То, что делают альфы

Я остался в кабинете. Медленно выдохнул, провёл рукой по лицу, будто стряхивая с себя раздражение. Хотя кого я обманываю — я был зол. По-настоящему зол. Впервые за долгое время — так. Я не должен был... Нет, я имел право. Он провоцирует с первой минуты. Взгляд, запах, одежда, тон. Он не подчиняется, не слушает, не фильтрует. И это не просто «личность» — это опасность. Для команды. Для выездов. Для самой структуры, которую мы выстраивали годами. Альфы с таким не работают. Беты нервничают. Омеги боятся. Он выбивается из всех шаблонов, как гвоздь в сапоге. И что я должен был делать? Конечно, я дал феромоны. Не для того чтобы унизить, не для игры в доминирование. А чтобы поставить на место. Чтобы показать иерархию. Простую и прямую. Ты — новенький. Омега. Я — твой командир. Альфа. Ты либо подстраиваешься, либо уходишь. Я видел, как на секунду в нём что-то дёрнулось. Он чуть отшатнулся. Это срабатывает всегда — инстинкт, биология. Но этот сучонок не прогнулся. Ни головы не опустил, ни взгляда не отвёл. Смотрел до конца, с вызовом, до дрожи в зубах. Вот за это я и злюсь больше всего. Не на него, нет. На то, что такие, как он, ломают порядок. Слишком громкие, слишком дерзкие, слишком уверенные в своей неприкасаемости. И что хуже всего — у него есть на это ум. Это не просто мальчик с завитушками. Это мозги. Потенциал. Но характер — гниль. Он думает, что победил? Что выдержал? Нет. Он просто не понял, что это был только первый сигнал. А я не позволю ему вести себя так перед моими людьми. ...Я не уехал. Сидел на парковке, за тонированным стеклом. Мотор был заглушен, в салоне — тишина. Тусклый свет цеплялся за приборную панель, скользил по лобовому стеклу. Я смотрел на выход. Инстинкт? Любопытство? Паранойя? Может. А может — просто хотел убедиться, что был прав. И дождался. Он вышел. Спокойно, будто ничего и не случилось. Чёрные брюки, открытые щиколотки, лёгкое покачивание бёдер — специально или по привычке? Хер его знает. Но пахло от него по-прежнему сильно. Даже сквозь стекло — будто в воздухе что-то дрожало. Остановился, стал ждать. Через минуту подъехала чёрная машина, блестящая, с характерной низкой посадкой. И конечно — кто из неё вышел? Крауч. Барти. Альфа до костей. Развязанный, богатый, привыкший, что мир у него в кармане. Они не обнялись — не сразу. Но я видел, как Барти подошёл быстро. А Том стоял, будто ничего особенного, но... нет. Он был напряжён. Дрожала спина, плечи — не от холода, а от внутренней сжатости. И Барти, сука, почувствовал. Конечно, почувствовал. Обнял его, погладил по голове, впрыснул феромоны — я почти физически ощутил, как это хлынуло в воздух. Успокаивающий альфийский запах. Такой, как должно быть. И Том прижался. Не сильно, но достаточно. Стоял и позволял себя укачивать. Я медленно сжал руки на руле. Пальцы хрустнули. Вот тебе и весь бунт. Вот тебе и вся независимость. Все эти фразы: «я никому не подчиняюсь», «не трогай меня», «я не сломаюсь» — а потом к альфе в руки. К тому, кто погладит. К тому, кто сильнее. К тому, кто сделает тише. Да, он с характером. Да, с зубами. Но природу не обманешь, не вытравишь из крови то, что в неё вшито поколениями. Омеге нужен альфа. Всегда. Даже если он себе в этом не признаётся. Он выёбывается на меня, потому что я не мягкий, не щадящий, не глажу. Он бьёт на противостояние, потому что знает — не получит от меня снисхождения. Но как только давление превышает порог, он уже ищет, кому отдаться. Не телом, нет. Но энергией. Подчинением. Позволением. Вот что я сейчас видел. Он стоял в чужих руках. Его феромоны, ещё недавно наполненные гневом, теперь стелились по земле — подавленные, дрожащие, ждущие утешения. И я не чувствовал удовлетворения. Нет. Только подтверждение. Я был прав. Он — такой же, как все. Сколько бы бравады ни лил с себя по утрам. Я поехал к ней. Не потому что хотелось. Не потому что скучал. Просто... так надо. Иногда, после таких дней, когда всё летит к чёрту, когда омега в штабе кидает вызовы взглядом, а ты, сука, не можешь вырвать из головы его запах, — нужно зацепиться за что-то знакомое. За правильное. За норму. Она жила в хорошем районе, на третьем этаже, квартира с балконом. У неё всегда чисто, пахнет яблоками и лавандой, плед в клеточку на диване. Зовут её Лейла или Лина. Постоянно путаю эти имена. Я поднимался по лестнице медленно, без желания. В кармане бренчали ключи — от машины, от кабинета, ещё какие-то. Я не хотел быть здесь. Я хотел быть в душе. Или за рулём. Или где угодно, лишь бы не слышать этот тихий, услужливый голос, который сейчас скажет: «Гарри, я так рада». Но я был здесь. Потому что после таких дней — надо возвращаться в привычное. Она открыла быстро. Почти сразу, как я коснулся звонка, будто стояла у двери и ждала. Омега. Мягкая, нежная, тихая. Та, что не смотрит в глаза, если не разрешишь. Та, что говорит шёпотом. Та, что кладёт руки на колени, когда садится рядом — и ждёт. — Гарри, — прошептала она с лёгкой улыбкой, — не думала, что ты сегодня приедешь. Я промолчал. Прошёл внутрь, снял куртку, бросил её на спинку стула. Она закрыла дверь за мной бесшумно, как всегда. На цыпочках прошла на кухню, загремела посудой. Я сел за стол, откинулся на спинку. В квартире было тихо и уютно. Как в журнальной картинке. Пледы, подушки, рамки с фотографиями. Её мир — аккуратный, предсказуемый, стерильный. Мир, в котором нет места для хаоса. Для неожиданностей. Для таких, как Реддл. Она принесла чай и поставила передо мной, чуть склонив голову, отступила на шаг, чтобы не мешать. Она сидела напротив. Сложила руки на коленях. Такая, как надо. Без вызова. Без слов. Без запаха. Его, сука, запах всё ещё сидел под кожей — будто прилип. А этот — тихий, домашний, тёплый. Почти незаметный. Такой, каким он и должен быть у омеги — едва уловимый, безопасный, смирённый. Я смотрел на неё. На волосы, заплетённые в тугую косу — ни одной выбившейся пряди, всё по струнке. На цепочку с золотой застёжкой — не украшение, а маркер, напоминание о принадлежности, о статусе. На носки до колен — даже дома одета так, будто её могут увидеть кто-то из посторонних. — Как прошёл день? — осторожно спросила она. Я пожал плечами. Не хотелось говорить. Не о нём. Не о работе. Не о том, что внутри сидит ощущение, будто я кого-то не подавил — а промахнулся. Не о том, что я злюсь на себя за то, что позволил этому омеге залезть мне в голову, а теперь не могу его вытравить. — Ты голоден? — спросила она, поднимаясь. — Я могу разогреть ужин. — Не надо, — ответил я коротко. Она кивнула, снова села. Молчала. Ждала. Её пальцы теребили край халата — нервный жест, который она не могла контролировать. Она знала, что я здесь не за разговорами. Она знала, зачем я приехал. И в этом было всё — её готовность, её покорность, её принятие. И это бесило меня ещё больше. Потому что даже здесь, даже в этой правильной, предсказуемой тишине, я всё равно думал о нём. О том, как он смотрит. О том, как он пахнет. О том, как он не сдаётся. Я смотрел на неё и видел пустоту. Не как человека — как функцию. Как вещь, которая существует, чтобы обслуживать. Чтобы быть доступной. Чтобы принимать всё, что я даю, и не просить большего. И она была счастлива в этой роли. Её глаза светились, когда она смотрела на меня. Она любила меня. В своей тихой, удобной, предсказуемой любви. Я допил чай — или что там было в чашке, уже не важно. Поставил на стол. Она поднялась сразу, будто ждала этого сигнала. Я посмотрел на неё. Она стояла, сложив руки перед собой, опустив взгляд. Мне нужно было это. Нужно было напомнить себе, что мир всё ещё по правилам. Что я — альфа, и омега — должна быть вот такой. Не дерзкой. Не вызывающей. Не из тех, что смотрят в глаза и спрашивают: «а вы вообще кто такой?» Она тихо прикрыла дверь спальни, будто боялась потревожить кого-то — хотя в квартире никого не было, кроме нас. На ней был халат — мягкий, домашний, скромный. Волосы убраны, ни намёка на демонстративность. Запах почти не чувствовался — приглушён, скрыт, как будто она сама себе запретила пахнуть слишком явно. Хорошо. — Проходи, — сказала она и шагнула первой, показав мне дорогу. Без взгляда через плечо, без флирта. Всё ясно. Я молча разделся, не торопясь, скидывая одежду прямо на стул. Она села на край кровати, аккуратно сложив руки на коленях. Ни намёка на требовательность. Ни желания взять инициативу. Я подошёл ближе и, не спрашивая, развязал её халат. Она не отстранилась, не попыталась помочь. Просто чуть опустила голову, как будто уже отдала себя. Как будто в этом и заключалась вся её жизнь — быть доступной в тот момент, когда я решу воспользоваться. Белое тело, тёплое, гладкое. Податливое. Почти как у куклы. Я смотрел на неё — на изгиб шеи, на опущенные ресницы, на чуть приоткрытые губы. Она была красивой. По-своему. Неброско, спокойно. Её кожа пахла кремом и чем-то чуть сладковатым — почти незаметно, ровно настолько, чтобы я знал: она омега, она мягкая, она готова. Но в этом не было желания — только предсказуемость. Только механическое исполнение роли. Я провёл ладонью по её бедру, медленно. Чувствуя, как она чуть вздрагивает от прикосновения. — Ты сегодня напряжён, — повторила она, но теперь в голосе не было вопроса. Только принятие. Только понимание своей роли. Я не ответил. Просто сжал пальцы на её талии, притягивая ближе. Она подалась навстречу, как будто её тело знало этот танец лучше, чем она сама. Как будто оно было запрограммировано на это — быть здесь, быть доступной, быть правильной. Я не стал ласкать. Не целовал. Не гладил. Это было ни к чему. Она уже была готова — не от возбуждения, а потому что должна быть готова. Это её роль. Я опустил её на спину, навис сверху. Её руки легли на мои плечи — легко, без давления. Её глаза были полуприкрыты, дыхание чуть сбилось, но она не отводила взгляд. Смотрела снизу вверх, терпеливо. Я раздвинул её ноги и вошёл резко, не спрашивая. Она охнула — не от боли, просто отметила факт. Потянулась навстречу, подавая бёдра, как будто это — её долг. Её тело напряглось на мгновение, а потом расслабилось, принимая меня. Принимая без условий. Я двигался быстро, жёстко, без ритма. Не ради удовольствия. Ради разрядки. Ради ощущения, что вот оно — всё как должно быть. Что я контролирую. Что мир на своих местах. Что есть порядок, и я — его часть. А она — просто инструмент в этом порядке. Мягкий, удобный, доступный. Она подалась бёдрами навстречу. Её глаза были закрыты. Ни звука. Только дыхание — чуть сбитое, но сдержанное. Она не стонала. Не просила. Не пыталась привлечь внимание. Просто была там. Позволяла. Подчинялась. Я не спрашивал, хорошо ли ей. Не смотрел в глаза. Потому что знал — ей должно быть хорошо. Это ведь её инстинкт. Её обязанность. Омеге приятно, когда в ней альфа. Просто потому что он альфа. Это не требует усилий. Это закон природы. Моя рука легла на её шею. Легко, почти случайно. Не сжимая — просто лежала, чувствуя биение пульса под пальцами. Она не вздрогнула, не испугалась. Приняла. Подчинилась. Даже не шелохнулась. Подо мной она была податливой — как тесто, как вода. Её бёдра двигались в такт, но без инициативы. Её пальцы скользнули по моей спине, но без требовательности. Я смотрел на её лицо — спокойное, закрытое. Наверное, она испытывала что-то. Может быть, даже удовольствие. Но это было неважно. Важно было то, что она позволяет. Что она не сопротивляется. Что она делает всё так, как должно быть. Что она — не этот сучонок, который ломает всё, к чему прикасается. Я закрыл глаза. И вдруг — на секунду — вместо её лица увидел другое. Тёмные волосы, острый подбородок, насмешливый взгляд. Я открыл глаза, резко выдохнул. Сжал её бёдра сильнее, заставляя себя вернуться в реальность. Я кончил быстро. Не срываясь. Не теряя контроля. Просто — закончив. Внутри что-то отпустило, но не до конца. Как будто судорога, которая прошла, но оставила после себя ноющую пустоту. Как будто я сделал что-то нужное, но оно не сработало. Я встал. Нашёл сигарету. Открыл окно. Ночной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с запахом её феромонов. Я затянулся, глядя на тёмные крыши. Город спал. Люди в своих правильных домах, с правильными омегами, которые делают всё правильно. И я — один из них. Она завернулась в простыню и смотрела, не вставая с кровати. Снизу вверх. Правильно. — Всё хорошо? — спросил я, не оборачиваясь. — Конечно, — ответила она. Мягко, уверенно. — Мне с тобой всегда хорошо. Я кивнул. Конечно. Потому что ты для этого создана. Утро началось с запаха кофе и тихих шагов. Я не просил — просто знал, что так будет. Она проснулась раньше, как и положено. Не потому что ей не спалось — потому что её роль, её обязанность. Я лежал на спине, с рукой под головой. Слышал, как звякает посуда. Как открывается холодильник. Как шелестит упаковка чего-то. Она двигалась осторожно, стараясь не шуметь. Не побеспокоить. Я встал, не торопясь, прошёл на кухню босиком. Она уже накрывала стол. Молча. Не глядя прямо в глаза — взгляд скользящий, вежливый, опущенный. Омега. — Доброе утро, — сказала она тихо. — Угу, — ответил я и сел. Она поставила передо мной кофе. Чёрный, крепкий, без молока — как я люблю. Потом подала тосты. Варёные яйца. Нарезку. Всё аккуратно, ровно, без лишних деталей. Ничего, что могло бы отвлечь. — Ты сегодня приедешь? — Нет, работа, — ответил я, не поднимая глаз от чашки. — Я собрала тебе документы, они на тумбочке. И костюм отгладила. Галстук тёмный, тот, что ты обычно берёшь на встречи. — Хорошо, — сказал я. Она не села за стол. Стояла в стороне, наблюдая, не вмешиваясь. Омега за завтраком альфы — это не партнёр. Она будет есть позже. Когда я уйду. Или не будет — не важно. — Ты хорошо спал? — осторожно спросила она. — Нормально, — кивнул я. Она не работает. Не выходит из дома без нужды. У неё нет карьеры, нет амбиций. Она — дом. Спокойный, предсказуемый, тёплый. Так и должно быть. Я доел, встал, прошёлся в спальню. Костюм уже ждал на стуле. Галстук сложен ровно. Бумаги в папке, ремень — рядом. Часы — на прикроватной тумбочке. Всё на своих местах. Всё как надо. Я оделся, подошёл к двери. Она появилась сзади, тихо, как всегда. — Хорошего дня, Гарри, — сказала она. Я развернулся. Поцеловал в висок — не в губы. Не страстно, не с желанием — скорее как точка. — Спасибо. Она улыбнулась. Мягко. Без вызова. Без флирта. Правильная. Я ехал и думал о деле. Надо бы вернуться к протоколам. Поднять, с кем девочка общалась за последние недели, посмотреть трафик, проследить маршрут. С чего-то ведь всё началось. Но мысли всё равно, как по накатанной, съезжали вбок. На него. Реддл. Господи, неужели один человек может так въесться в голову? Я даже ещё в кабинет не вошел, а уже злюсь. Сегодня я его вызову. Пусть приносит отчёт, посмотрим, что он там накопал. Интересно даже — вытащит ли что-то действительно полезное или снова будет строить из себя самого умного в штабе. И ещё интересно — в чём он явится. Вчера были белые брюки и кеды, до этого — чёрная кожанка и демонстративно расстёгнутая рубашка. У него каждый выход как сцена. Он будто выбирает, как именно меня разозлить. Сидит напротив, скрестив ногу на ногу, не отводит глаз, будто я ему ровня. Омега. И не просто омега. Вызывающий. Демонстративный. Уверенный. Как будто специально хочет доказать, что ему плевать. Плевать, кто перед ним. Что за структура. Какие правила. А правила есть. И были. И будут. Если каждый начнёт вот так ходить — в своих кедах, с феромонами на пол-здания, с этими насмешливыми взглядами — у меня в команде начнётся хаос. И это не фигура речи. Это буквально. Омеги не для этого. Не для конфронтации. Они для поддержки. Для уюта. Для дома. Я знаю, как должно быть. Знаю, как правильно. А он — будто издевается. Он соблазн. Для всех. Даже для тех, кто держится. А если на него посмотрит кто-то не сдержанный? Кто не сможет остановиться? Что тогда? А ведь другие смотрят на него. Омеги, которые пока ещё держатся старой линии. И вот они смотрят на этого Реддла — и думают: «Можно. А что такого? А он же может». И всё. Трещина пойдёт по системе. А я потом разгребай. Вот поэтому он меня бесит. Не потому что красивый. Не потому что умный. А потому что ломает строй. Своим видом. Поведением. И, самое страшное — своим примером. Я въехал на парковку, и тут же за мной припарковалась машина Крауча. Если он утром тоже его подвозит — значит, они вместе. Но что-то странное было: от Тома я не уловил ни запаха альфы, ни той защищённой ауры, что должна исходить от его «спонсора». Только чистый, непокрытый, вызывающий омежий запах. Как можно позволить своей омеге так вести себя? Так одеваться? Что это вообще за издевательство? Я бы уже давно поставил на место — напомнил, где он должен быть и под кем. Я задумался: что же это за люди? И как я позволил этому войти в мою команду? Реддл вышел из машины. На нём были светлые джинсы с рваными концами — нарочно или нет, но выглядели вызывающе. Кеды — идеально чистые, как будто только из магазина, и чёрная кофта, простая, но подчеркивающая его стройную фигуру. Волосы завиты — безукоризненно, каждый локон на месте, будто только что из салона. За ним неспешно вышел Барти. Том отошёл немного в сторону, словно собирался уйти, а Барти удобно устроился на капоте машины. Он постучал пальцем по своей щеке и, насмешливо глядя в сторону Реддла, спросил: — Том, ничего не забыл? Тот только закатил глаза, но не мог не улыбнуться, словно этот вопрос был частью их привычного ритуала. Он вернулся, встал рядом с Барти, как будто это было абсолютно естественно — быть рядом с ним. Пытаясь сыграть на чувствах или просто проявить ласку, Том потянулся поцеловать Барти в щёку, но тот в последний момент повернул голову, и поцелуй пришёлся прямо на губы. Барти рассмеялся, искренне и громко. Том отстранился, но улыбка не сходила с его лица — лёгкая, почти довольная. Он сделал несколько шагов в сторону, направляясь ко входу, и я уже подумал, что спектакль окончен. Но нет. Барти всё ещё стоял у машины. Он, сука, достал телефон, что-то нажал — и из колонок спорткара ударила музыка. Громко. Без капли стеснения. Басами по стоянке, чтобы слышал каждый. Том остановился. Обернулся. Усмехнулся. А потом начал... танцевать. Прямо там, на стоянке. Среди машин, среди рабочих, среди альф, которые уже начинали оборачиваться. Сначала один, слегка покачиваясь в такт, потом к нему подошёл Барти, и они начали дурачиться. Настоящий танец — с прыжками, с верчением, с выкриками слов из песни. Они подпевали, угорали, кружились по бетону стоянки, как будто это сцена, как будто это клип. Барти хлопнул ладонями, Том в ответ крутанулся и пальцем указал на небо, будто дирижируя этой комедией. Он смеялся. Настояще. Барти пел ему в лицо, а Том подпевал, на полголоса, глядя прямо в глаза. И это всё — без капли стыда. На глазах у людей. Потом Реддл откинул голову назад, выдохнул, ещё раз коротко хохотнул, поправил кофточку, взял рюкзак и пошёл прочь, помахав Барти через плечо. А Крауч остался стоять, самодовольно улыбаясь, как будто это был блестящий номер, и он — его продюсер. Я смотрел. И меня трясло. Что это, блядь, было? Как вообще можно так вести себя, будучи омегой? Не просто на равных с альфой — а как будто весь мир вокруг создан для их развлечения. Показательное, вызывающее, развязное поведение. Крауч смотрел ему вслед так, будто мир на секунду замер. Он не просто провожал взглядом. Он ел его глазами. Гладил. Ловил каждый изгиб спины, каждую завитую прядь, каждый лёгкий шаг, что почти не касался земли. Смотрел так, как будто готов был стать на колени прямо тут, на бетонной парковке, перед сотнями глаз, и сказать: «приказывай». Как будто забыл, кто он по иерархии, по биологии, по всем этим дрочащим на «естественный порядок» учебникам. Альфа. Перед омегой. Но в этот момент — он просто Барти. Готовый пасть перед Реддлом, засмеяться, если тот скажет, и не отвести взгляда, даже если весь чёртов мир станет судить. А Том? Том ушёл, не обернувшись. *** Я сидел, уткнувшись в отчёты, когда дверь распахнулась без стука. Один из альф из штаба — Корбетт — шагнул внутрь. Лицо злое. Плечи напряжены. Уже с порога понятно — накипело. — Поттер, — начал он сдержанно, но голос дрожал от раздражения. — Это ещё долго будет продолжаться? Я не сразу понял, к чему он. Но продолжение не заставило ждать: — Вчера он явился с феромонами, будто его только что нужно было обнять и утешать. Сегодня — довольный, блядь, как будто его на руках носили. И мы, значит, должны дышать этим, держаться, подавлять свои инстинкты и смотреть, как он, омега, устраивает тут цирк? Он говорил всё громче. Я поднял взгляд. — Мало того, что он одевается как с обложки глянца, так теперь ещё и эмоции свои раздаёт налево и направо, как проклятую открытую метку! — Корбетт ударил рукой по дверной раме. — Если ты взял его в команду, то пусть у тебя в кабинете и сидит. Или выдели ему отдельную комнату, блядь. Мы на работу пришли, а не в театр. Я закрыл папку. — Это было не моё решение, — сказал я спокойно. — Думаешь, мне это нравится? Корбетт вскинул брови. — Он такие концерты устраивает, что я, честно, в ахуе. — Я выдохнул и встал. — Но решение принято. И теперь — наша с тобой задача держать всех в узде. Корбетт молчал. Видно было, как он борется — не с Томом, с системой. С тем, что по старым правилам такие, как Реддл, и близко бы не подошли к штабу. А теперь вот — у него доступ. Пропуск. Место в команде. И право носить то, что хочет. И это всех чертовски злило. Меня — тоже. — Передай ему, пусть зайдёт ко мне, — бросил я, снова садясь за стол. Корбетт кивнул коротко: — Угу. Он вышел, не хлопнув дверью — но только потому, что был слишком вымуштрован для этого. Альфа до костей, но не дурак. Знал, где кончается его зона контроля. Пока что. Я остался один. И снова посмотрел на папку, но уже не видел текста. Только белые страницы. Пусть зайдёт. Посмотрим, чем сегодня меня будет выбешивать этот омега. Я вытащил из сейфа запрошенные дела и положил их на стол. Четыре папки, тонкие, но неприятно однообразные: омеги, девочки. Похожие профили. Похожие истории. Никому не было дела — до сих пор. Реддл подошёл, кивнул и молча сел в кресло напротив. Сел, как всегда, свободно, с тем самым ленивым, невозмутимым видом, будто не на допрос пришёл, а в лаунж-зону. Взял первую папку, пролистал бегло, точно глазами сканер провёл. Брови чуть дрогнули — что-то нашёл. Протянул мне, молча. Я взял и начал читать. — Такая же, — сказал он тихо. — Не покрытая, живёт в закрытом секторе, последний выход в город — месяц назад, через ту же платформу. Я кивнул. Странное чувство — мы работаем. Мы на одном языке. Мы оба читаем между строк. …А ещё от него пахнет. Не резко. Не в лоб. Но постоянно. Лёгкий, чуть сладкий, немного вяжущий. Это не возбуждающий аромат, нет. Это… основа. Чистый феромон, от которого альфа сбивается. Не хочет — а всё равно улавливает. Не ярость, не страсть. Просто неотвратимое напоминание: перед тобой омега. Он даже не смотрит на меня. Листает дальше, задаёт уточняющие вопросы, называет номера камер, просит включить архив логов. Работает как аналитик. Глубоко, быстро. А я... не могу сосредоточиться. Я сжал челюсть. Потянулся к ящику, достал флакон. Капнул под нос — резко, с силой. Ментол обжёг ноздри, перебивая его запах. Я вернулся за стол, бросив флакон в ящик. Щёлкнул — резче, чем нужно. Он даже не посмотрел в мою сторону — просто перелистывал страницу, будто ничего не произошло. Но я чувствовал, что он гордится этим. Внутри, тихо, мерзко довольно. Потому что это я поддался. Я закапал себе нос. Я дал слабину — а не он подчинился приказу и не перебил запах. Я видел, как на секунду дрогнули уголки его рта. Как чуть повел плечом, удобно устраиваясь, будто в этом кабинете ему комфортнее, чем мне. Словно он здесь хозяин. Я сжал зубы, пальцы впились в обложку досье. Чёрт, до чего ж он меня бесит. Я поддался. Сейчас. Но это не будет продолжаться. Я ещё поставлю его на место. Пусть только повод даст. Один. Малейший. Я перевернул очередное дело и, не глядя на него, спросил: — У тебя что, скоро течка? Тишина повисла густая. Лист бумаги в его руках застыл на полпути. Он повернул голову, медленно. Смотрел спокойно, но губы сжались. — Это неприличный вопрос, — произнёс он ровно. — А ты, выходит, у нас образец приличия? — я приподнял брови. — Судя по манерам и твоему тону. Он ничего не ответил. Только отвернулся, перелистнул страницу. Но я видел — в глазах сверкнуло. И пусть он это не показывает — внутри кипит. Хорошо. Пусть знает, что я тоже не собираюсь спускать. — Подожди, — сказал я, отложив последнюю папку. — Ты хочешь сказать, что все исчезнувшие омеги… — Были молодыми, — перебил он. — Непокрытыми. И пользовались одним и тем же маршрутом с работы домой. Один и тот же пересадочный узел, один и тот же промежуток времени. Всё между восемнадцатью и двадцатью двумя. Все одиночки. — И все… привлекательные, — добавил я, нехотя. — То есть типаж. Реддл кивнул. — Маньяк выбирает омег. Молодых, незащищённых. Пахнущих свободой. И он явно не промах — ловит тех, кто незаметен, не сразу вспоминается. Ни брачной метки, ни тревожных родственников. Почти идеальные жертвы. — Почти, — буркнул я. — А мы должны быть идеальными охотниками. Он уселся на край моего стола — ноги скрестил, как всегда. Мне это не нравилось, но я промолчал. — Поймать его можно только так, — спокойно сказал он. — На живца. — И где я тебе найду омегу, которая согласится на такое? — я вздохнул. — Ты сам понимаешь, это не операция, это самоубийство. Он повернул ко мне лицо. И, конечно, в глазах снова сверкнула та наглая, упрямая искра, которая меня раздражала до одури. — Да. Ни одна омега не согласится. — Пауза. — Кроме меня. — Ты же сам указал, — сказал я, сужая глаза, — что маньяк выбирает девственных омег. Я сделал паузу. Медленно окинул его взглядом. С явным скепсисом. — То есть, — уточнил я, с нажимом, — ты не подходишь. Он посмотрел прямо в глаза. Ни капли замешательства. Ни стыда. Ни напряжения. — Эти омеги, — сказал он спокойно, — просто непокрытые. То есть — не спали с альфой. Он слегка повёл плечом, как будто речь шла о чём-то обыденном. И добавил — почти лениво: — А в этом я как раз подхожу. У меня в голове коротнуло. Буквально щёлкнуло. Он? Он — с его внешностью, его манерами, с его выверенной подачей себя? Он — с его взглядом, с его запахом, с его этими джинсами по косточку, с его нахальством? Он — ни разу не был с альфой? — Я никогда не спал с альфами. Ни разу. — Пауза. — И не собираюсь. Я застыл. Он продолжил — не торопясь, подчёркнуто чётко, будто хотел, чтобы каждое слово врезалось мне в память: — Они мне отвратительны. Примитивны, грубы, самодовольны. Думают, что имеют право взять, только потому что родились с правильной железой. — Он посмотрел прямо в глаза. — Я лучше буду один, чем под кем-то из них. Мне потребовалось время, чтобы это осознать. Чтобы осознать, что он говорит это мне. Альфе. Начальнику. В лицо. Без страха. В груди стянуло. Не гнев — пока. Просто… нечто ядовитое. Горькое. Пульсирующее. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? — Прекрасно понимаю, Поттер. — Он откинулся на спинку стула. — Я не трахаюсь с альфами. Идеально подхожу под параметры. Осталось только ваше одобрение. Вот же чёрт. Я не знал, что больше меня бесит — его тон, его презрение к моей касте… или тот факт, что он прав. Он действительно подходил. Он выглядел как подарок для хищника. И при этом говорил, как ловушка с ножами. Я закрыл папку. — Значит, ты хочешь стать приманкой? — Я хочу поймать ублюдка, который похищает омег, — отрезал он. — А если для этого нужно рискнуть — то я рискну. — Ты слишком уверен. Я встал, обошёл стол, встал ближе — в его зону. Он не отшатнулся. Не отвёл глаз. — Ты не понимаешь, с чем связываешься, — тихо сказал я. — Если он выберет тебя… — …То у вас будет шанс вломиться туда и показать, что альфы ещё могут быть полезны, — усмехнулся он. Сука. Вот за это — я бы его трахнул. Но не как альфа омегу. А как врага — в отместку. Жёстко. До слёз. До рыданий. Но я не мог. Он не дал бы. И в этом тоже была его сила. — Я не трахаюсь с альфами. — повторил он. — Я идеально подхожу под нужные параметры. Осталось только ваше согласие. Сука. Я хотел сказать что-то язвительное — но вдруг взгляд упал на фотографии из дела. Все омеги были одного типа. Скромно одеты, никаких ярких или вызывающих вещей или поведения. Я поднял глаза и посмотрел на него многозначительно — с лёгкой, подчёркнутой насмешкой: — Знаешь, те омеги выглядели совсем не как ты. Скромнее. Посдержаннее. Не бросались в глаза на километр. Он уловил тон. И ухмыльнулся: — Так уж и быть… придётся принарядиться. Поиграю в "приличного". Я смотрел на него, в горле пересохло. Этот парень был не просто омегой. Он был охотником, который добровольно лез в капкан. И ухмылялся при этом.