Победа равносильна поражению

Лондон встретил Шерлока холодным октябрьским дождем. Он вернулся на Бейкер-стрит, чувствуя себя опустошенным, словно оставил что-то жизненно важное в том маленьком уэльском городке — может быть, сердце, а может быть, последние остатки здравого смысла. Квартира казалась чужой, несмотря на знакомый беспорядок и привычный запах химикатов. Миссис Хадсон суетилась вокруг него в первые дни, предлагая чай и печенье, интуитивно чувствуя, что что-то не так, но не решаясь спросить прямо, и быстро поняла, что лучшее, что она может сделать, — это оставить его в покое. Несколько дней в Лондоне прошли медленно и мучительно. Тишина со стороны Джима была абсолютной, и Шерлок обнаружил, что не может просто ждать, не может просто сидеть на Бейкер-стрит и надеяться, что Мориарти сам решит вернуться. Он знал, что единственное, что сейчас по-настоящему имело для него значение — это дом его детства, поэтому он купил билет на поезд в Уэльс. Ему нужен был предлог написать Джиму, нужна была веская причина, которая могла бы пробить стену молчания. Новость о том, что семья Уильямс готова продать дом, могла стать таким предлогом. — Миссис Уильямс? Мне нужно рассказать вам кое-что важное о человеке, который хочет купить ваш дом. Разговор длился почти два часа, и Шерлок рассказывал историю Джима. Он опустил криминальную часть биографии, конечно, превратив его в обычного бизнесмена, чье детство было украдено жадностью и жестокостью. О маленьком мальчике, чьи родители погибли в автокатастрофе, когда ему было всего два года. О тете, которая увидела в трагедии возможность наживы и разграбила наследство ребенка, продав дом и присвоив деньги. К концу разговора она плакала, вытирая слезы платком. — Боже мой, — всхлипывала она. — Бедный человек. — Да, — подтвердил Шерлок, и в его голосе прозвучала мягкость, которая удивила бы любого, кто знал его достаточно хорошо. — И теперь он хочет вернуть единственное место, которое когда-либо было для него домом, единственную связь с родителями, которые любили его, но не смогли защитить. — Мы продадим, — решительно сказала Маргарет. — И не за те безумные деньги, которые он предлагает. Справедливая цена, не больше. Я поговорю с мужем. Дом должен вернуться к нему. В тот момент, сидя в гостиной, Шерлок испытывал редкое чувство морального удовлетворения, почти незнакомое ему ощущение того, что он сделал что-то безусловно правильное. По дороге обратно в Лондон он уже мысленно формулировал сообщение, представлял, как Джим отреагирует, надеялся, что это наконец заставит его ответить. Он достал телефон и отправил короткое сообщение: "Семья Уильямс готова продать дом. Я поговорил с ними." Ответа не было. Не в тот день, не на следующий, не через неделю. А потом, когда Шерлок начал чувствовать нарастающую тревогу, когда он начал думать не о том, что Джим просто игнорирует его, а о том, что, может быть, с ним что-то случилось, что биполярное расстройство могло войти в опасную фазу, что депрессия могла привести к чему-то страшному, что Мориарти мог быть один где-то, без поддержки, без помощи. Когда эти мысли начали съедать его изнутри, именно тогда пришло сообщение, в котором каждое слово было пропитано холодной яростью: "Как ты посмел?! Мне не нужно их гребаное сочувствие! Держись подальше от моих дел, Шерлок Холмс, или клянусь, я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще родился. Это последнее предупреждение." После этого наступила тишина — полная и абсолютная. Номер криминального консультанта не отвечал, сообщения возвращались недоставленными. Словно Джеймс Мориарти решил, что Шерлок перестал для него существовать. --- За годы карьеры, детектив видел сотни людей, умеющих притворяться. Микровыражения лица, которые длятся доли секунды и управляются лимбической системой, минуя сознательный контроль. Дрожь в голосе, которая возникает от спазма голосовых связок под воздействием стресса. Реакцию зрачков на эмоциональный стимул. Паттерн дыхания. Напряжение мышц вокруг глаз. Все было подлинным, все указывало на реальное переживание, а не на искусную имитацию. Значит, чувства Джима были реальными — по крайней мере, в тот момент, в том месте. Но что, если все остальное было игрой? Что, если Джим с самого начала знал о плане Майкрофта — а учитывая его информационную сеть и паранойю, это было более чем вероятно. Майкрофт предложил задание — использовать очевидную обсессию Мориарти по отношению к Шерлоку для получения информации о его криминальной сети. Шерлок согласился из любопытства. Они встретились в клубе. Началось сближение — осторожное, постепенное, как танец двух хищников, каждый из которых пытается понять намерения другого. Джим влюбился — или сыграл влюбленного настолько убедительно, что разницу невозможно было определить. Попросил помочь найти родителей — просьба настолько личная, что сама по себе была актом доверия, которое Джиму давалось труднее, чем кому-либо другому. Шерлок встал, начал ходить по квартире, перебирал факты, искал логику в хаосе эмоций. Если это была игра Джима, какова была конечная цель? Заставить Шерлока влюбиться, привязаться эмоционально, а потом исчезнуть, причинив боль? Возможный мотив, учитывая их историю противостояния, но слишком простой для гения уровня Мориарти. Получить доступ к Майкрофту через Шерлока? А вот это более вероятно, но тоже нет. Джим был прирожденным драматургом, художником, который рисовал кровью и слезами, — он никогда, ни при каких обстоятельствах не пропустил бы финал собственной пьесы. Если бы все было спектаклем с заранее написанным сценарием, он бы не ушел сейчас, на самом пике драмы. Он бы остался, чтобы насладиться падением детектива. Значит, Джим действительно был ранен. И Шерлок сделал это. Постепенно к холодной логике анализа начала примешиваться ненависть — сначала едва заметная на фоне интеллектуальных построений, а потом как нарастающий поток, который невозможно было остановить. Ненависть росла с каждым днем, питаясь воспоминаниями. Когда он просыпался утром, и первым делом, еще до того, как открыть глаза, тянулся к телефону, чтобы проверить сообщения — и каждый раз пустой экран был как удар под дых. Чувства Шерлока метались между двумя полюсами. Утром он просыпался с чувством вины — он облажался, он все разрушил, он заслужил это молчание. К обеду вина трансформировалась в жгучую злость. Мориарти пытался убить его в том бассейне! Повесил взрывчатку на Джона, люди погибли из-за его игр! И Шерлок простил все это, пошел против собственного брата, поставил под угрозу карьеру, репутацию, все — ради него. Раскопал правду о родителях, потратил месяцы на расследование, вернул материалы, которые в руках Майкрофта могли навредить ему. И что теперь? Мориарти наверняка все прекрасно понимал — он был гением, он мог проследить цепочку событий, понять, кто стоял за его освобождением, пусть Шерлок и ошибся первоначально. К вечеру злость выгорала, оставляя после себя только пепел. Возвращалась вина, и круг замыкался. Он с головой бросился искать Джима, движимый потребностью получить хоть какие-то ответы. Шерлок прочесывал Лондон с остервенением охотника, выслеживающего добычу — проверял все известные места, все рестораны, клубы, даже те закоулки криминального мира, куда обычно не совался без крайней необходимости. Информаторы пожимали плечами — Мориарти исчез, словно растворился в воздухе, и его сеть молчала. Лондонская квартира Джима оказалась предсказуемо пуста. Дом в Уэльсе тоже был пуст, и соседка с любопытством спросила, не случилось ли чего с этим милым молодым человеком, который недавно въехал. Тогда Шерлок начал брать дела в Скотланд-Ярде — самые сложные и запутанные, те, которые явно несли почерк высокоуровневой криминальной организации. Он разрушал схемы, арестовывал людей, срывал операции — надеясь, что это разозлит Джима достаточно, чтобы тот вышел из тени, явился, чтобы хотя бы убить детектива, но ничего не происходило. Как будто Мориарти действительно исчез из мира, забрав с собой любую возможность хоть какого-то финала их истории. На третьей неделе, когда Шерлок уже начал забывать, каково это — спать больше двух часов подряд, появился Майкрофт. Он зашел в квартиру без предупреждения, что само по себе было плохим знаком. Джон посмотрел на Шерлока вопросительно, но детектив едва заметно кивнул — оставь нас. — Выглядишь неважно, — сказал Майкрофт, но без привычного снисходительного превосходства. Шерлок забрался на диван — ноги подтянуты, руки обхватывают колени, тело согнуто так, будто он пытается занять как можно меньше пространства. Он не мог заставить себя встретиться взглядом с братом. — Если ты пришел за отчетом, — начал он, изучая узор на ковре с той же интенсивностью, с которой обычно изучал улики, — то могу доложить: операция выполнена успешно, цель достигнута. — Я пришел не за отчетами. Я пришел проверить, как ты. — Нормально, — автоматически ответил Шерлок. Лицо Майкрофта выражало то редкое состояние, когда маска государственного деятеля спадала, обнажая просто старшего брата, который смотрит на младшего и не знает, как помочь. — Он жив, если тебе интересно, — сказал он после паузы, и Шерлок почувствовал, как что-то внутри него расслабилось от этих слов. — С чего бы мне это было интересно? Майкрофт скривился — едва заметно, но Шерлок знал все микровыражения лица брата так же хорошо, как свои собственные. — Он действительно залег на дно, — продолжил Майкрофт. — Видимо, понимает, что стоит ему допустить малейшую ошибку, и ты его уже не спасешь. А может, он готовит что-то грандиозное, что-то, что требует полной концентрации. Что ты думаешь? Ты же знаешь, как он мыслит, как планирует. — Я не знаю, — Шерлок покачал головой. — Я думал, что знаю, но оказалось, что не знаю ничего. Ни как он мыслит, ни что чувствует, ни чего хочет. Я ошибался во всем. Майкрофт подошел ближе, сел в кресло напротив: — Ты как вообще? — вопрос прозвучал неожиданно прямо, без их обычных словесных игр и манипуляций, что Шерлок наконец поднял взгляд. — Я не знаю. — Шерлок, — Майкрофт наклонился вперед. — Я не злюсь на тебя. Я понимаю, что ты был не в себе, что отчаяние толкает людей на поступки, которые они в нормальном состоянии никогда бы не совершили. Шерлок почувствовал, как стыд поднимается горячей волной. Он помнил, как ударил Майкрофта в день ареста Джима. Ярость была настолько сильной, что он даже не понял, как именно это произошло — только удар, резкая боль в костяшках, кровь на лице брата и шокированные лица охранников, замерших в дверях. О том, как угрожал ему на следующий день — со всей жестокостью, на которую был способен — рассказать все прессе, выдать каждую тайну, если он не отпустит Мориарти. Они оба знали: Шерлок не блефовал. Но еще сильнее жгло воспоминание о той ночи. Фрагменты были размытыми — кокаина в крови уже не было, но сознание уплывало, мысли были вязкими, слова давались с трудом. Он помнил, как сидел дома у брата, и слезы текли сами собой. Помнил, как просил — тихо, сбивчиво, — остановить операцию, отозвать людей, дать Джиму шанс. Помнил лицо Майкрофта, на котором отражалась борьба между долгом и чем-то другим, более личным. Помнил согласие, которое было для Шерлока одновременно облегчением и грузом вины, потому что он прекрасно понимал, чего это стоило Майкрофту — отступить от плана ради младшего брата. — Какое облегчение, — сарказм прозвучал, как защитный механизм, который включался, когда эмоции становились слишком сильными. — А то я так переживал о твоем мнении. — Опять ты за свое? — Майкрофт покачал головой. — Я пришел не воевать с тобой. Я пришел... — он сделал паузу, подбирая слова, — убедиться, что ты в порядке. Шерлок снова опустил взгляд, сжимая руки так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Ты ошибся в нем, — продолжил Майкрофт мягче. — Но в этом нет ничего страшного, ничего непоправимого. — Нет, — перебил Шерлок с уверенностью, которая не оставляла места для сомнений. — Я не ошибся в нем. Я ошибся в себе. Майкрофт замолчал, явно не ожидая такого ответа, и Шерлок продолжил: — Ты думаешь, что он манипулировал мной? Что все это было игрой с его стороны? Может быть, в начале так и было. Может быть, он действительно хотел использовать мое внимание для своих целей. Но я видел его во всех состояниях — маниакальном, депрессивном, в маске и без нее. Я знаю, когда люди играют, и знаю, когда они показывают настоящее. То, что было между нами, — это было реально, Майкрофт. По крайней мере, с его стороны. — Шерлок, — Майкрофт начал было возражать, но младший брат покачал головой. — Ты пытаешься меня защитить, и я ценю это, правда, но не надо. Я взрослый человек, и я должен жить с последствиями своих решений. Ты предложил операцию, я согласился. Ты дал мне инструменты, но я выбрал, как их использовать. Ты не виноват в том, что я… — он запнулся, подбирая слово, которое точно описывало то, что он сделал, — и ты не виноват в том, как все закончилось. Это мой выбор, моя ошибка, моя жизнь. В комнате стало очень тихо. За окном Лондон жил своей жизнью, но здесь, в этих стенах, время словно остановилось, давая двум братьям возможность учиться слышать друг друга. — Я понимаю, — просто ответил Майкрофт. — Я буду рядом столько, сколько нужно. — Он встал, поправляя костюм, возвращая на место маску государственного деятеля. — Если тебе что-то понадобится — любые ресурсы, любая информация, любая помощь — звони. Когда дверь за Майкрофтом закрылась, Шерлок остался сидеть на диване, чувствуя странную смесь эмоций. Разговор не залечил раны — такие раны не залечиваются разговорами, — но принес понимание, что даже в самых холодных отношениях может прорасти что-то теплое, если дать этому шанс. --- Шерлок продолжал держаться с тем упрямством, которое было его второй натурой. Он работал над старыми делами, раскладывал образцы на столе с педантичностью, которой позавидовал бы любой лаборант, смотрел в микроскоп часами, изучая структуру тканей, но не видел ничего, кроме собственных терзаний. Он притворялся перед Джоном, перед миссис Хадсон, перед самим собой, что все в порядке, что это просто еще одно дело, которое не получилось, еще один эксперимент с неудовлетворительным результатом. — Шерлок, — Джон вошел первым, и за ним следовала невысокая блондинка с мягкой улыбкой. — Я хочу познакомить тебя с кем-то. Это Мэри. Мэри Морстан. Женщина окинула взглядом хаос квартиры — бумаги, химикаты, самого Шерлока, который не брился неделю и выглядел соответственно — и ее лицо не выразило ни отвращения, ни жалости, только спокойное принятие. — Привет, Шерлок, — сказала она просто. — Джон много рассказывал о тебе. Шерлок кивнул и посмотрел на нее. Правша, судя по положению часов на левом запястье и легкой потертости на правом указательном пальце от ручки, сидячая работа, идеально подобранная одежда, свежий маникюр, работает в медицинской сфере, возможно в той же клинике. — Мэри работает со мной в клинике, — начал Джон с легким напряжением в голосе, беспокоясь, чтобы Шерлок не начал свой обычный разбор личности. — Ассистирует на приемах. — Джон хороший человек, — сказал Шерлок неожиданно, глядя на то, как они стоят рядом, как их руки почти соприкасаются. — Лучше, чем я. Он заслуживает счастья. Мэри улыбнулась — тепло, без фальши. — Спасибо, — просто ответила она. — И ты тоже заслуживаешь, знаешь. Даже если сейчас так не кажется. Они пробыли недолго — Мэри рассказала немного о себе, о работе в клинике, о том, как они с Джоном познакомились. Шерлок слушал вполуха, но ее присутствие было каким-то спокойным, не требующим от него притворяться. Когда они уходили, Джон задержался у двери. — Спасибо, что не был... ну, ты понимаешь. — Невыносимым? — устало усмехнулся Шерлок. — Я хотел сказать холодным, — Джон положил руку ему на плечо. — Ты ей понравился. Мне важно, чтобы два самых важных для меня человека поладили. После их ухода Шерлок вернулся на диван, и квартира снова показалась пустой. --- Ночами, когда защитные механизмы ослабевали под натиском усталости и одиночества, приходили воспоминания — яркие и безжалостные. Шерлок лежал в темноте, сжимая подушку, и память предательски воссоздавала каждую деталь: запах его кожи, текстуру его волос под пальцами, звук его смеха — настоящего, не наиграного, который случался только когда они были вдвоем. Он курил сигарету за сигаретой, наблюдая, как дым растворяется в темноте комнаты, и пытался понять — что теперь? Как жить, когда ты потерял нечто невосполнимое? То, что случается раз в жизни, если вообще случается. Пепельница переполнялась, рассвет подкрадывался к окнам, а ответов не было. Надо отдать должное, Шерлок не притрагивался к наркотикам. Уговор с Майкрофтом был заключен после той ночи в больнице, когда его откачали от передозировки, а брат сидел рядом на больничной койке с лицом, высеченным из камня, и молчал. Все слова уже были сказаны, все упреки прозвучали, и оставалось только это тяжелое молчание между ними. Он держался не из страха перед последствиями — какое ему было дело до последствий. Не из заботы о собственном здоровье — он давно перестал заботиться о таких мелочах. Он держался из уважения к брату, который сделал невозможное. Который отступил от собственных принципов и отпустил одного из самых опасных преступников Лондона ради младшего брата, который пришел к нему в отчаянии и попросил о помощи. И Шерлок не мог предать это доверие, снова сорвавшись и заставив брата в очередной раз спасать его от последствий собственной слабости. Это было моральное обязательство перед человеком, который, несмотря на все их разногласия и годы холодности, все еще был готов разрушить собственную карьеру ради него. Вместо этого он начал пить. Алкоголь никогда ему не нравился — слишком примитивный способ изменения сознания, слишком грубый в своем воздействии. Виски обжигал горло, создавая иллюзию того, что он все еще способен что-то чувствовать, кроме пустоты. Водка туманила разум, давая временную передышку от бесконечного анализа, от попыток найти ответы на вопросы, которые не имели ответов. Вино навевало воспоминания, которые он одновременно пытался прогнать и удержать, потому что это было все, что у него осталось. Со временем миссис Хадсон начала находить бутылки повсюду — под диваном, в шкафу с химикатами, даже в холодильнике между отрубленными пальцами для эксперимента по разложению тканей и образцами крови с места преступления. Она молча их выбрасывала, и он видел слезы в ее глазах, когда она думала, что он не смотрит. А Шерлок молча покупал новые, и это стало их молчаливым ритуалом — она убирала следы его саморазрушения, он создавал новые, и оба понимали бессмысленность этого цикла, но не могли его прервать. По ночам, когда алкоголь притуплял гордость, а одиночество становилось физически осязаемым, Шерлок писал Джиму сообщения. Они начинались сдержанно: "Как твои дела?" или "Ты принимаешь лекарства?" "Я видел в новостях про ограбление в Цюрихе. Твоя работа? Элегантно." Ответов не было, но Шерлок продолжал писать, и сообщения становились более личными, обнажающими уязвимость, которую он обычно прятал под слоями сарказма и интеллектуального превосходства: "Джон привел Мэри на ужин. Они счастливы. Смотрят друг на друга и улыбаются. Я забыл, как выглядит счастье. Ты помнишь?" "4:17 утра. Ты просыпался в это время, когда был в депрессии. Я просыпаюсь теперь тоже." "Разрушение — это тоже форма создания. Ты сказал это однажды. Я понимаю теперь. Ты разрушил меня. Что дальше?" "Я скучаю по тебе." Через две недели сообщения стали отчаянными: "Джим, пожалуйста, ответь хоть что-нибудь. Оскорбление, угроза? Я знаю, что заслужил твою ненависть, но молчание больнее." "Миссис Хадсон спросила, где мой "обаятельный молодой человек из-за которого я так страдаю". Я не знал, что ответить. Где ты?" К концу ноября, когда дни становились все короче, сообщения превратились в поток сознания пьяного, одинокого человека. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Он отправлял эти сообщения в три часа ночи, в четыре утра, когда город спал, а он лежал в темноте и смотрел в потолок, пытаясь понять, как один человек мог полностью перевернуть его мир. Потом перечитывал их на трезвую голову, и волна стыда накрывала его с головой. Шерлок Холмс, великий детектив, сведенный до уровня пьяницы, который пишет отчаянные послания человеку, который больше не хочет его знать. Злость на себя смешивалась со злостью на Джима, создавая токсичный коктейль эмоций, которым он не умел управлять. Как он мог просто исчезнуть? Разве это не жестокость — лишить человека даже шанса на искупление? Но потом рациональная часть мозга, которая еще функционировала, напоминала: ты не имеешь права на злость, ты не имеешь права требовать прощения, ты не заслужил второй шанс. --- В конце декабря, за неделю до Рождества, когда весь Лондон утопал в гирляндах, а радио на каждом углу играло праздничные мелодии, Шерлок думал только о том, как пережить еще один день. Джон, после сегодняшней ночной смены, пришел на Бейкер-стрит, хотя появлялся в последние недели дома не часто. Обычно, чтобы проведать друга, взять некоторые вещи или съездить с детективом на расследование. Шерлок был искренне рад, что Джон не торчит теперь дома, и это позволяет ему нормально горевать, без оглядки на окружающих. Мэри пришла с ним, и оба они выглядели подозрительно жизнерадостными. — Шерлок, — начал Джон, устраиваясь на диване и явно готовясь к длинному разговору. — Нам нужно обсудить Рождество. — Нет, не нужно, — ответил Шерлок, не отрываясь от микроскопа, в который смотрел последние два часа. — Нужно, — спокойно возразила Мэри, снимая пальто. — Потому что мы устраиваем праздничный ужин на Бейкер-стрит. — Я не праздную Рождество. — Раньше праздновал, — напомнил Джон. — Каждый год. Миссис Хадсон готовила индейку, ты жаловался, но все равно приходил. — Список гостей уже составлен, — сказала Мэри. — Мы с Джоном, Лестрейд — он обещал принести хорошее вино, кстати. Молли придет со своим новым бойфрендом, учителем математики, кажется. Миссис Хадсон, естественно... Как по сигналу, дверь внизу хлопнула, и звук шагов на лестнице возвестил о прибытии хозяйки дома. Миссис Хадсон ворвалась в комнату с энергией, которая всегда удивляла, учитывая ее возраст и постоянные жалобы на бедро. — О, как чудесно! — воскликнула она, увидев собравшихся. — Вы обсуждаете Рождество! Я как раз хотела поговорить о меню. Думаю, в этом году стоит попробовать новый рецепт глазури для индейки, с апельсиновой цедрой и... — Миссис Хадсон, — попытался вклиниться Шерлок, но её было уже не остановить. — И конечно, нам нужно будет украсить дом! Гирлянды, елка — маленькая, но настоящая, не эти ужасные пластиковые подделки. Свечи на каминной полке, омела над дверью... — она замолчала, глаза ее загорелись идеей. — Шерлок, милый, тебе обязательно нужно позвать того мальчика! Воцарилась полная тишина, что можно было услышать, как за окном падает снег. Шерлок, закатив глаза, медленно поднял голову от микроскопа. Джон напрягся, пальцы сжались на подлокотнике кресла, и он бросил быстрый взгляд на Шерлока. Мэри, напротив, улыбнулась — мягко и понимающе, и в этой улыбке читалось, что она прекрасно понимает, о ком речь, и что происходит. — Миссис Хадсон, я не думаю, что это хорошая идея, — начал Джон осторожно, подбирая слова. — Почему же? — она выглядела искренне удивленной. — Рождество — это время, когда люди собираются вместе, когда семьи воссоединяются, когда прощают старые обиды и начинают заново. Это волшебное время, когда даже самые сложные отношения могут... — Это коммерческий праздник, основанный на религиозных догмах, которые большинство людей даже не понимает, — резко перебил Шерлок, отворачиваясь обратно к микроскопу. — Волшебство — это иллюзия для тех, кто нуждается в утешении. — Но Рождество — это время чудес, время, когда... — Чудес не существует! — Шерлок резко обернулся, и в его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то, кроме раздражения. — Не существует волшебства, которое может исправить то, что я сделал. Не существует праздничного духа, который заставит его простить меня. Не существует особого рождественского времени, когда все становится лучше. Это сказки для людей, которые не хотят признать, что некоторые вещи ломаются навсегда и не чинятся, что некоторые мосты, когда их сжигаешь, не восстанавливаются, что некоторые потери — фатальны. Так что, пожалуйста, оставьте эту тему. В комнате стало очень тихо. Миссис Хадсон смотрела на Шерлока с выражением сострадания, а он не мог больше выдерживать этот взгляд и отвернулся. Джон опустил голову, изучая собственные руки. Только Мэри продолжала спокойно наблюдать, и когда она заговорила, голос ее был мягким, но твердым: — Ты прав, Шерлок. Чудес не существует. Но знаешь, что существует? Люди, которые о тебе заботятся. Люди, которые хотят провести с тобой время, не потому что это исправит что-то, а потому что ты важен для них. Не идеальная версия тебя, не детектив Шерлок Холмс из газет, а просто ты — циничный, раненый, делающий ошибки, как все мы. — И мы не просим тебя праздновать, — добавил Джон тише. — Мы просим тебя просто прийти. Съесть индейку, которую миссис Хадсон готовит каждый год. Послушать, как Лестрейд рассказывает истории из полиции. Посмотреть, как Молли краснеет, когда ее новый бойфренд говорит что-то милое. Быть с людьми, а не один в этой квартире с мыслями, которые тебя съедают. — Это звучит ужасно, — попытался пошутить Шерлок, но голос вышел хрипловатым. — Да, — согласилась Мэри с улыбкой. — Вероятно, будет ужасно. Миссис Хадсон подошла к Шерлоку, положила руку на его плечо: — Я не буду больше говорить о том мальчике, дорогой, — сказала она тихо. — Я понимаю, что все сложнее, чем кажется старой женщине, которая смотрит на мир через розовые очки. — Ваши очки не розовые, — так же тихо ответил Шерлок. — Просто ваша оптика более простая и жизнерадостная, чем моя. — Тогда, может быть, тебе стоит иногда смотреть на мир через мои очки, — она улыбнулась. — Хорошо, — выдохнул он наконец. — Я приду. Но если кто-нибудь попытается надеть на меня дурацкий рождественский свитер или заставить играть на скрипке, я уйду. — Договорились, — быстро согласился Джон, пока Шерлок не передумал. --- Рождественский ужин на Бейкер-стрит был именно таким, каким его обещали — шумным, теплым, полным смеха и разговоров. Миссис Хадсон действительно приготовила индейку с новой глазурью, Лестрейд принес дорогое вино и уже к середине вечера начал рассказывать истории из полиции, от которых Молли краснела и прикрывала рот рукой. Ее новый бойфренд, учитель истории по имени Том, робко пытался вставить комментарии о статистике преступности, и это было одновременно мило и нелепо. Джон и Мэри сидели рядом, и между ними была та легкость, которая приходит только к парам, которые точно знают, что нашли друг друга. Шерлок продержался два часа. Улыбался в нужных местах, отвечал на вопросы, но с каждой минутой стены сжимались, а смех его звучал все фальшивее. Когда миссис Хадсон начала разливать рождественский пудинг, Шерлок тихо встал, проскользнул к двери и вышел, не попрощавшись. Он услышал, как Джон позвал его, но не обернулся. Шерлок взял в аренду машину. У него было только одно место, куда он мог поехать, только один человек, которого он хотел видеть, даже если этот человек не хотел видеть его. Дорога до Уэльса заняла два часа по пустым дорогам, и с каждой милей уверенность, с которой он выехал из Лондона, таяла. Что он собирается делать? Джим дал ему ответ месяц назад — холодным пустым молчанием. Что могло измениться за это время? Маленький валлийский городок встретил его рождественскими огнями в окнах домов. Все разумные люди были дома с семьями, праздновали. Только Шерлок бродил по пустым улицам, и даже в пьяном состоянии — а он был пьян, начал пить еще в машине, нарушая все возможные правила безопасности — понимал комичность ситуации. Единственный в мире детектив-консультант, преследующий криминального гения в рождественскую ночь. Звучит как начало плохого анекдота. Бар на главной улице все еще работал, и Шерлок зашел туда из желания оттянуть момент, когда придется постучать и увидеть лицо Джима. Или не увидеть, если тот просто не откроет. И Шерлок не знал, что из двух вариантов пугает его больше. Виски в местном баре был дешевым и обжигал горло. Шерлок заказал второй стакан, потом третий. Бармен смотрел на него с подозрением — чужак, лондонский акцент, дорогая одежда в их рабочем баре. Местные тоже смотрели, и не дружелюбно. — Ты не местный, — констатировал один из них, подходя ближе. Крупный мужчина в клетчатой рубашке, пахнущий пивом и табаком. — Блестящая дедукция, — ответил Шерлок. — Вы, вероятно, работаете на стройке, судя по мозолям и пыли в складках одежды. Дома жена и трое детей, старшему лет двенадцать. У вас проблемы с алкоголем, которые вы тщательно пытаетесь скрыть от семьи, но, видимо, не так уж и тщательно, раз вас выгнали из дома в рождественскую ночь. Удар пришел быстро — кулак в челюсть, от которого голова откинулась назад, а во рту появился металлический привкус крови. Второй удар был в живот, выбивая воздух из легких. Шерлок не сопротивлялся. Удары посыпались на него. Может быть, физическая боль заглушит эмоциональную? Его вытолкнули из бара через несколько минут. Он лежал на холодном асфальте, чувствуя, как кровь стекает из разбитой губы, и думал о том, что это, вероятно, самая низкая точка в его жизни. Он разрушит себя сам, без помощи Мориарти. Дом был в пятнадцати минутах ходьбы. Шерлок поднялся, пошатываясь, и пошел туда. Терять ему было уже нечего. Свет в окнах горел. Казалось, он простоял перед дверью целую вечность, собираясь с духом, чувствуя, как холод проникает сквозь промокшую от снега одежду. Наконец поднял руку и постучал. Шаги внутри. Звук отодвигаемой задвижки. Дверь открылась. На пороге стоял Джим, и Шерлок на мгновение забыл дышать. Он был одет просто — черные джинсы, тонкий черный свитер, босые ноги. Волосы не уложены, как обычно, а слегка растрепаны, как будто он лежал. Лицо было бледным, скулы острее, чем Шерлок помнил, круги под глазами говорили о бессонных ночах. Когда их взгляды встретились, на лице Джима не было никаких эмоций, но в глазах, в самой их глубине, промелькнуло что-то похожее на боль. Возможно, Шерлоку это только показалось, и боль была его собственная. — Что тебе нужно? — голос Джима был холодным, как этот зимний вечер. — Я... — Шерлок услышал собственный голос, охрипший и пьяный. — Хотел тебя увидеть. Джим молчал секунду, две, изучая его — разбитое лицо, опьянение, бессонница. Потом что-то изменилось в его настроении. — Ну вот он я, — он сделал насмешливый реверанс. — Увидел? Теперь можешь уходить, — он начал закрывать дверь, но Шерлок инстинктивно выставил руку вперед, не давая ей закрыться. — Подожди, — он понимал, что не должен этого говорить, но уже не мог себя остановить. — Пожалуйста, подожди. Я должен тебе кое-что сказать. — О, еще одно откровение? — Джим прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Давай, детектив, удивляй меня. Хотя вряд ли тебе это удастся. — Те доказательства, — Шерлок пытался говорить четко, несмотря на алкоголь и холод, — которые я передал Майкрофту были поддельные. Твоя связь с террористами. Я ничего не копировал с твоего компьютера, что могло бы тебе навредить. Тишина. Джим смотрел на него, и выражение его лица не изменилось ни на йоту. — Я знаю, — просто сказал он. — Что? — Шерлок моргнул, не веря услышанному. Джим шагнул вперед, в холод, закрывая дверь за собой. — А ты думал, я дам тебе реальный доступ к своим документам? — В его голосе появилась усмешка. — К настоящим файлам? К информации, которая действительно может меня похоронить? Ты что, считаешь меня идиотом, Шерлок? Я тебя проверял с первого дня. С первой секунды, как ты появился в том клубе. Ты думал, это случайность, что ты получил доступ к моему ноутбуку? Что я настолько доверился, что позволил тебе копаться в моих делах? — Я... — Шерлок почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ты знал с самого начала? — Подозревал, но не знал, как ты в итоге поступишь. — Тогда зачем... — Шерлок не мог закончить вопрос, потому что ответ был слишком болезнен. — Зачем я позволил это? — Джим закончил за него. — Потому что я хотел тебя рядом. — Я знал, — Шерлок сказал быстро. — Когда отдавал файлы Майкрофту, я уже знал, что они фальшивые. Проверил их той же ночью. Это заняло три часа, но я нашел несоответствия, места, где данные не сходились. Это была попытка выиграть время. Заставить Майкрофта думать, что я сделал свою работу, пока я пытался придумать, как... как остановить все это. Как защитить тебя. Джим замер, и на его лице впервые появилось выражение удивления, которое быстро сменилось подозрительностью. — Если бы я хотел тебя использовать, я бы не приехал сюда, — Шерлок шагнул ближе, шатаясь. — Не стоял бы перед тобой, пьяный и разбитый, умоляя дать шанс все объяснить. Я бы сидел в Лондоне, праздновал успешную операцию с Майкрофтом, получал бы поздравления за то, что нейтрализовал самого опасного преступника Британии. Но вместо этого я здесь. Потому что ты единственное, что имеет значение. Джим смотрел на него, и в его глазах боролись эмоции — желание верить, страх быть обманутым снова, злость, боль, что-то еще, что Шерлок не мог расшифровать. Он поежился от холода — его тонкий свитер не защищал от декабрьской ночи. — Ты пустишь меня внутрь? — тихо спросил Шерлок. — Нет, — ответ был быстрым, автоматическим. Шерлок стянул с себя пальто, и накинул на плечи Джима. Тот не сопротивлялся, не отшатнулся, просто стоял, что само по себе было чудом. — Ты в курсе, что Данте поместил предателей в самый дальний круг ада, в ледяное озеро Коцит, где замороженные в лёд грешники вечно терзались холодом, символизирующим отсутствие любви и тепла человеческой связи. — Разумеется, — детектив моргнул. — А они хорошо тебя отделали, — заметил Джим, глядя на разбитое лицо Шерлока. — Местные в баре. — Дедукция — опасный талант в неправильных обстоятельствах, — Шерлок попытался улыбнутся, но губа треснула сильнее, и он поморщился от боли. — Идиот, — тихо сказал Джим. Шерлок смотрел на него — на усталое лицо, на глаза, на напряженную позу человека, который хочет шагнуть вперед, но не позволяет себе. И слова вырвались сами: — Я люблю тебя. Джим замер, как будто время остановилось. Потом медленно поднял взгляд вверх, на небо, откуда падал снег, и Шерлок увидел, как его глаза увлажнились, как он борется с чем-то внутри себя. — Откуда ты знаешь? — голос стал хриплым. — Потому что, — Шерлок сделал шаг ближе, — мысль о том, что ты сейчас развернешься и уйдешь, что дверь закроется, и я больше никогда не увижу тебя, не услышу твой голос, не почувствую твоих прикосновений, вызывает такой ужас, что я готов сделать что угодно, сказать что угодно, пойти на любые компромиссы — только чтобы этого не случилось. И если это не любовь, то я не знаю, что такое любовь. Джим молчал, смотрел на него, глаза блестели, но слезы не падали. Шерлок не знал, что он выплакал их все, когда читал сообщения от любимого детектива поздними ночами, сидя в пустом доме, который должен был стать домом, но оставался просто зданием. Его душило понимание того, что Шерлок испытывает боль, настоящую боль, и в то же время, он хотел, чтобы Шерлок ее испытал. У детектива были чувства — Джим видел доказательства в каждом сообщении, в самом факте, что он стоит здесь, пьяный и избитый, на пороге его дома в рождественскую ночь. Но эти чувства были слабее чего-то другого — чувства долга, справедливости, правильности. Когда пришло время выбирать между Джимом и долгом — он выбрал долг. И в следующий раз, когда возникнет аналогичная ситуация, когда нужно будет выбирать между Джимом и тем, что Шерлок считает правильным — он снова выберет не его. Потому что таким он был создан. Предательство случилось, и то, что в последний момент Шерлок передумал не меняло сути. Он никогда не сможет выбрать его. И Джеймс решил помочь ему с терзаниями выбора. То ли из чувства любви, то ли из чувства ненависти. — Обними меня, — попросил Шерлок, и голос его сломался. — Будет больно. — Нет, нет, я потерплю, — быстро заговорил он, думая, что Джим имеет в виду ссадины и синяки. — Мне все равно, мне не больно. — Нет, Шерлок, — в голосе прозвучала усталость. — Мне будет больно. Осознание ударило с физической силой. Вдруг все встало на свои места, как сложная задача, которую решаешь часами, а потом видишь ответ, и он настолько очевиден, что удивляешься собственной слепоте. Они были обречены с самого начала, еще задолго до встречи в том бассейне, задолго до операции Майкрофта. Двое непримиримых врагов, двое влюбленных людей. Ночь и день, инь и янь, луна и солнце — всегда рядом, но никогда вместе. — Ты, кажется, обещал мне сердце выжечь, — сказал Шерлок тихо. — Да, — Джим горько усмехнулся. — Это проблема. Ты уже понял ее решение? — Тебе так важно победить? — Шерлок посмотрел на него. — А я похож на победителя? — Джим развел руками. — Ну, — Шерлок попытался улыбнуться. — Сердце ты мне выжег. Это считается? — Уходи, Шерлок, — устало сказал Джим, закрывая глаза. — Давай будем считать это ничьей. Ты страдаешь, я страдаю, никто не выиграл, все несчастны. — У меня есть подарок для тебя, — Шерлок полез во внутренний карман пиджака и достал книгу, завернутую в бумагу. Валлийские легенды и сказки. Издание 1982 года. Ограниченный тираж. С иллюстрациями, которые выцвели от времени, но все еще были различимы. С драконами и рыцарями, с замками и волшебством. — Выкупил у коллекционера в Кардиффе во время расследования два месяца назад, — тихо сказал Шерлок. Маска окончательно треснула, и под ней детектив увидел лицо молодого уставшего человека, который пытается не показывать, как сильно его ранит этот разговор, но не может больше держаться. Тишина растянулась между ними. Снег продолжал падать, укутывая город белым покрывалом. Где-то вдалеке пробили часы — полночь. Рождество официально закончилось, началось что-то новое. — Уходи, — прошептал Джим. Он снял пальто со своих плеч, протянул его детективу, не встречаясь глазами, развернулся и вошел в дом, тихо закрывая за собой дверь. Посмотрел на книгу в своих руках, открыл, и между страниц обнаружилась записка: "Джим. Я больше не буду писать, потому что понимаю, что это причиняет боль нам обоим — тебе напоминанием, мне отсутствием ответа. Но я хочу, чтобы ты знал одну вещь: я не сожалею о том, что между нами было. Сожалею только о том, как все закончилось. Будь счастлив, насколько это возможно. Будь в безопасности. И если когда-нибудь, в какой-то далекий день, ты сможешь не ненавидеть меня, этого будет достаточно. Я буду ждать. ШХ" Джим аккуратно сложил записку, положил обратно в книгу, закрыл. Постоял посреди комнаты, поправил подушку на диване. Пошел на кухню, вернулся в гостиную, пошел обратно. Включил чайник, выключил его через секунду, открыл шкаф, посмотрел на чашки, закрыл. А потом медленно сполз по стене, оседая на пол, обхватил голову руками, и наконец разрыдался. Боль чувствуешь всегда, Шерлок, — думал он, обнимая себя руками. Но ее не нужно бояться. Снаружи продолжал падать снег, превращая город в черно-белую фотографию. Земля продолжала вращаться. Люди продолжали жить. Это не было концом. Это было только началом долгого пути к тому, чтобы научиться жить с последствиями собственного выбора. И самым горьким уроком было понимание, что иногда любви недостаточно. Шерлок не знал этого тогда, но знает теперь. Это знание пришло слишком поздно, как это часто бывает с самыми важными знаниями в жизни. Он посмотрел на горящий свет в окнах Джима, и впервые за недели почувствовал не отчаяние, а что-то другое — не надежду, нет, это было бы слишком сильное слово, но, может быть, принятие того, что некоторые вещи нельзя исправить, но с ними можно научиться жить. Что любовь не всегда заканчивается счастливо, но это не делает ее менее нужной. — Шерлок!