Синему, – низкий голос ее оказывается таким же гадким, как и наружность. Госпожа Чхве отрывисто кивает мужчине в защитном костюме, и тот с коротким поклоном покидает кабинет, оставляя Чонина наедине с управляющей. – Мне уже сообщили, господин Ян, что Вы успели пройти регистрацию и дезинфекцию. Последняя особенно важна для безопасности города. Наши службы внимательно следят за тем, чтобы все жители на постоянной основе проходили через эту процедуру. Как новоприбывшему Вам на пропуск начислено минимальное количество единиц доверия, утвержденное Советом безопасности Синемы. Их можно потратить в пределах города на еду, питье, одежду, жилье, электричество и медикаменты. Если потеряете пропуск, доступ к системе учета жизненной активности и ее благам будет закрыт. Чтобы заработать новые единицы, Вам следует усердно работать во благо Синемы и ее процветания и поддерживать любую инициативу, исходящую от администрации. Мы должны быть благодарными за ее скоординированные действия по поддержанию благосостояния города и обеспечение нас ресурсами и мирным существованием. Посмотрим, что я могу Вам предложить…       – Послушайте, я всего лишь хочу найти родителей, – перебивает ее Чонин. От голодной слабости и жжения от очистительных химикатов во всем теле голос его совсем слаб, а рассудку непросто выудить из речи напустившей на себя важный вид женщины хоть что-то полезное. Он пришел сюда не для того, чтобы трудиться до скончания дней своих, но чтобы отыскать то единственное, что представляет смысл его жалкой жизни.       – Какая вопиющая бестактность, молодой человек! – цокает госпожа Чхве, сводя тонкие брови к переносице, и принимается стучать пальцами планшету, похожему на тот, что был у команды дезинфекции. Чонин не удивится, если она внесет в его характеристику заметку о, по ее мнению, ненадлежащем поведении. Встречались ему в старом поселении такие люди, которые особенно упивались выдуманной ими самими и присвоенной себе властью. Не самая подходящая стратегия для общины, что просто пытается выжить, как говорил отец. Теперь он понимает что родитель имел в виду. – Чинить технику умеете? Шить? Готовить? Нет? Безобразие. Куда же мне Вас пристроить… Может, на обслуживание фильтров для очистки воды или переработку мусора… Что ж, предлагаю Вам пока разместиться в пункте в ожидании решения.        Выделенная для него комнатушка без окна совсем тесная и не отличается богатством убранства – лишь узкая кровать со стираным-перестираным накрахмаленным постельным бельем да ящик с надписью «Для личных вещей» возвещают о сомнительной пригодности помещения, однако Чонин радуется и этому. Из пожитков у него с собой лишь спрятанная в кармане порванной куртки вязаная собачка, которую он оставляет там же. Сняв обувь и замызганную одежду, он прячется под провонявшую въевшейся затхлостью простынь. Незнакомое место сковывает едва слышным рокотом с улицы и редкими шагами в коридоре, лозами плюща сжимает пересохшее горло и вьет путы вокруг ног, жадно высасывая последние силы. Должно быть, он задремал, потому с несдержанным стоном вздрагивает от голоса, до рези в затылке громко разносящегося по помещениям:       – Прием пищи в западном крыле.       Приткнувшись к паре бродяг, не нашедших себе приюта в городе, Чонин следует за ними по длинным коридорам с белыми стенами и слишком ярким, неживым освещением в столовую. Понаблюдав за другими, выстроившимися в вялую очередь у больших автоматов, похожих на те, что он когда-то видел в разрушенных кварталах прежнего дома, он вставляет пропуск со своим именем в прорезь. Машина сипло ворчит, неохотно принимая очередной запрос, и выплевывает мягкий пакет и жестяную флягу, что с омерзительным стуком падают в нишу выдачи. «Питательная масса, уровень 4», – читает Чонин на упаковке, устраиваясь в дальнем углу просторной комнаты. Щелчком проворачиваемой крышки вскрывает пакет и прижимается к нему губами. На вкус каша, хлынувшая в рот, напоминает размокший картон, а вода из фляги отдает чем-то металлическим, и на мгновение ему кажется, что его стошнит, но голодный желудок его принимает даже такое скверное угощение. Большего сейчас и пожелать нельзя – все лучше, чем пасть бездыханным посреди дороги. Чонин сжимает в руках пакет, ест быстро, оглядываясь по сторонам в опасении, как бы кто из наиболее жадных и бесстрашных не посмел отобрать ничтожный ужин. Однако люди вокруг, такие же истощенные собственным несчастьем, совершенно не обращают на него внимания, что позволяет ему завершить трапезу без происшествий и выбраться на улицу без обременительного конвоя, оставившего его, как только он оказался в стенах пункта размещения.       Чем дальше он уходит от центра Синемы обратно, к окраинам, тем заметнее преображается пейзаж. Прохожие встречаются все реже, и в воздухе уже не витает колючий запах чистоты – на замену ей приходит горечь жженого пластика. Выцветший асфальт вновь бугрится трещинами, а яркие, ослепительные в опустившейся на город вечерней невозмутимости фонари мерцают неровными, жалобными светлячками, а затем и вовсе потухают, погружая окрестности в густой мрак. Очертания заброшенного моста сурово возвышаются над царящим в тишине захолустьем, и Чонин замирает при виде огней, отблесками пляшущих по нему. Может, это его родители, наконец нашедшие город и решившие переждать ночь, спрятавшись от пронизывающего ветра под каменным навесом?        Жар танцующего по сводам пламени скворчит в металлическом баке, наполненного обрывками бумаги, ветками и прочим мусором. К разочарованию Чонина, у спасительного тепла нежится всего один человек, а не двое – пожилой мужчина с испещренными глубокими морщинами лицом, загорелым, будто высушенным буйными солеными ветрами, в лохмотьях, сквозь которые виднеется потемневшая от грязи кожа. Сгорбившись, он мешает палкой, бывшей когда-то ножкой стула, прогорающие угли, но воинственно вздергивает голову, стоит ему заслышать шаги.        – Новенький, что ли? – хрипит он, бросая на него пронзительный взгляд из-под кустистых бровей, торчащих во все стороны. Чонин кивает, крепче обхватывает игрушку в кармане. Доверия этот человек не внушает, но попытать удачу стоит – вдруг он может ему хоть как-то помочь. – Тебе здесь не место. Вообще никому.       – Я ищу свою семью.       – Бросили они тебя, малец. Зачем им такая обуза? – незнакомец издает безрадостный лающий смешок, мотает головой, отчего отросшие пряди в колтунах с застрявшими в них кусочками грязи и обрывками листвы падают на лоб. Он осматривает Чонина с головы до пят и, уяснив что-то для себя, принимается кусать губу с гноящимся нарывом. – Хотя слыхал я, что днем кто-то из наших подобрал оборванцев на въезде в город.       – А Вы можете узнать, не мои ли это родители? – оживленный, Чонин подбирается ближе, останавливаясь в паре шагов от пылающего бака, и протягивает к нему подрагивающие ладони в попытке немного согреться.       – Могу, старина Бэк много чего может, – кряхтит старик бодро и с большей доброжелательностью, чем в первые мгновения встречи. Он хлопает по карманам холщовых штанов, взбивая крошечные пыльные тучки, и напускает на себя серьезный вид. – Только мне нужен твой пропуск, чтобы сверить фамилии и знать, что ты не сбежишь. Не бойся, я на своем веку никого не обманывал.       Чонин медлит, раздумывая, но крошечная надежда, что распускается в душе, подобно редким, оттого более прекрасным весенним цветам, куда сильнее сомнений. Всучив старику по имени Бэк свой новенький пропуск, он еще долго смотрит ему вслед, пока сутулая фигура, обернутая в колыхающееся на ветру тряпье, не растворяется во полуночном мраке. Чонин не знает сколько проходит времени в ожидании, но дрова окончательно прогорают, оставляя после себя лишь обугленную груду в остывающем баке. Он прибивается ближе к каменному своду моста в тщетной попытке спрятаться от леденящего ветра, растирает негнущиеся руки, хлопает ладонями по лицу и шмыгает все чаще и громче. Борется с вновь пробудившейся жаждой, облизывая подернутые сухой коркой губы. Бэк обязательно вернется, даже если не с родителями, хотя хочется верить, что старику удастся их найти. Нужно только дождаться. Когда на горизонте нежностью красок брезжит еще рассвет, он проваливается в беспокойную дрему, баюкая игрушечную собаку на тяжело вздымающейся груди. Не могли ведь родители действительно бросить его. Скоро они придут, и все снова будет хорошо.

***

      К пятнадцати годам Чонин приловчился к мелким кражам, отточив умение если не до совершенства, то до достаточной степени виртуозности, позволяющей ему вовремя убегать от возмущенных вопиющей наглостью преследователей и прятаться от них меж мусорными баками в узких закоулках или на крышах невысоких зданий. Там же порой и приходится ночевать, чтобы переждать, пока интерес к погоне у самых настырных не утихнет. Казалось бы, до последнего бороться за похищенные консервы владелец лавки в центральном районе Синемы не станет, впрочем находятся и такие. В самые благоприятные дни удается вернуться в закуток под вечно протекающей крышей небольшого дома на несколько квартир, расположенного у того злополучного моста, где два года назад пройдоха Бэк оставил его без надежды и единственного средства, обеспечивающего ему доступ к благам города, – пропуска. Именно тогда он впервые украл из забегаловки плошку холодного риса, оказавшегося намного вкуснее той клейкой массы из автомата в пункте размещения, затем стащил тонкое одеяло и фонарь с аккумулятором. Каждый раз его сердце билось так, будто он снова покидал родной дом, боясь, как бы вода не добралась до них раньше, но и к этому Чонин постепенно привык. Отщепенец, не продержавшийся в системе и суток, он не гнушается ничем, что ранее посчитал бы омерзительным. Это всего лишь естественный отбор – действуй, или будешь съеден.       Вычищенные улицы кипят бодрым шумом – немногочисленные жители центрального района Синемы аккуратным строем плывут меж зданиями, держат над головами транспаранты, оглашая город громкими выкриками. Держась ближе к утопающей в тени стене многоэтажного здания, Чонин хмурит брови на очередное хвалебное восклицание. Они благодарят администрацию за предоставляемый им свет вовсе не из искреннего побуждения. Он уже понял, что жители набирают дополнительные единицы доверия, так щедро даруемые им властями и открывающие им доступ к ресурсам, помощью городу – переработкой мусора, уборкой улиц, поддержанием объектов в надлежащем состоянии. Не припомнит только, чтобы в его прежнем поселении поощрялись доносы за опоздания, недовольство и несоблюдение норм чистоты на соседей, но здесь это считается едва ли не главной добродетелью. Чего еще ждать от места, где, наверное, даже ветер дует по тщательно составленному расписанию, не смея нарушить установленную структуру.       В маленькой лавке с не всегда свежими продуктами в такой час, когда все заняты выживанием или демонстрацией верности Синеме, почти никого нет. Чонин с облегчением подмечает занятого другим клиентом пожилого торговца, что подслеповато щурится, отсчитывая сдачу, и подбирается к полкам с консервами. Он бы с превеликим наслаждением стащил небольшой кусок мяса, но в его тесной комнатушке под крышей оно долго не протянет. Он сгребает запечатанные банки во внутренние карманы потрепанной куртки и тянется за новым бесплатным угощением, но его исхудавшее запястье перехватывают сильные пальцы.        – Вздумал красть у моего друга? – вопрошает юноша, на вид ненамного старше него самого, приземистый, но с широкими плечами и цепким взглядом, горящим сейчас пламенем неукротимого возмущения. Крепче сжимает его руку, не позволяя сбежать. – Отдавай награбленное, пока я не вызвал констеблей.       Не в первый раз Чонину приходится сталкиваться с теми, кто пытается блюсти правопорядок, хотя смысла от него за прошедшие десятки лет азартного фатализма, которым дышит установившееся мироздание, осталось не так много. Взмахом приподнятой ноги он бьет по голени незнакомца, отчего тот, растерявшись, пошатывается и ослабляет хватку на его запястье. Чонин вырывается из тисков и вылетает из лавки, надеясь скрыться в одном из переулков с лестницей, ведущей на крышу малоэтажного дома, – всегда можно переждать там, если преследователь окажется особенно назойливым. Не успевает он пробежать и квартала, как чужие предплечья обвивают его, утягивая в не защищенный дверью проем. Из груди рвется сдавленный вздох, стоит неизвестному придавить его к земле собственным телом. Тщетно прикрывается рукой от сыпящихся на него, словно укусы окруживших неудачливого бродягу озлобленных оводов, тяжелых ударов. Второй ладонью скользит в карман порванных штанов и, нащупав сложенное лезвие, под приглушенный вскрик замешкавшегося противника последним усилием сбрасывает его с себя.        Холодная шероховатая поверхность оштукатуренной и крошащейся от времени стены, о которую Чонин опирается, чтобы не упасть, царапает изгвазданную в грязи ладонь. Судя по сваленным неопрятной грудой переломанным манекенам в углу, в прежние годы это место служило магазином одежды. В иной раз он бы осмотрелся в поисках еще не истлевшего тряпья, но сейчас его заботят только тошнота, подкатившая к пересохшему горлу от крепкого удара в живот, и обломок обвалившейся с потолка балки неподалеку. Он сплевывает в сторону, и красноватая слюна неприглядным густым пятном мажет припорошенный вековой пылью пол. Разбитая губа нещадно саднит, но сладковатый привкус собственной крови на языке только распаляет желание прикончить человека напротив.       – Сдайся уже, пацан, – хрипит тот, прижимая руку к порезу на боку. Чонин не скрывает злорадного оскала – успел полоснуть его ножом.        – Лучше отправлю тебя на тот свет.       – А ты совсем без тормозов, – юноша  тянет уголок губ в угрюмой усмешке, морщится от все нарастающей боли, – почти как я. Мне нравится. Но немного благоразумия тебе не помешает. Откуда будешь?       – Не твое дело, – огрызается Чонин, прижимаясь затылком к стене. Голова совсем не кстати кружится, будто он попал в разрушающий все вокруг смерч. Только бы устоять на ногах, слабеющих с каждым мгновением все больше.        – Может, и не мое. Зато станет делом службы контроля, когда я сдам тебя им.       Перекошенный низкий дом с автомастерской на первом этаже теряется среди таких же непримечательных зданий, и только блеклая вывеска, периодически мерцающая, как и все в этом удаленном от центра города районе, подсказывает назначение. Чонин вышагивает рядом с юношей, представившимся Со Чанбином, высматривая пути отступления. Лишняя предосторожность не помешает – это он давно уяснил. Все может оказаться обманом, даже если прикрыто самыми благими намерениями. Чонин прячет руку в карман и сжимает нож, как только они пересекают порог пропахшей мозаикой из масла и сырости автомастерской и им навстречу выходят двое. Взор его мечется меж серьезным, даже холодным взглядом одного, чьи крепкие плечи едва ли не шире, чем у Чанбина, а волевой подбородок так и кричит о достоинстве, с которым незнакомец себя несет, и хитрым прищуром другого, поменьше, но с ехидной ухмылкой. Хочется надеяться, что это не западня.       – Кого это ты к нам привел, любушка? – громко скрежещет второй, и Чонин вздрагивает, когда тот встает перед ним, рассматривая с откровенной наглостью, будто увидел некую диковинку.        – Не пугай пацана, голубушка, – бурчит Чанбин, резким взмахом руки  прогоняет неизвестного, как отбиваются от надоедливой мухи в летний зной, когда тот замечает потемневшее от влаги пятно у него на боку. – Хотел облапошить лавочника, но я вовремя подоспел.        – Еще один вор? Да у меня конкурент, – незнакомец растягивает губы в очередной усмешке, отчего родинка под глазом крошечной каплей вечернего дождя подпрыгивает на смуглой коже. Он неряшливо вытирает выпачканную в машинном масле ладонь об испещренную заломами и прожженную в нескольких местах кожаную куртку и протягивает ее Чонину. – Чон Уён к вашим услугам. А этого красавчика звать Чхве Сан.        – Не торопись разбрасываться именами, – упрекает его Сан, складывая руки на груди, обтянутой майкой с въевшимися пятнами. – Что малец здесь забыл?       – Предлагаешь сдать его службе контроля? – спрашивает Чанбин невозмутимо и делает шумный глоток из чайника с крупной вмятиной, второй ладонью нащупывает на столе ящик с медикаментами. Чонин сглатывает терзающий горло ком – не станет просить этих подозрительных людей, одного из которых ранил, о возможности утолить собственную жажду.       – Он может быть нам полезен, – говорит Уён, и Чонин опускает глаза, заметив его проницательный взгляд на своем лице. Тот вновь подбирается ближе и хватает его за плечо, отрезает все пути к отступлению.        В пользе своей Чонин сомневается. Клиентов на автобазе не так уж много – не каждый может похвастаться наличием транспортного средства, а зажиточные предпочитают не покидать пределов центра, пользуясь услугами тамошних мастеров. Слоняться без дела Чанбин все же не дает и находит ему работу. Пропахший моторным маслом, с черной грязью, забившейся под ногти, юноша раздает приказы так, будто управляет целой армией, а не подручным. Вонь металла следует за Чонином, оседает на коже и волосах, а копоть пачкает его собственные руки, что часами неуклюже возятся со скрипом запчастей и неоднократными поломками ветхих машин. Ежедневный тяжелый труд он находит утомительным занятием, но убеждает себя, что это безопаснее, чем ночевать на крышах и в мусорных баках в ожидании быть пойманным теми, кого обокрал. Он все еще может вернуться в свою каморку под крышей, но свой уход пока откладывает, находя убедительные, по его мнению, причины. По крайней мере о пропитании заботиться почти не приходится – Уён ворчит о необходимости кормить еще один рот, но к ужину всегда расставляет на столе четыре плошки. Готовит он вполне сносно, пусть и неаккуратно, и Сан, который, кажется, съест все, что предложит Уён, стирает с покрытых плесенью стен жирные капли. Периодическое отключение электричества не помогает, потому и разбитой посуды не миновать.       – Город держится на гибриде старых систем, вот и барахлит все, – объясняет Чанбин однажды за ужином, прерванным уже привычным отключением света. Чонин заинтересованно поднимает голову, стараясь выцепить в темноте очертания чужого лица. Со времени прибытия в Синему он не раз задавался вопросами ее устройства, да выяснить было не у кого. – Электричество покупается по лимитам, и все прелести достаются богатеям, а на тех, у кого нет лишней единицы доверия, экономят, отсюда и блэкауты. По сути, выживаем мы, неблагородная чернь, разве что за счет взаимных долгов да обмена.       – А еще игр и уличных гонок, – подхватывает Уён, зажигая небольшую лампу на аккумуляторе, и на возмущенную ругань Чанбина только хохочет насмешливо. – Но тебе еще рано об этом знать, пацан. Вот эта наседка с тебя и так глаз не спускает.        – Проблема не только в электричестве, – переводит тему Сан, с благодарным кивком принимает от Уёна новую порцию свежего, еще дымящегося рагу. Выглядит оно неприглядно, и скудное освещение в маленькой кухоньке избавляет от необходимости лицезреть темно-бурую массу. Благо, на вкус не такая отвратительная. Продукты Уён покупает у проверенных торговцев, точнее, утверждает, что покупает. Чонин сомневается, что человек, заматеревший на кражах, станет тратить все свои драгоценные сбережения, но своих секретов тот не выдает. – Рядом есть гидроузел, уцелевший после разрушений и запустения. Плотина водохранилища давно трещит по швам, и на установке работает только одна турбина, но администрация гордится своими станциями опреснения. Синема сотворила невозможное, как говорят они. И каждый должен платить налог на чистую воду, хотя не такая уж она чистая. Ее прогоняют через фильтры с дряхлыми мембранами и насыщают реагентами, которые выжигают даже полезные микроорганизмы, поэтому вкус у нее такой премерзкий. Некоторые даже на головные боли и сыпь жалуются, но власти перекладывают всю вину на них, мол, работайте больше, завоевывайте доверие, тогда и болеть ничего не будет.        – Психосоматика, или как там это слово, – Чанбин устало пожимает плечами. – Отвратнее только огромный налог на это все. Если не хватает единиц доверия, извиняй – дохнешь от жажды и вони собственного немытого тела. Наши научились ее перепродавать, договорились с кем-то из инженеров, но надолго ли это?       Перспектива остаться на нуле есть такая же открытая гниющая рана, испускающая зловоние ужаса, как и угроза болезни, даже более близкая, оттого кровоточащая обильнее. Правила системы только ухудшают положение горожан, тщетно барахтающихся в зыбучих песках своего страха. В центральных кварталах цветут жужжание сканеров, писк перевода средств, спокойный лязг механического женского голоса из терминалов: «Ваш уровень доверия: стабильный. Благодарим за вклад в чистоту Синемы». Окраины оглушают звон металла, удары по капотам, выкрики ставок, от которых Чонина пытались уберечь, но свидетелем которых он за месяцы жизни с новыми знакомыми все же стал, запах бензина и масла. Какой разительный контраст для места, о котором в других уголках полуострова слагают легенды. Сохранять доверие здесь значит не нарушать правил, иначе единицы перестанут поступать на счет, а в крайних случаях и вовсе будут отозваны, и тем самым останешься без электричества, пищи, воды и надежды на хоть какое-нибудь жалкое существование. В Синеме смерть не приходит извне – она наступает, когда администрация перестает считать человека достойным.        – Мой отец тоже был механиком. Так и почил за ремонтом какого-то драндулета – сердце не выдержало, – кряхтит Чанбин из-под днища автомобиля, который проще причислить к рухляди. О своем прошлом они не говорят, хотя Чонин уверен, что всем троим есть что рассказать. Чанбин знаком с каждой машиной и ее клиентом, что навещает мастерскую, Сан – с работой опреснительной станции, Уёну слишком хорошо известны самые отъявленные мерзавцы окраин, промышляющие делами, за которые их давно должны были поставить на учет в администрации. О себе Чонин тоже молчит – незачем распространяться о прошлом, если от него уже ничего не осталось. – Жить нелегко, но возможно, если следовать устоям.       – Уён-хён находит способы их обходить.       – Поменьше слушай его, – он раздраженно дергает ногой, едва не задев Чонина, сидящего подле в ожидании просьбы подать необходимый инструмент. – Горожан ты хорошо дурил. Они и так обмануты тем, что безоговорочно верят в непогрешимость властей. Мы, живущие на дне, стараемся держаться вместе, но только попробуй показать слабость или неверность – разорвут на кусочки.        Чонин прикусывает щеку, чтобы воздержаться от язвительного комментария. Чанбин порой невыносим в своем стремлении действовать согласно закону. Его совести, пожалуй, хватит на них четверых. Чонин разминает затекшие плечи и, не удержав равновесия, упирается спиной в сваленные друг на друга разбухшие картонные коробки с дырками вместо когда-то острых углов. Шаткая конструкция вмешательства в свой покой не приемлет и с пронзительным грохотом рушится. Чанбин вздрагивает, задевая лбом днище машины, и вторит шуму громкой бранью. Пыль обжигает нос и горло, и Чонин кашляет, трет такие же пылающие глаза. Посреди помятых коробок стоит мотоцикл, путаясь в сползшей на пол тяжелой вуали посеревшей грубой ткани. Это транспортное средство он видел за свою недолгую жизнь лишь раз, когда через старое поселение проезжал путник с подернутым пожирающим его «ледником» взглядом в иссохших глазницах, окруженных тонкой сетью лопнувших капилляров. Дальнейшая судьба зараженного и его мотоцикла ему не известна, но у подобных ему только один исход.        – Еще одна развалина, – Чанбин отряхивает штаны от толстого слоя осевшей пыли и торопливо моргает, прогоняя неуемный зуд. – Накрой чехлом и забудь про него.       – Рабочий? – спрашивает Чонин, пропуская хлесткий наказ мимо ушей. Ведет рукой по боку мотоцикла, пачкает ладонь многолетней грязью, облепившей когда-то сияющую поверхность. Вот бы хоть раз на нем прокатиться. Он готов даже научиться ради такой возможности.        – Будет, если додумаешься привести его в порядок.       Чанбин не станет помогать – это же подтверждает Уён за ужином. Всегда осторожный Сан даже пытается отговорить его от этой затеи, но Чонин непреклонно стоит на своем. Дни он проводит за ремонтом клиентских машин, ведь Чанбин словно нарочно нагружает его дополнительной работой и выдумывает ему новые, зачастую бесполезные дела по дому, а ночи просиживает в пыльном гараже, вспоминая все, чему его учили все это время. Не сдается после неудачных попыток и пробует заново, не обращая внимания на недовольство Чанбина и подначки Уёна. Его первое серьезное задание, которому он придает значение такое же большое, как и тщетным поискам, оставленным несколько лет назад. Отложенным, шепчет несмело возгорающаяся надежда, уснувшая на годы беспросветного отчаяния, отголосками стужи и голода напоминающего о себе.        Чонину едва исполняется шестнадцать, когда отполированный до блеска мотоцикл, поначалу строптиво фырчащий при повороте ключа зажигания, наконец красуется всей своей впечатляющей мощью в старом гараже. Уён и Сан одобрительно треплют его щеки, а Чанбин, упрямо поджав губы, протягивает защитный шлем с небольшим и слегка нескладным изображением лисы над визором.       – Сани рисовал. На тебя похожа, вот и…       – Спасибо, хёны, – шепчет он, неловко принимая подарок. Хвост животного неукротимым пламенем обвивает правую сторону шлема, и Чонину уже не терпится примерить его.       – Только не вздумай влезть с ним в неприятности.       Только через несколько недель руководимого Саном обучения езде он наконец отправляется бороздить округу под строгим наказом Чанбина не покидать пределы их района. Резкий гул пугает редких жителей, предпочитающих скрыться как можно скорее в стенах своих обветшалых домов. Ему это только на руку. Буйство ветра и рокот мотоцикла опьяняющей свободой бьют по ушам, и Чонин крепче сжимает руль, склоняясь к нему. Пару раз чуть не теряет управление, но даже это не мешает ему объехать окраины, которые к вечеру осветятся жаром разжигаемых в бочках костров, злополучный мост, под которым когда-то ночевал, и потрескавшуюся, негодующе дребезжащую при появлении проходимца дорогу. Он так давно не улыбался – уже начал думать, что совсем позабыл как это делать.        Следующей ночью, когда зима с преувеличенной медлительностью отступает и заморозки боле не жалят неприветливым промозглым застоем, Чонин, стараясь особо не шуметь, чтобы не разбудить домочадцев, измотанных после нелегкого дня, выкатывает мотоцикл из гаража. Он достаточно злоупотребил их гостеприимством, и боле им не придется беспокоиться о лишнем рте, а ему – полагаться на чужие средства за неимением собственной карты, дарующей путь к благам Синемы. Стоит уйти раньше, чем успеешь надоесть. Никому здесь нельзя доверять, даже тем, кто кажется надежным. В борьбе за выживание побеждают только те, кто вовремя смог это осознать.

***

      Обшарпанные стены питейного заведения на отшибе города насквозь провоняли горчащим табаком, а замызганные полы пролитой травяной настойкой сверкают под тусклым светом то и дело мигающих ламп. Воры, игроки, бездомные, не нашедшие приюта ни в пункте размещения, ни в одном из жилых зданий, – сегодня в забегаловке собрались самые отвратные маргиналы Синемы, но их присутствие Чонина скорее утомляет, чем пугает. Теперь он один из них, и каждая ночная вылазка и новое лицо не забывают ему об этом услужливо напоминать.       – Эй, Кумихо!       Подобраться к сброду, что видит в каждом шпиона из службы контроля, с окраин стало не таким простым делом, еще сложнее было примкнуть к нему. Вечно голодные, вынужденные прозябать во тьме и холоде, оттого более яростные и жаждущие крови, эти люди рвут глотки любому, кто посмеет заявить права на и без того редкие ресурсы и кров в рассыпающихся лачугах, где не ступает нога благородного жителя центрального района. Немало ночей Чонин провел под открытым небом, не смыкая глаз из-за опасений, что какой-нибудь подлец угонит его мотоцикл, прежде чем его нашел До Дунхён. Человек сомнительной, довольно неприятной наружности, он оказался весьма щепетилен в вопросах заработка и предложил принять участие в ночных уличных гонках. Чонин никогда бы не подумал, что однажды будет вертеться в смердящей яме, кишащей змеями, без разбору кусающих чужие и собственные хвосты в стремлении не умереть. Все лучше, чем гнить между бараками, ведь никто не удосужится тебя похоронить.        Гонки, как и многое на дне, не поощряются администрацией. Не один человек, пойманный службой контроля, попал в карцер, и не каждый вернулся после отсиженного срока. Даже это не никого не останавливает – природное желание отведать пищи, пусть даже зачерствелые объедки, и скрасить свое в высшей степени безысходное существование толкает жителей на безрассудства. Местные техники научились взламывать учет единиц доверия и переводить их с карт на карты, и характерный писк позвякивает то в неосвещенных закоулках, то в душных кабаках с потухшими вывесками. Иногда целые счета обнуляются за ночь. Человек есть существо алчное. Познав прелести азарта и богатства, что иногда ему перепадает, он не остановится в неудержимой жажде выудить больше добычи, пока не влезет в крупные долги, расплачиваться за которые придется если не имуществом, похвастаться которым могут немногие, так ценой своей жизни. Карту одного из таких бедняг Чонин носит в нагрудном кармане истасканной куртки. О Ян Чонине не знает никто, а Ким Минджун, бывший владелец пропуска, числится в списках администрации негодяем, что не появляется в центре, не участвует в порядочном служении Синеме и считается таким же изгоем, как и вся окружающая Чонина рвань. Зато о Кумихо, прозвище, которое ему дал Дунхён, завидев рисунок, украшающий мотоциклетный шлем, гуляет предостаточно слухов – гонщик, не боящийся применять самые грязные приемы против конкурентов и отточивший мастерство настолько, что о нехватке единиц доверия на счету беспокоиться ему не приходится. Жителям невдомек, что Чонину достается лишь пятая часть дохода и все остальное забирает Дунхён, который, по его же словам, и привел Чонина в дело.       – Поговаривают, сейчас будет важное включение, – Дунхён кивает патлатой головой в сторону бара, где стоит радиоприемник, доживающий свой век в этой дыре и то и дело кашляющий помехами. Ставит на стол между ними два грязных бокала, доверху наполненных настойкой, и жидкость неаккуратными мутными брызгами пачкает щербатую деревянную поверхность.       – Неужели, – бормочет Чонин равнодушно и делает небольшой глоток, кривится от окатившей горло горечи. Он терпеть не может это пойло, но оно более сносно, чем та отфильтрованная жижа, которую власти называют водой и от которой его тошнит сильнее, чем от присутствующих в забегаловке и самого себя. Что может быть важного там, где ничто не имеет смысла?        Двери в заведение открываются со скрипом таким же визгливым, как и заливистый смех одного из вошедших. Звук хорошо знаком Чонину, и он порывисто поворачивает голову в его сторону. Чон Уён, очевидно довольный собой, размашисто хлопает по плечу Со Чанбина, задорно подмигивая Чхве Сану. Давится весельем, стоит его взору упасть на сидящего в углу человека. Чонин давно перестал считать прожитые дни и не знает сколько лет прошло с момента их последней встречи, но за это время все трое возмужали и стали еще шире в плечах – бесконечные часы в автомастерской на любого откладывают свой отпечаток. Он даже чувствует знакомый резковатый запах моторного масла, когда люди, когда-то приютившие его, подходят ближе.       – Мы думали, ты давно сдох, – цедит Уён сухо, не скрывая сочащегося из него презрения. – Любушка, погляди!       – Не на вашу удачу я еще жив.       Уён громко сплевывает на пол рядом с ботинком Чонина, но тот остается неподвижен в отличие от Дунхёна, что подрывается с места с возмущениями об оскорблении его друга. Друзьями и даже приятелями Чонин их не назовет – возможно, партнерами, хотя сделка между ними совсем не в его пользу. Чанбин кидает на него короткий взгляд и сжимает предплечье Уёна, уводя его в другой конец помещения. Покинуть их было верным решением, напоминает себе Чонин. Он не должен ни о чем жалеть – впереди ждет будущее, за которое недругам придется выгрызать глотки, но по крайней мере он может больше ни от кого не зависеть. Быть может, однажды получится уговорить Дунхёна делить выигрышные единицы на более справедливых условиях.        – Хватит витать в облаках, Кумихо, – партнер щелкает толстыми пальцами, поросшими густыми темными волосами, перед его глазами, и Чонин сдерживает порыв сломать их.        У бара теснятся затихшие посетители забегаловки. Из радиоприемника хрипом и кряхтением доносится тот самый женский голос, звучащий из каждого терминала центральных кварталов, и объявляет о проведении официальной гонки. Толпа, не привыкшая к одобрению администрацией сего сомнительного занятия, бойко рокочет, пока окрик управляющего, тоже внимательно слушающего настроенную волну, не звенит в старых окнах. Заявленный выигрыш составляет столько, сколько не заработают за свой век все, даже самые богатые, горожане вместе взятые. Когда голос извещает о следующем призе, посетители взрываются удивленными возгласами, уже не обращая внимания на призывы успокоиться. Вакцина от «ледника» представляется каждому даром свыше, подарком судьбы, смилостивившейся над уставшими от гнева недружелюбного мира людьми. Любой, кто слушает сейчас радио, несомненно захочет принять участие в мероприятии – найдет машину или мотоцикл, даже если нет ни единиц, ни умений, и поставит на кон собственную жизнь. Власти тщательно следят за тем, чтобы в городе не было ни одного зараженного, но в лекарстве жители видят панацею от всех бед. Чонин сжимает в кармане вязаную собачку, истрепавшуюся за эти годы, и пересекается взглядом с Чанбином. Он еще может спастись и обрести процветание, и Чонин готов пойти на все, чтобы получить свое.