Ставка на все | All Odds On

Вряд ли он мог бы сказать, что смерть Фрэнка Кеннеди его огорчила. В нем не шевельнулось ни капли вины, когда он с усмешкой поднял еще теплый труп, закинул его на плечо и двинулся прочь во тьму. Тело нужно было куда-то деть, и в голове у него вертелся только один правдоподобный вариант алиби. Ретт Батлер не мог не оценить иронии той ночи. Старой гвардии было бы унизительно узнать, что их спас от позора такой негодяй и спекулянт вроде него — да еще и тем, что ловко намекнул, будто столь «благородные джентльмены» бывают в публичных домах. А уж если бы они узнали, какие надежды он тогда возлагал на вдову Кеннеди — скандал бы стал и вовсе неописуемым. Да, даже таща на плече тело ее мужа, он строил планы насчет Скарлетт. Она сводила его с ума еще с войны. Нет — раньше. С самой первой встречи в Двенадцати Дубах он хотел ее. А после той сценки в библиотеке — хотел еще сильнее. Сильнее, чем когда-либо желал женщину. Ни одна красавица-южанка, ни одна куртизанка не вызывали у него подобной страсти. После войны он был готов сделать ей предложение. Он был уверен: ее драгоценную Тару не пощадили, когда шли бои под Джонсборо. Восемь месяцев он прослужил в армии Конфедерации, борясь с голодом, дизентерией и прочими «удовольствиями» фронта, — и все это время в голове крутилось только одно: что он скажет Скарлетт Гамильтон, когда снова увидит ее. После Аппоматтокса он пробрался в Атланту ночью, чтобы избежать ареста, и первым делом направился к ее тетушке Питтипэт за новостями. Только чтобы узнать, что Скарлетт вышла замуж за мужчину, которого он и до войны с трудом мог бы счесть полноценным мужчиной. Фрэнк Кеннеди не был плохим человеком. Просто он был совершенно не тем, кто был нужен Скарлетт. Ретт имел дело с куда более подлыми типами, чем мистер Кеннеди, но ему не доводилось представлять их в постели с такой женщиной. Ее беременность вызывала у него не просто досаду — ярость, глухую и упрямую. Он порой с ленивым раздражением спрашивал себя: что она себе думала? — выйти сначала за мальчишку, потом за старого дурака. Пусть даже Кеннеди был всего на восемь лет старше его самого — рядом со Скарлетт он казался дряхлым стариком. На пути к дому мисс Питтипэт на Пичтри-стрит Ретт вновь и вновь возвращался мыслями к любовной жизни Скарлетт О'Хара. Сколько раз он шел этой дорогой, задаваясь одним и тем же вопросом: какова она, вдова Гамильтон, в постели? Первый раз, как только он увидел ее, именно эта мысль и мелькнула. Она болтала на веранде Двенадцати Дубов, кокетливо раздавая комплименты местным кавалерам. Но Ретт видел больше. За всей ее видимой беззаботностью ее яркие глаза бегали по сторонам, как будто она кого-то или что-то искала. Ретт всегда уважал людей, умеющих водить других за нос, как она явно делала со всеми молодыми мужчинами и, возможно, даже с некоторыми женщинами. Он не мог отвести от нее глаз, а когда их взгляды встретились, он заметил вспышку удовольствия в ее лице — тщеславное наслаждение тем, что ее оценивают. Впрочем, почти сразу за этим мелькнуло раздражение: она прекрасно понимала, что не должна радоваться вниманию со стороны взрослого мужчины. Позже, в библиотеке, он услышал ту абсурдную сцену признания в любви — и тогда впервые заговорил с ней. Девчонка была так переполнена чувствами, что напрочь забыла о приличиях. И это подогрело интерес Ретта еще сильнее. Он любил искусных игроков, но куда больше ценил необузданную страсть к жизни, которую она так неумело пыталась скрыть. А как же он наслаждался, когда дразнил ее — и слышал в ответ этот своенравный, резкий акцент северной Джорджии. А потом — бац! — она выходит за Чарльза Гамильтона. Мотивы ее были ясны: ей хотелось вызвать ревность у несравненного Эшли, и она согласилась на первое предложение, какое получила — притом от родственника новоиспеченной миссис Уилкс. Он видел, как перед барбекю она хихикала с бедным Чарльзом на лестнице, и понимал, что парень сдался без боя, приняв каждую лживую фразу ее дьявольских губ за чистую монету. Он даже порадовался: хорошо, что она выбрала мальчишку — и еще лучше, что он пал на войне. Представлять, как она делила ложе с Чарльзом Гамильтоном, было смехотворно. Молодому мистеру Гамильтону не помешал бы визит-другой в бордель до брака. Но что взять с этих северо-джорджийских семейств — понятия не имеют, что значит быть мужчиной. Впрочем, хоть какой-то опыт, даже неловкие ласки мальчишки, все же лучше, чем его полное отсутствие. А для Ретта еще и удобнее. С вдовами всегда проще, чем с девственницами. Только Скарлетт была вдовой, какой он еще не встречал. Та самая «невинная свежесть», о которой столько писали писатели, никуда не исчезла из этой девушки — ни от горя, ни от войны. Он долго наблюдал за ней на базаре в Атланте, прежде чем подойти, и понял: она осталась прежней. Ее колкие ответы, когда он упомянул о том роковом барбекю и разговоре в библиотеке, ясно давали понять, что она до сих пор считает, что он недостоин вытереть пыль с сапог Эшли Уилкса. И все же, несмотря на ее глупое увлечение галантным молодым (и женатым!) мужчиной, он не мог отказаться от мысли добиваться ее. Он думал, что, заставив ее нарушить все правила приличий для вдов и замужних дам Атланты, он получит хотя бы шаг в сторону ее спальни. Но это не сработало. В отличие от большинства женщин, она была слишком упряма, чтобы поддаться его уговорам. Он знал, что она испытывает к нему симпатию. Но также знал — ее глупые представления о морали взбесит само предложение стать его любовницей. Собственно, ради этой бешенной ярости — он и сделал его. Одно удовольствие — доводить юную вдову до белого каления, особенно когда она выговаривает ему со всей яростью и надрывом своей гордой натуры. А вот критиковать ее чувства к Эшли Уилксу — это уже было опасно. Эшли Уилкс. Если бы он услышал это имя сейчас — вполне мог бы придушить ее голыми руками. Ее любовь к мистеру Уилксу была столь же нелепа, сколь и ее тщеславие. Сначала он полагал, что это чувство со временем пройдет, но после рождественского отпуска мистера Уилкса, он снова заметил в ее глазах тот самый отрешенный, мечтательный взгляд. Будто она вновь и вновь переживала какой-то драгоценный, ускользающий миг. Сам Эшли в Двенадцати дубах сказал, что не давал Скарлетт ни малейшего повода полагать, что любит ее или хочет на ней жениться. Ретту оставалось лишь одно объяснение: между ними произошло нечто физическое. Конечно, ничего скандального — Уилкс ведь был джентльмен. Но что-то там было. Когда он напрямую спросил Скарлетт об этом, она замкнулась в своем упрямом молчании и, как всегда, быстро исчезла из его жизни. Он с отвращением думал, какой у нее был «опыт» — эти неуклюжие поцелуи провинциальных простаков или благородных книжных червей. Но она ведь хотела не этого. Он знал, что ей нужно было нечто большее — то, чего Эшли Уилкс никогда не смог бы ей дать. И потому он сделал ей предложение — второй раз — посреди ночи, по пути к ее обожаемой Таре. Он бы взял ее прямо там, посреди дороги, если бы она согласилась. Он даже признался в любви — и был благодарен, когда увидел, что ее маленький ум все еще пытался понять, что он уезжает, а не вычислял, как использовать его чувства против него. Вместо этого он похитил у нее поцелуй — чертовски хороший поцелуй — и ушел в армию. И в тот миг он утвердился в мысли, которую вынашивал с самой первой встречи со Скарлетт О'Хара: он должен обладать этой женщиной. Он знал, что они подходили друг другу по характеру, несмотря на ее недостаток образования. А теперь он знал и другое: их тела совпадали не хуже умов, и это было то, о чем он не переставал думать во время своего пребывания в армии Конфедерации. Теперь, подъезжая к дому в конце улицы, он ясно понимал: любому, кто осмелится пожелать эту женщину, придётся заплатить дорогую цену. Она уже дважды выходила замуж — из злости и по необходимости. Любовь здесь ни при чем. Она не связывала чувства с браком. Значит ли это, что она вообще не способна выйти замуж по любви? Едва ли. Ей нужна надежность, опора. И это казалось лучшим предложением. И все же Ретт удивлялся сам себе: неужели он и впрямь готов на такой шаг? Питтипэт Гамильтон не хотела впускать его. Ее всегда приходилось уговаривать, и обычно чарующий голос Ретта творил чудеса. Тем не менее, просьба увидеться со Скарлетт всего через несколько часов после похорон ее мужа была явно чересчур для нервной пожилой женщины. — Думаю, она меня примет, — настаивал он. — Скажите, что я уезжаю завтра. Не знаю, надолго ли. Это… очень важно. Он лихорадочно соображал, какую причину могла бы принять мисс Питти. Деловой разговор? По поводу Фрэнка? Но об этом он беспокоился зря. — Я сейчас спущусь, Ретт! — раздался голос Скарлетт с верхнего этажа. Она высунулась через перила, а затем покачнулась назад и скрылась в комнате. Он усмехнулся: вдова явно не скучала в одиночестве. Мисс Питти защебетала о похоронах, как бы между делом намекая, что Ретт не удостоил своим присутствием столь печальное событие. Он от отмахнулся от нее любезными, но рассеянными словами, извинился за беспокойство — и уже через секунду забыл свои же слова. Все его внимание было поглощено тем, что он собирался сделать. Когда Скарлетт спустилась — намного грациознее, чем это выглядело с верхней площадки — он попытался завести ее в гостиную. Но она резко отпрянула. — Нет! — воскликнула она, в ужасе пятясь. Ее взгляд был прикован к распахнутым створкам двери, а лицо искажено почти отвращением. Ах да. Фрэнк Кеннеди, вероятно, все еще там. — Пройдите в библиотеку, — предложила мисс Питтипэт и сразу нашла повод удалиться. Ее все еще тревожило присутствие Ретта, но ему было все равно. Он вспоминал другую сцену — тоже в библиотеке. Только тогда все было иначе. — Какие же у вас с Фрэнком были дела? — резко спросила Скарлетт. По голосу было ясно: о покойном муже она говорить не намерена. Ретт наклонился ближе, понизив голос: — Никаких. Мне просто хотелось убрать с дороги мисс Питти. Он наклонился над ней и уловил запах дешевого одеколона — и чего-то покрепче. Бренди, наверное. Он сказал ей прямо: маскировать спиртное одеколоном бесполезно. Она, разумеется, вспыхнула — и, покачнувшись, отступила на шаг. — Ну и что, если я выпила? — фыркнула она, сверкая глазами. В этом блеске Ретт узнал ту самую Скарлетт, с которой танцевал на базаре, — ту, что возмущалась, что он держит ее слишком крепко. — Разве вас это касается? — Вежливость не мешает даже и в горе, — усмехнулся он. — Не пейте одна, Скарлетт. Люди об этом непременно узнают, и вашей репутации — конец. А потом — вообще плохо пить одной. Ее лицо вдруг смялось, как листок в кулаке — он понял, что она на грани. И отбросил язвительность: — В чем дело, дорогая? Можно закрыть двери? Он не стал ждать разрешения. Он знал, что весь дом теперь будет умирать от любопытства — но ему было наплевать. Он видел Скарлетт в разных состояниях, но такой — никогда. А она не откроется, если кто-то подслушивает. Когда он вновь подошел к ней, сердце кольнуло — ее глаза были полны боли. — Вы не хотите мне сказать? Ведь дело не только в том, что старина Фрэнк оставил вас одну? Вам что — нужны деньги? Черт побери! Он же хотел приберечь деньги как последний козырь! — Деньги? О господи, нет! — воскликнула она, в ужасе от самого предположения. — Ах, Ретт, мне так страшно… Он не знал, чтобы она когда-либо боялась. Ну, она беспокоилась о возвращении домой, в Тару, но он знал, что она бы это сделала, независимо от того, был бы он рядом, чтобы помочь ей, или нет. Тогда он понял, что ничто не может встать между Скарлетт и ее домом, даже сам генерал Шерман. И с тех пор она рассказала ему обо всем, что пережила со времени войны. Нет, эта женщина ничего не боялась. Она лепетала почти бессвязно — о том, что попадет в ад, и о внезапно нахлынувшем чувстве вины за то, что она украла Фрэнка Кеннеди у собственной сестры. Если бы она была хоть чуточку спокойнее, он бы непременно подразнил ее, рассмеялся, как делал не раз. Но сейчас было не до смеха. Он молча слушал, пока она говорила о матери — о том, как та бы устыдилась ее поступков. Она нервно теребила пальцы, судорожно вытирала слезы тыльной стороной ладоней — жест отчаянно детский, потому что, конечно же, у нее не было при себе платка. — Я правда старалась быть доброй… к людям, к Фрэнку. Но потом мне снился этот страшный сон и такой нагонял на меня страх, что хотелось выскочить на улицу и у всех подряд хватать деньги — не важно чьи — мои или чужие, — всхлипывала она, захлебываясь слезами и судорогами дыхания. Она впилась ногтями в его ладонь, с такой силой сжимала ее, будто боялась утонуть. — Какой кошмар? — спросил он. Впервые он слышал об этом. Глаза ее стали далекими, затуманенными — и она принялась рассказывать. Ему не впервой было иметь дело с ночными страхами: его подопечный в Новом Орлеане страдала от них в детстве, как и сам Ретт много лет назад. Конечно, ее кошмары вызваны войной. Он протянул ей носовой платок, чтобы она вытерла слезы. Фрэнк Кеннеди должен был знать, как ее утешить, как помочь ей справиться с такими ужасами … Должен был, но не знал. Каким же бесчеловечным существом он был, если не мог просто обнять ее в тишине, когда ее трясет от ужаса Ретт гладил ее по мягким волосам, сжимал ее тревожные руки — и постепенно разговор вернулся к ее покойному мужу. — Ну, теперь давайте поговорим о главном, — сказал он. — Вы сказали, что если бы вам довелось начать все сначала, вы вели бы себя иначе. В самом деле? В самом деле вы вели бы себя иначе? Он и Скарлетт перебрасывались репликами, спорили, как на базаре — пока он не дошел до сути: — Если бы в вас не засела эта идиотская мысль о том, что обречены вечно гореть в адском пламени, вы бы считали, что удачно избавились от Фрэнка. На лице ее мелькнула тень вины — но он понял: это не угрызения за поступок. Это вина за то, что он прав. Да, она рада, что Фрэнка больше нет. И это вселяло в него надежду. Печалиться по погибшему — это одно. Но куда перспективнее — если женщина чувствует облегчение. Они продолжили спорить: о Боге, о грехах, о чувстве долга Скарлетт. — Ах, Ретт, вы все смеетесь надо мной, а мне-то казалось, что вы решили стать милым! Он усмехнулся: — А я и есть милый — для себя. Скарлетт, дорогая моя, вы пьяны. Вот что с вами. Он наслаждался тем, как в ее глазах снова вспыхнули искры. Но, прежде чем она снова расплачется — алкоголь явно не пошел ей на пользу — он решил сменить тему. Он не собирался ждать, пока она протрезвеет, чтобы сказать то, что жгло его изнутри. — Так что же у вас за новости? — спросила она, когда он бросил ей эту идею, как новую красивую шляпку или украшение. — А новость у меня вот какая, — начал он с усмешкой, надеясь скрыть тревогу. — Я по-прежнему хочу обладать вами, больше, чем какой-либо женщиной, встречавшейся на моем пути, и теперь, когда Фрэнка не стало, я подумал, что вас это может заинтересовать. Она выдернула руки и вскочила, и он тут же понял свою ошибку. Он хотел сделать честное предложение, но на этот раз гладкие слова сыграли с Реттом Батлером злую шутку. Они прозвучали не так, как он хотел. — Я… Вы самый невоспитанный человек на свете! Да как вы смеете являться сюда в такую минуту с вашими грязными… Следовало бы мне знать, что вы никогда не изменитесь. Тело Фрэнка едва успело остыть, а вы!.. Если бы вам было хоть немного знакомо чувство приличия… Сейчас же покиньте… — Угомонитесь, — прервал он, — не то мисс Питтипэт тут же явиться сюда. Она немного остыла — значит, его предложение все же не показалось ей настолько оскорбительным, чтобы звать на помощь сопровождающую. Он улыбнулся и вновь взял ее руки в свои. — Я боюсь, вы меня неверно поняли. — Она хотела было снова возразить, но он продолжил: — Я предлагаю вам руку и сердце. Может быть, для большей убедительности мне встать на колени? Он терпеть не мог играть роль благовоспитанного южного джентльмена, но, если нужно — станет на колено ради ее успокоения. — Ох... — Она тяжело опустилась рядом с ним, полностью выбитая из колеи. Ее губы были приоткрыты, глаза — широко распахнуты. Очевидно, она вспоминала их прежние разговоры о браке. Щеки залились румянцем. Предложение, безусловно, польстило ей. Но он вовремя понял: скорее всего, задело ее тщеславие. Он продолжил: — Я всю жизнь стремился завладеть вами, Скарлетт, с того первого дня, как увидел вас в Двенадцати Дубах, когда вы швырнули в угол вазу и чертыхнулись неподобающим даме образом. Я всю жизнь стремился так или иначе завладеть вами. Но как только у вас с Франком завелись небольшие денежки, я понял, что вы уже больше не придете ко мне и не попросите взаймы на весьма интересных условиях. Значит, как я понимаю, выход один: надо на вас жениться. — Ретт Батлер, это еще одна ваша мерзкая шуточка? Она смотрела ему прямо в глаза, и на лице отразилось недоверие. Она правда думала, что он будет шутить о браке? Он дразнил и поддразнивал ее по поводу многих вещей, но никогда не говорил о том, что хочет ее. — Я раскрываю вам душу, а вы полны подозрений! Нет, Скарлетт, это bonа fide... Признаю, появление у вас в такое время не свидетельствует о том, что я такой уж тактичный человек, но есть весьма веская причина, объясняющая мою невоспитанность. Завтра утром я уезжаю надолго и боюсь, отложи я этот разговор до своего возвращения, вы еще возьмете да выскочите замуж за другого, у кого водятся деньжата. Вот я и подумал: почему бы ей не выйти за меня — у меня ведь есть деньги! Право же, Скарлетт, я не могу провести всю жизнь, гоняясь за вами в ожидании, когда удастся втиснуться между двух мужей! Сказано. Осталось только дождаться ответа. Он попытался игнорировать бешеный стук сердца, следя за сменой выражений на ее лице. Откажет ли она? Она всматривалась в него, словно пытаясь понять, говорит ли он всерьез. Он почти мог видеть, как мысли проносятся в ее голове, отражаясь во взгляде. Когда она наконец вернулась к нему глазами, его руки слегка задрожали в ожидании. — Я... я никогда больше не выйду замуж. Глупости. — О нет, выйдете, — ответил он. — Вы рождены, чтобы быть чьей-то женой. Так почему бы не моей? Он не мог допустить, чтобы ее огонь и жажда жизни канули в болото вдовства. Или достались Эшли Уилксу. — Но, Ретт, я..., я не люблю вас. Его одновременно тянуло то расхохотаться, то задушить ее. — Это не должно вас удерживать, — ответил он, сдерживая голос. — Я что-то не помню, чтобы любовь играла большую роль в двух ваших предшествующих предприятиях. — Да как вы смеете?! Вы же знаете, как мне дорог был Фрэнк! Он приподнял бровь, но спорить не стал. Слушал внимательно, когда она вновь заявила, что никогда больше не выйдет замуж. — Но, бедное мое дитя, — мягко начал он, — вы же ни разу еще не были по-настоящему замужем. Откуда вам знать, что это такое? Согласен, вам не очень везло: один раз вышли замуж, чтобы досадить, другой раз — из-за денег. А вы когда-нибудь думали о том, что можно выйти замуж — ради удовольствия? — Удовольствия?! — фыркнула она. — Не говори глупостей! Никакого удовольствия в браке нет. Она говорила как маленькая девочка, которая никогда не наслаждалась любовными утехами. Он усмехнулся. — Нет? Почему? — Это удовольствие для мужчин, хотя одному богу известно, что они тут находят. Я этого никогда не могла понять. Ретт чуть не рассмеялся вслух. Он определенно собирался ей это объяснить. И не раз. — Все, что получает женщина, — это лишь бесплатная еда, работа, необходимость мириться с мужскими причудами... и по ребенку каждый год. Теперь он не смог сдержаться. Смех вырвался наружу. Он обожал ее прямоту — и был уверен, что бренди приложило к этому руку. — Я ведь уже сказал, что вам не везло, и ваши слова это подтверждают; Вы были замужем за мальчишкой и за стариком. Да к тому же ваша матушка наверняка говорила вам, что женщина должна мириться «со всем этим» ради счастья, которое приносит материнство. Ну, так это не так. Почему же вам не выйти замуж за отличного молодого мужчину со скверной репутацией и умением обращаться с женщинами? Вот от такого брака вы получите удовольствие. Он едва не предложил попробовать прямо сейчас. Она возмутилась вульгарностью разговора — и он был уверен: с Чарльзом и Фрэнком она таких бесед не вела. Ее раздраженная гримаса только раззадорила его. — Назовите день, Скарлетт, — настаивал он. — Или, скажи на милость, сколько «положенный приличием срок» полагается выждать вдове? — Я ведь еще не сказала, что выйду за вас, — запротестовала она, прячась за манерами, как за щитом. — Неприлично даже говорить о таких вещах в такое время. — Я же сказал вам почему говорю об этом сейчас. Завтра я уезжаю и слишком пылко влюблен, чтобы дольше сдерживать свою страсть. Но быть может, я чрезмерно ускорил события… Он соскользнул с дивана и встал на оба колена, прижав руку к сердцу — откровенная пародия на романтическое предложение. Он почти не замечал, как бешено бьется его сердце, — надеялся, что Скарлетт тоже не заметит. — Прошу простить меня за то, что напугал вас пылкостью своих чувств, дорогая моя Скарлетт, — я хочу сказать: дорогая моя миссис Кеннеди. От вашего внимания едва ли ускользнуло то, что с некоторых пор моя дружба к вам переросла в более глубокое чувство — чувство более прекрасное, более чистое, более святое. Осмелюсь я назвать его? Ах! Ведь это любовь придала мне такую смелость! — Прошу вас, встаньте, —взмолилась она, пытаясь найти хоть какое-то оправдание, чтобы остановить его. Он улыбнулся, довольный тем, что в шутке можно было припрятать правду, и она не замечала этого. — Послушайте, Скарлетт, вы не дитя и не школьница, чтобы отделываться от меня под дурацкими предлогами приличий и тому подобного. Скажите, что вы выйдете за меня замуж, когда я вернусь, или, клянусь богом, я никуда не уеду. Я останусь здесь и каждый вечер буду появляться с гитарой под вашим окном и распевать во весь голос серенады, и так вас скомпрометирую, что вам придется выйти за меня замуж, чтобы спасти свою репутацию. — Ретт, будьте благоразумным. Я вообще ни за кого не хочу замуж. — Плечи ее поникли; он почувствовал, что почти сломил ее, но знал, что одно неверное слово — и она снова станет несгибаемой. Он посмотрел на нее серьезно — без тени прежней иронии. Сейчас перед ним была не кокетливая красавица округа Клейтон. Он почти боялся узнать, что на самом деле мешает ей согласиться. — Вы не говорите мне настоящей причины. Дело же не в девичьей застенчивости. Так в чем же? Ответа не было. Он смотрел, как она словно уходит внутрь себя. Ее глаза затуманились, губы изогнулись в нежной, почти детской улыбке. Он никогда прежде не видел ее лицо таким мягким, таким светлым. Этот чертов Эшли Уилкс. — Скарлетт О’Хара, вы просто дура! — выдохнул он. Он хотел уйти. Уже сделал шаг к двери, но вместо того, чтобы пройти мимо нее, притянул к себе, склонил ее голову на руку и поцеловал. Ее губы были такими же мягкими, как он помнил, аромат кожи — смешанный с дешевым одеколоном — сводил его с ума. Он углубил поцелуй, когда она прижалась к нему и приоткрыла губы. На вкус она была как бренди, вперемешку с приторной горечью одеколона, которым она, видимо, пыталась замаскировать запах алкоголя. И, видит бог, она отвечала на поцелуй так, будто завтра не существовало. — Перестаньте… пожалуйста, я сейчас лишусь чувств, — прошептала она, отворачиваясь. — А я и хочу, чтобы вы лишись чувств, — прошептал он, едва удерживая лицо спокойным. Но по ее расширенным глазам было видно — у него не получается. — Я заставлю вас лишиться чувств. Вы многие годы не допускали, чтобы это с вами случилось. Ведь ни один из этих дураков, которых вы знали, не целовал вас так, правда? Ваш драгоценный Чарльз, или Фрэнк, или этот дурачок Эшли… Он не заметил, как сорвался — имя вырвалось из него с яростью. — Прошу вас… — Я сказал: ваш дурачок Эшли! — прошипел он, голос полнился ядом. — Все эти джентльмены — да что они знают о женщинах? Что они знали о вас? Вот я вас знаю. — Он снова прижался к ее губам. Он чувствовал, как она дрожит в его руках. Но он также чувствовал, как ее губы откликаются — с не меньшей жаждой, чем у него самого. — Скажите «да»! — Он отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. — Скажите «да», черт бы вас подрал! Или… — …Да, — прошептала она. На ее лице была странная, спокойная, почти просветленная улыбка. Будто она сама удивилась тому, что согласилась. Он потянулся к ее губам, но замер. Они стояли неподвижно, Скарлетт все еще в его объятиях. Ретт глубоко вдохнул, осторожно отпустил ее и сделал шаг назад. Вдруг его поразило: а было ли честным — добиваться ее так, с помощью желания и алкоголя? — Вы сказали это осознанно? Вы не хотите взять свое слово назад? — Нет. — Вы так сказали не потому, что я… — он усмехнулся, — как же это говорят?... «выбил у вас почву из-под ног» моей.., м-м…, моим пылом? Она не поднимала глаз. Тогда он коснулся ее подбородка и мягко приподнял лицо. — Я говорил вам как-то, что могу снести от вас что угодно, кроме лжи, и сейчас я хочу знать правду. Так почему вы сказали «да»? Все его существо дрожало — теперь, когда он добился, чего хотел, ему нужно было знать, что было искренне. Она все еще не смотрела на него. Лицо — самое скромное, самое покорное, какое он когда-либо видел. И не было ощущения, что это обычная игра. — Посмотрите на меня. Из-за моих денег? — Как можно говорить такое, Ретт! Что за вопрос! Значит, из-за денег. Но он не сдавался: — Посмотрите на меня и не увиливайте. Я не Чарльз, и не Фрэнк, и не какой-нибудь лоботряс из ваших краев, которого можно обмануть хлопаньем ресниц. Так из-за моих денег? — Ну…, частично — да. — Частично? — Он затаил дыхание. Неужели есть и другая часть? Отказалась ли она от Эшли?.. Нет, вряд ли. Но если хоть часть ее принадлежала ему — уже немало. — Видите ли, деньги — они ведь никогда не лишние, вы это знаете, Ретт, а бог свидетель, Фрэнк оставил мне не так уж многой Ну и потом.., вы же знаете, Ретт, мы понимаем друг друга. И вы единственный из всех знакомых мне мужчин, кто способен услышать правду от женщины, а ведь приятно иметь мужа, который не считает тебя полной идиоткой и не хочет, чтобы ты ему врала.., и кроме того.., ну, словом, вы мне нравитесь. Он вздохнул: — Нравлюсь? — Это были не те слова, которых он надеялся услышать. Он хотел того, что слышал когда-то на веранде «Двенадцати дубах»: «Я люблю тебя, и знаю, что ты тоже что-то чувствуешь». Она теребила его платок: — Видите ли, если бы я сказала, что влюблена в вас по уши, то соврала бы, а главное вы бы знали, что я вру. — Мне порой кажется, что вы слишком далеко заходите в своем стремлении говорить правду, моя кошечка. Не кажется ли вам, что в данную минуту лучше было бы сказать: «Я люблю вас, Ретт», даже если это ложь и даже если вы вовсе этого не чувствуете? Он выдернул руки и засунул их в карманы, сжал кулаки. Он не стоял так с подросткового возраста. Последний раз — перед отцом. И тогда, как и сейчас, он не услышал тех слов, которые хотел услышать. — Ретт, это было бы ложью, да и вообще зачем нам нужны все эти глупости? Как я вам и сказала, вы мне нравитесь. Вы прекрасно понимаете, что это значит. Вы как-то сказали мне, что не любите меня, но у нас с вами много общего. Мы с вами оба изрядные мошенники, сказали вы тогда… — О боже! — прошептал он и отвернулся. — Чтобы так попасться в собственную ловушку! Он вспомнил: это же он первым сказал, что не любит ее — тогда, на этой самой веранде. Только потому, что она первой так легкомысленно отмахнулась. — Что вы сказали? — Ничего, — усмехнулся он, и в этом смехе звенело раздражение. — Так назначайте день, моя дорогая. Он поцеловал ее руки. Она улыбнулась. Ему пришла в голову мысль: — Вам никогда не приходилось читать в романах о том, как поначалу безразличная жена влюбляется в собственного мужа? — Вы же знаете, Ретт, я не читаю романов, — резко ответила она. Затем кокетливо улыбнулась: — А кроме того, в свое время вы говорили, что когда муж и жена любят друг друга, — это очень дурной тон. Глаза его вспыхнули: — Похоже, я в свое время наговорил вам черт знает сколько всяких глупостей, — он вскочил на ноги. О, как бы он хотел, чтобы никогда не произносил тех слов — о любви к Скарлетт О’Хара. — Не чертыхайтесь, — укорила она с показной строгостью. — Придется вам к этому привыкать и самой начать чертыхаться. Придется вам мириться и с моими дурными привычками. Это часть платы за то.., что я вам нравлюсь и что мои денежки попадут в ваши прелестные лапки. Она заметно вспыхнула при словах «часть платы». Но быстро собралась — и на лице снова появилось ее деловое выражение. — Ну, не надо так злиться только потому, что я не стала лгать и не дала вам повода для самодовольства. Вы-то ведь тоже не влюблены в меня, верно? Так почему же я должна быть в вас влюблена? Ретт вздохнул — и сделал единственное, что могло защитить его от того, чтобы она снова не превратила его чувства в оружие. — Нет, дорогая моя, я в вас не влюблен — как и вы в меня, но если бы даже и был влюблен, то вы были бы последним человеком, которому я бы в этом признался. Храни господь того, кто действительно полюбит вас. Вы разобьете ему сердце, моя милая, жестокая дикая кошечка, которая до того беззаботна и так уверенна в себе, что даже и пытается убрать коготки. Он рывком поднял ее на ноги и поцеловал — грубо, не сдерживая ничего. Его руки скользнули от ее изящной шеи вниз по тонкой талии и легли на притягательные бедра. Его губы опустились к ее шее, ниже — к черной тафте, прикрывавшей грудь. Он бы с радостью задержался там подольше, но она резко оттолкнула его. — Вы не должны так! Да как вы смеете! — воскликнула она. — Сердце у вас стучит, как у зайца. Если бы я был человеком самодовольным, я бы сказал: когда тебе просто кто-то нравится, так оно не стучит. Он боролся с подступившей злостью. Ее возмутил сам факт страстного прикосновения — даже несмотря на помолвку. Пусть к черту приличия — но ему нестерпимо хотелось взять ее прямо здесь, в доме, где когда-то жил Чарльз Гамильтон, где она жила с Фрэнком Кеннеди. Он глубоко вдохнул, подавляя ярость. Вместо этого он предложил привезти ей кольцо из Англии. И, разумеется, был не особенно удивлен, когда она попросила что-нибудь броское, даже вульгарное. Она по‑прежнему оставалась Скарлетт — и кое-что в ней не менялось. Он поднялся, собираясь уходить. Она пошла за ним: — Что случилось? Куда вы? — К себе — укладываться. — Да, но… — Что — но? — спросил он с насмешливой улыбкой. Несмотря на все девичьи приличия, она явно хотела, чтобы он задержался. Возможно — даже чтобы он снова ее овладел. Но он не собирался доставлять ей такое удовлетворение. — Ничего. Надеюсь, путешествие ваше будет приятным. — Благодарю вас, — ответил он, открывая дверь и выходя в холл. Она следовала за ним, растерянная. Пока он надевал пальто и поднимал шляпу с перчатками, она, казалось, хотела что-то сказать — но не знала с чего начать. Он боялся, что она сейчас передумает — и потому опередил ее: — Я напишу вам. Сообщите мне, если передумаете. — И вы не… — Что? — спросил он нетерпеливо. — И вы не поцелуете меня на прощание? — едва слышно спросила она. — А вам не кажется, что для одного вечера было достаточно поцелуев? — Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. Впервые за долгое время он с удовольствием представлял себе жизнь в качестве ее мужа. — Подумать только, такая скромная, хорошо воспитанная молодая женщина… Я же говорил вам, что вы получите удовольствие, верно? — Нет, вы просто невыносимы! — воскликнула она, сжав изящные кулачки. — И я ничуть не буду ждать, если вы не вернетесь. И с этими словами она резко развернулась и взбежала по лестнице, губы поджаты — в самой очаровательной обиде на свете. — Я все же вернусь, — сказал Ретт с улыбкой, закрывая за собой дверь. На этот раз он не собирался ее умиротворять. Пусть немного поварится в собственном тщеславии, пусть злится и сердится — так же, как это только что делал он сам. Он налегке сошел с крыльца и прошел через двор. Он наконец-то получит Скарлетт О’Хара. И перспектива брака теперь казалась ему не такой уж и отвратительной.