предательство

      — И что теперь?              — Теперь каждый получит по заслугам.              Они стояли в большом зале на верхнем этаже нового правительственного центра.              Снаружи город переливался вечерними огнями. На площади шел митинг — приглушенный, декоративный, согласованный с новой властью. Роялисты и купленные массы чествовали возвращение Империи и ее лица — Императора Киллиана Париса Бёрко.              Того самого, кто десять лет назад носил непримечательную одежду и говорил мягким голосом; кто жил в тени и не хотел ее покидать, пока ветер перемен не вырвал отбрасывающее тень дерево с корнем и не унес его далеко.              Готье был спокоен.              Его голос звучал из эфира, транслируемого на большой экран на площади — ровный, без капли эмоций — и обещал всем жителям Новой Октавианской Империи процветание и шаги в сторону светлого будущего.              Джером теребил рукав старой куртки, той самой, в которой провел последние несколько лет, работая на два фронта — держался Скэриэла, но передавал Готье информацию о «Союзе Проклятых». Тогда это — и сам Готье — казались ему правильным выбором.              Но сейчас атмосфера в воздухе была, как перед грозой. Тишина не обещала покой — только приговор.              — Я рисковал ради тебя, — тихо сказал Джером. — Думал, ты спасаешь людей.              Готье не обернулся, только смотрел вниз, на толпу.              — Люди не нуждаются в спасении. Они нуждаются в четком маршруте и в контроле. Ты знал, на что подписался. Я никогда не говорил, что хорошо будет всем.              — Я думал, что ты уравняешь всех в правах, — сказал Джером. — А не то, что ты будешь жечь всех, кто не вписывается.              Готье повернулся, и впервые за весь разговор их взгляды встретились. В его лице не было жестокости, только странная усталость, как будто он давно все решил. Словно Джером был пройденным этапом, который нужно забыть.              — Ты был полезен. Но все преступники задержаны, больше ты не можешь рассказать ничего интересного.              — Я передавал тебе информацию о союзниках, потому что верил, что ты найдешь способ обойтись без крови. Что ты не такой, как Скэриэл.              Готье хмыкнул едва заметно.              — У Скэриэла в руках была дубина, а у меня — скальпель. Разница в точности, ты же понимаешь. Он хотел все разрушить, а я — лишь вычищу лишнее. Так будет лучше для Октавии, Джером. Ты этого не увидишь, но Октавия будет сиять, как бы ни были против террористы вроде Лоу.              — Ты сказал, что защитишь меня. — Джером сделал резкий шаг вперёд, в его голосе прорезалась злость. — Ты сказал, что я буду в безопасности. Что мы… вместе.              — Готье сказал. Ты видишь здесь Готье?              Это было сказано тихо, и от этого — в разы страшнее.              Готье умер. Остался Киллиан.              И система, которую он построил сам из чужих жизней, надежд и падений.              — Предателей никто не любит, Джером, — сказал он равнодушно, как будто говорил об общей истине, вроде законов природы. — Ты ведь знаешь. У каждого революционного героя есть свой Иуда.              Полицейские вошли без звука.              — Уведите его, — сказал Император и отвернулся.              — Сволочь! — выкрикнул Джером, дернулся, попытался вырваться, но руки были уже скручены. — Ты не имеешь права! Я тебе верил! Я был с тобой с самого начала!              — И со Скэриэлом ты тоже был, даже еще раньше. Я просто воссоединяю вас, ты должен быть мне благодарен.              — Я его ненавижу! — голос Джерома сорвался. — И тебя ненавижу, мразь, чтоб ты подавился этой властью и сдох!              Он снова яростно рванулся, охранники перехватили его крепче, вынуждая согнуться, и в этот момент Киллиан подошел ближе.              В зале стало слишком тихо.              Киллиан остановился прямо перед Джеромом, наклонился немного, чтобы их глаза были на одном уровне, и провел рукой по его щеке — медленно, почти бережно. Джером замер, сбитый с толку. На долю секунды что-то внутри него дрогнуло, как будто там, под этой новой оболочкой, мог быть еще кто-то живой. Кто-то, кого он знал.              Готье. Его Готье. Его принц, его…              Киллиан смотрел на него внимательно. В его глазах не было жалости, ни сожаления, ни даже злобы, только равнодушное веселье.              Он едва заметно улыбнулся, почти ласково.              — Я выполню твое последнее желание, — сказал он. — Все-таки ты помог мне. И ты прав — никакого воссоединения со Скэриэлом. Ни посмертного, ни прижизненного.              Джером не сразу понял, о чем речь.              — Никакой казни для тебя, — добавил Киллиан. — Только одиночная камера. До конца. Без права переписки. С постоянным видом на место, где умирала ваша революция. Завтра же сможешь посмотреть на первый акт, и запомни хорошенько, что увидишь. Такие представления еще будут, но… Нечасто. Я все же милостивый правитель.              Он выпрямился, сделал шаг назад.              — Береги себя, Джером.              Потом снова повернулся к окну, к площади, как будто все, что произошло, было всего лишь административным вопросом, закрытым пунктом в списке дел.              И только шаги охраны и надрывный голос Джерома, срывающийся в глухую ярость, нарушали эту выстроенную тишину.              Тот, кого все принимали за канарейку в клетке, оказался хищником, и клетку для Октавии он построил сам.