То, что делают альфы

Я стоял перед зеркалом в раздевалке и едва не усмехался. Мягкий свитер цвета топлёного молока — с круглым, но высоким воротом, полностью прикрывающим шею. Рукава длинные, до запястий, мягко облегают, не поднимаются даже при движении. Плотные тёмно-серые брюки с высокой посадкой, прямые, никакой обтяжки, никакой дерзости. Лоферы, разумеется, с носками. Щиколотки надёжно скрыты. На мне даже аккуратная сумка через плечо — маленькая, бежевая, как будто я вышел не на задание, а на собеседование в архив. Волосы уложены гладко, никакой нарочитой небрежности. Ни грамма парфюма, только тонкий слой нейтрализатора. Очки — круглые, тонкая дужка, без диоптрий. Для образа. — Ну и видок, Реддл, — буркнул я себе под нос. Даже язык не поворачивается сказать, что я хорошо выгляжу. Я выглядел... приемлемо. Безопасно. Удобно. Как будто никогда не спорил, не кусался, не играл в дерзость и феромоны. Руки вели себя как чужие — поправили ворот, расправили ткань на плече, убедились, что нигде не стягивает. Я выглядел как наживка. Потому что ею и был. И, честно говоря, меня это раздражало. Но я сам это предложил, сам вызвался, а значит — будь добр, отыгрывай. Я глубоко вдохнул, проверяя, не прорвался ли запах — нет, всё чисто. Ни вызова, ни агрессии, ни желания. Прямо подарок для нашего охотника. Ну, Поттер, надеюсь, ты оценишь. Я вышел из раздевалки и направился к кабинету Поттера. Шёл медленно, с опущенными глазами, как учили ещё тогда, в восемнадцать: шаги мягкие, осанка спокойная, никаких крутящих движений бёдрами, никакой энергии в походке — только покорная вежливость. И вот что смешно — на меня даже не посмотрели, прошёл мимо троих альф из команды — каждый сидел, переговаривался, ел какую-то дрянь из столовой, один даже зевнул, глянув сквозь меня. А ведь вчера один из них оскалился, когда я только зашёл. А сегодня — я будто тень. Прямо как и подобает омежке, правда? Наверное, не узнали. Или просто не захотели узнавать. Смешно. Очень. Я едва не фыркнул, представляя, что будет дальше. Щас будет шоу. Я дошёл до двери, постучал, выдержал паузу, чувствуя, как под пальцами пульсирует дерево, и только потом мягко толкнул створку, входя внутрь и прикрывая за собой дверь. Поттер сидел за столом, углубившись в какие-то бумаги, и на секунду даже не поднял головы. Потом — поднял. И вот тут оно случилось. Его взгляд сперва просто скользнул по мне, потом задержался, потом в нём мелькнуло удивление, а следом — раздражение, тонкое, едва заметное, но явное, проступившее сквозь сжавшуюся челюсть и морщинку, пролегшую между бровей. Я молча подошёл к столу и положил на самый край досье, которое приготовил ещё утром. — Доброе утро, — произнёс я тихо, почти ровно, голосом, который держался ровно на средней ноте, не поднимаясь и не опускаясь. Он вздрогнул, будто не ожидал, что я могу говорить так — без вызова, без скрытой усмешки, без привычной резкости. — Это что, ты?.. — выдал он наконец, и голос его звучал растерянно, почти недоверчиво. — Да, сэр. Как и просили. Скромно, аккуратно, без провокаций. — Хм. Он поднялся, обошёл стол и принялся ходить вокруг меня, разглядывая так, будто я был не живым человеком, а экспонатом, который нужно оценить на соответствие стандарту. Я стоял спокойно, не дёргался, не поднимал взгляда, позволяя ему рассматривать себя сколько угодно. Только краем глаза уловил, как он замер у меня за спиной. — Ты серьёзно надел это? — спросил он, и в голосе послышалась странная смесь недоверия и чего-то неуловимого. — Конечно. Мы же говорили: приличные омеги из хороших семей выглядят именно так. — Ты из хорошей семьи? — бросил он ехидно, и я почувствовал на себе его пристальный взгляд. Я позволил себе приподнять уголок губ, не поднимая головы, лишь обозначая улыбку: — Сегодня — да. Он шумно выдохнул, и я не мог понять — раздражённо или с каким-то скрытым восхищением, но он и сам, кажется, не знал, что именно чувствует в этот момент. — Пошли, — бросил он, хватая куртку со спинки стула. — Пора ехать. Я сидел в машине, чувствуя себя так, будто меня вызвали на пересдачу по предмету, который я презирал всем существом. Спина выпрямлена до лёгкого напряжения, руки сложены в замок на коленях, подбородок чуть опущен, чтобы не казаться высокомерным. Взгляд устремлён в окно, но я следил за тем, чтобы он не задерживался на чём-то одном слишком долго — мечтательность в моём положении была бы лишней. Щёки я заранее чуть тронул румянцем, чтобы придать лицу ту самую здоровую скромность, которую от меня ожидали. Шея надёжно прикрыта воротом, щиколотки тоже скрыты — ни намёка на вызывающую открытость. Скромность, как она есть. Омега из приличной семьи. Фундамент общества, блядь. Поттер краем глаза поглядывал на меня, будто проверял, достаточно ли я органично вписываюсь в образ, достаточно ли "омежу" для того, чтобы никто не заподозрил подвоха. Я держался минут десять, может, чуть больше — молча, прилично, ни единой насмешки, ни одного скользящего взгляда, который мог бы выдать мою истинную сущность. Потом я медленно, не делая резких движений, потянулся к телефону, лежащему в кармане брюк. — Не отвлекайся, — буркнул Поттер, не поворачивая головы, но я чувствовал, как он насторожился. — Не отвлекаюсь, — ответил я с той же приторной вежливостью. — Просто хочу... передать привет семье. Он хмыкнул, но ничего не сказал, и я воспринял это как молчаливое разрешение. Я включил фронтальную камеру, навёл объектив на себя, выдержал паузу — и зафиксировал тот самый образ, который должен был добить любого, кто его увидит: застенчивое лицо с чуть опущенными ресницами, губы поджаты так, будто я сдерживаю робкую улыбку, руки сложены перед грудью, словно я только что закончил молитву. На фотографии я выглядел так, будто собирался просить руки у чьей-то матери, а не участвовать в оперативном задании. Отправил. Прошло минут пять, не больше. Телефон завибрировал в моей ладони, звонок от Барти. Я принял вызов, не сдерживая ухмылки, которая сама собой расползалась по лицу. — Это что за ёбаный ужас, Реддл?! — заорал Барти в трубку так громко, что Поттер, сидевший рядом, наверняка услышал. Я заржал в голос, откинувшись на спинку сиденья. Поттер медленно повернул голову, глядя на меня с осуждающим прищуром. Бровь поползла вверх. Я едва не задохнулся от смеха, пытаясь взять себя в руки. — Барти, — выдохнул я, всё ещё посмеиваясь, и намеренно сменил тон на тот самый, который Барти ненавидел больше всего. — Барти, милый... Я понизил голос до почти всхлипывающего, тягучего, вложив в него все интонации бедной неприкаянной омеги, которая вот-вот расплачется от одиночества: — Я тебе что, уже не нравлюсь?.. — Господи, — прошептал Барти, и я буквально видел, как он закатывает глаза на том конце провода. — У меня на таких не встаёт, ясно тебе? Никогда не стояло и не встанет. — Ну прости, — вздохнул я, продолжая играть роль. — Пусть как вернётся мой Том, тогда и наберёт. А эта... — он снова заржал, на этот раз злорадно, — эта тень от женщины пусть идёт обед готовить и ждать мужа с работы. Он отключился, оставив меня с телефоном у уха и глупой улыбкой на лице. Я еле сдержался, чтобы не засмеяться снова, но судя по взгляду Поттера, который он устремил на меня, держаться больше не имело смысла. Он выдохнул шумно, с явным усилием сдерживая себя, чтобы не высказать всё, что думает. — Шоу устраиваешь? — бросил он, и голос его звучал сухо, почти раздражённо. Я медленно расправил плечи, одёрнул свитер, провёл ладонью по волосам, возвращая их на место, и снова принял ту самую позу, которую он, кажется, уже начал ненавидеть — позу идеального воспитанного омеги. — Нет, босс, — ответил я с той же приторной вежливостью. — Просто поддерживаю связь с семьёй. Разве это запрещено? Он сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Мне показалось, или он действительно разозлился — не на то, что я нарушаю субординацию, а на то, что я вообще устроил этот цирк в его присутствии. На то, что я смеюсь, разговариваю с кем-то другим, веду себя так, будто его мнение для меня — пустой звук. — Хочешь — поддерживай, — сказал он жёстко, почти отрезая. — Только молча. Без этих... спектаклей. Я сложил руки на коленях, опустил взгляд и произнёс с максимально возможной покорностью: — Есть, сэр. Но внутри я улыбался. Поттеру определённо не нравилось, что я не просто выполняю задание, а получаю от этого удовольствие. Не нравилось, что я звоню Барти и позволяю себе быть собой даже в этом дурацком образе. Не нравилось, что я не боюсь его раздражения. И это было прекрасно. Я снова сел в ту же позу, сложил руки на коленях и уставился в окно, стараясь выглядеть так, будто ничего не произошло, будто на меня никто не орал, будто я не слышал его раздражённого дыхания. Пусть привыкает, это ещё даже не шоу. Это только разминка, первый акт в пьесе, которую я пишу прямо на ходу. Я шёл по кварталу, как и договаривались: медленно, с притворной неуверенностью, которая въелась в мою походку. Руки прижаты к телу, сумка через плечо, взгляд блуждает по сторонам — то вправо, то влево, будто я действительно ищу какую-то улицу, а не высматриваю потенциального похитителя. Я выглядел как омега, у которого нет альфы и, скорее всего, никогда не было. На лице застыла та самая улыбка — полуоткрытая, наивная, почти детская. Чуть-чуть, чтобы показать: со мной можно заговорить. Можно предложить подвезти. Можно... Блядь. Внутри всё корёжило от этой игры. Не тошнило — хуже. Я чувствовал, как каждый мой шаг делает меня чужим самому себе, как натянутая маска тянет кожу, как чужое выражение лица въедается в мышцы, превращая меня в кого-то другого. Если бы я увидел себя со стороны — эту мягкую походку, этот покорный взгляд, эту позу, в которой на лбу не написано, а вышито крупными буквами "меня можно взять", — я бы сам себе врезал. — Идиот, — шепчу я себе под нос, почти беззвучно, едва шевеля губами. Поворачиваю на другую улицу, продолжаю петлять по схеме, которую мы обсуждали утром. Никаких подозрительных взглядов, никаких шагов за спиной, никаких фургонов у обочины. Но я знаю, что он рядом. Поттер. Он следит. Скорее всего, фыркает. Наверняка думает: «Вот, наконец-то нормальная омега, а не та, что вчера в кедах плясала». Хуй тебе. Я сворачиваю за аптеку, останавливаюсь у витрины, делая вид, что разглядываю баночки с шампунями. Смотрю в стекло — как бы в отражение, — ловлю, не мелькнёт ли тень сзади. Ничего. На часах двадцать минут. Я прошёл весь заданный маршрут. Переулок, закоулок, жилой двор, два магазина. Пусто. И в этом есть что-то тревожное. Слишком пусто, слишком чисто, как будто тот, кто должен был клюнуть, просто не появился. Или слишком умный. Или знает, что это ловушка. Я прохожу ещё квартал, делаю вид, что достаю из сумки карту, разворачиваю её, кручу в руках, прикусываю губу в задумчивости. Тупо. Приторно. Эффектно. Если я ещё хоть минуту побуду этой "теряющейся девочкой", которую вот-вот кто-то спасёт от одиночества, меня вывернет наизнанку прямо здесь, посреди улицы. Я развернулся и направился обратно к машине, чувствуя, как с каждым шагом маска начинает трескаться, как под ней проступает моё собственное раздражение и усталость. Подошёл к водительской стороне, постучал в затемнённое стекло. Поттер приоткрыл дверь, и я увидел его лицо — в нём мелькнуло что-то похожее на удивление. Будто он всерьёз ожидал, что я сейчас разрыдаюсь, сломаюсь или просто растворюсь в воздухе, не выдержав этого спектакля. — Ну что? — спросил он, и в голосе не было обычной колкости. Я ничего не ответил. Просто обошёл машину, плюхнулся на пассажирское сиденье и первым делом стянул с себя свитер, который за несколько часов успел стать моей второй кожей — чужой, липкой, ненавистной. Выдохнул так глубоко, будто вместе с воздухом из меня выходила вся эта дурацкая покорность, вся эта приторная вежливость, которую я нацепил на себя с утра. Вытянул шею, провёл рукой по волосам, взлохмачивая их, возвращая себе право быть собой. — Нихера подозрительного, шеф, — сказал я, и голос мой прозвучал ровно, без привычной дерзости. Не злость — усталость. Та самая глубокая, выматывающая усталость, которая накапливается, когда целый день притворяешься не собой. — Может, он не заметил. А может, просто не вышел сегодня. Придётся повторять. Он коротко кивнул, и я заметил, как его пальцы чуть расслабились на руле. — Да, я тоже ничего необычного не заметил, — ответил он, и голос его был сухим, профессиональным, без привычной едкости, без той насмешки, которую я так хорошо изучил за последние недели. Просто говорил, как будто мы действительно были напарниками, а не врагами, вынужденными терпеть друг друга. Я уставился в окно, провёл пальцем по холодному стеклу, оставляя размытый след. Салон пах свежим воздухом, который врывался через едва приоткрытую форточку, немного Поттером — тем терпким, чуть дымным запахом, который я научился узнавать за эти дни, — и остатками моей собственной маскировки, почти выветрившейся, но всё ещё цепляющейся за одежду. Поттер молчал. И эта тишина была не похожа на те, что между нами случались раньше. Она не давила, не была враждебной, не требовала немедленного ответа или защиты. Просто тишина между двумя людьми, которые впервые за долгое время не сцепились, не попытались укусить друг друга, а просто сделали работу. — Думаешь, клюнет в следующий раз? — спросил он спустя минуту, когда мы уже выехали на главную дорогу. Я пожал плечами. — Если он действует по схеме — да. А если адаптируется... — я повернул голову, встречаясь с ним взглядом на секунду, прежде чем снова отвернуться к окну. Он коротко кивнул понимая о чём я. — Поехали в штаб, — сказал он, и в голосе не было приказа. Было предложение. Или даже согласие. Я спустился на парковку, и каждый шаг отдавался в груди глухим, почти забытым чувством освобождения. Те же брюки, та же кофта — всё ещё в роли пай-омеги, которую я так старательно отыгрывал весь день. Но запах... запах уже был мой. Цепкий, ни под что не замаскированный. Я стёр с себя все слои нейтрализатора, всю эту проклятую маскировку, и теперь пах так, как должен был пахнуть с самого начала. Барти уже ждал, как всегда, облокотившись на капот своей машины. Он выглядел расслабленным, почти ленивым, но я знал, что за этой ленцой скрывается острый, цепкий ум, который не упускает ни одной детали. Когда я подошёл ближе, он поморщился наигранно, будто ему в нос ударило что-то едкое. — Та ну нет, Том. Я тебя в таком виде в машину не пущу, — заявил он, криво ухмыляясь, и в глазах его заплясали чёртики. — Что? — я приподнял бровь, останавливаясь в паре шагов от него. — Слишком целомудренно для тебя? Барти сдвинул очки чуть ниже на нос, так, чтобы видеть меня напрямую, без стеклянной преграды. Его взгляд стал лениво-жадным, с той самой дерзостью, за которую я когда-то чуть не выбил ему зубы. Он склонился ближе, почти вплотную, и заговорил вполголоса, так, чтобы никто из случайных прохожих не услышал: — Я хочу, чтобы ты это с себя снял... — он обвёл пальцем край моей кофты, не касаясь, лишь обозначая движение. — ...и снова стал тем, от которого у меня клыки чешутся. Я усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается привычное тепло от этой игры. — Ага. А потом снова назовёшь это "психологическим насилием". — Нет, — Барти выпрямился и облокотился локтями о крышу машины, принимая позу, которая должна была выглядеть расслабленной, но в которой чувствовалось напряжение. — Только если ты первый начнёшь. — Тогда тебе точно не жить, — хмыкнул я, и в голосе моём проскользнула та самая опасная нотка, которую он так любил. Я медленно подошёл ближе, шаг за шагом, пока не встал с ним вплотную, он не отступил. Я чуть подался вперёд, прищурился, встречаясь с ним взглядом почти в упор. — Ты, получается, скучаешь по настоящему мне? — Я? — он кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то искреннее, почти уязвимое, но тут же скрытое за маской привычной дерзости. — Я каждый день скучаю. Особенно вот по этим глазам, когда ты решаешь, заслужил ли я плевок или поощрение. — Всё ещё думаешь, что заслужил? — Ну, сегодня ты выглядел как безобидная овечка... — он дёрнул меня за пояс брюк, аккуратно, но настойчиво, и я почувствовал, как его пальцы на мгновение задержались на ткани. — А я хочу обратно волка. Я медленно отстранился, чувствуя, как его рука соскальзывает с моего пояса, и открыл дверь машины, забираясь внутрь. — Вот за этим и скучаешь, да? Он сел за руль, щёлкнул замком, и машина мягко качнулась под его весом. — За этим, — ответил он, не глядя на меня, но я чувствовал его улыбку в голосе. — За тем, что ты даже не пытаешься быть хорошим. Я усмехнулся, откинувшись на спинку кресла и глядя в тёмное окно, за которым проплывали огни города. — Потому что "хорошие" — это не я. И не для тебя. Барти повернулся ко мне, ловя мой взгляд, и в его глазах я увидел что-то тёплое, почти нежное, что он позволял себе показывать только в такие моменты. — А для меня ты как раз идеальный, Том. Просто в этой реальности нас бы уже давно сожгли за ересь. — Тогда поехали, грешник, — сказал я, и голос мой прозвучал тихо, почти шёпотом. — Пока мы оба ещё свободны. Он включил зажигание, и машина мягко тронулась с места, сворачивая с парковки и выезжая на ночные улицы. Дома было тихо. Тихо настолько, что казалось — стены слушают моё дыхание, задерживают его, боятся спугнуть эту хрупкую тишину, которая наконец-то опустилась на квартиру. Я закрыл за собой дверь, бросил ключи в керамическую чашу на тумбе, и они звякнули слишком громко в этом безмолвии, но я не обратил внимания. Прошёл внутрь, даже не включая свет, позволяя темноте обнять меня, укрыть от всего, что осталось за порогом. Скинул обувь медленно, с удовольствием, чувствуя, как каждый палец ноги освобождается от дневного напряжения. Потянул руки вверх, и в плечах что-то хрустнуло, отозвалось приятной болью — день действительно был долгим. Ткань кофты натянулась на груди, и я почти услышал, как маска приличного омеги лопается по швам, рассыпается в прах, оставляя меня обнажённым перед самим собой. Смыть с себя этого пластмассового ангелочка, блядь, и снова стать собой. Я включил воду в ванной. Она набиралась медленно, шумно, горячая, с паром — как надо. Добавил пару капель масла: бергамот, иланг-иланг. Пока вода текла, я прошёл в спальню и скинул с себя всё, что осталось от этого дня. Одежда — аккуратная, скромная, «приличная» — упала на пол беззвучно, как чужая кожа, которую я наконец-то сбросил. Я не торопился её поднимать, пусть валяется, пусть помнит, где её место — на полу, а не на мне. Вернулся в ванную. Остановился перед зеркалом на секунду, рассматривая своё отражение в тусклом свете. Мокрые волосы уже начинали виться у висков, на коже ещё оставался лёгкий след от нейтрализатора, но он уже выветривался, уступая место моему собственному запаху. Тёплому, чуть горьковатому, терпкому. Ничьему. Моему. Я опустился в воду медленно, до плеч, и выдохнул так глубоко, будто вместе с воздухом из меня выходило всё напряжение, вся злость, вся усталость этого дня. Вода обнимала — нежно, без требований. Она не ждала, что я буду соответствовать, не оценивала, не проверяла на прочность. Она просто была. И я был. Я откинул голову на край ванны, позволяя себе просто быть. Пар поднимался к потолку, оседал на плитке, на зеркале, на моих плечах, и тишина в квартире стояла такая, что я слышал, как вода плещется о борта, как мокрые волосы касаются шеи, как моё дыхание замедляется, становится глубже. Я провёл ладонью по груди — просто так, потому что мог. Потому что не надо было никого спрашивать, ни перед кем оправдываться. Мои пальцы скользнули по влажной коже, оставляя дорожки, и я позволил себе почувствовать это — прикосновение, тёплое, мягкое, своё. Я провёл по ключицам, по плечам, по груди, останавливаясь на сосках, чувствуя, как они твердеют под пальцами, как по телу пробегает лёгкая дрожь. Выдохнул сквозь зубы, позволяя себе наслаждаться этим моментом, этим правом — чувствовать себя. Рука скользнула ниже, по животу, и я остановился на мгновение, прислушиваясь к себе. К тому, как тело отзывается на прикосновения. К тому, как между ног разливается тепло, тягучее, вязкое, требующее внимания. Я не торопился. Я мог себе позволить не торопиться. Вода плескалась, омывая мои бёдра, мои ягодицы, и я раздвинул ноги шире, чувствуя, как горячая влага проникает туда, куда я хочу, чтобы она проникла. Пар клубился, оседал на лице, на груди, и я провёл пальцами по внутренней стороне бедра, сжимая кожу, оставляя следы, выдыхая громче, чем планировал. Я опустил руку ниже, туда, где тело уже начало влажнеть от возбуждения. Провёл пальцами по скользким от воды и масла складкам, чувствуя, как они приоткрываются под моим прикосновением, как внутри разливается жар. Я не сдерживал себя — медленно, почти лениво, я провёл пальцем вдоль всей длины, останавливаясь у входа, чувствуя, как мышцы напрягаются в предвкушении. Я могу хотеть. Себя. Не кого-то, кто возьмёт и забудет. Кто дотронется, чтобы утвердиться. Кто будет трахать, потому что «так надо». Мне не нужно быть покрытым, чтобы чувствовать себя настоящим. Моё тело не ждёт чужого разрешения на удовольствие. Я вспомнил лицо Поттера. Как он смотрел, когда узнал, что я не спал с альфами. Как будто я — испорченный товар. Как будто упустил самое главное в жизни. Он даже не ответил тогда — просто откинулся на спинку стула, вскинул бровь и отвернулся. «А, понятно. Альфы у тебя ещё не было. Ну тогда всё ясно». Как будто всё сводится к этому. Всунул. Покрыл. Отметил. И всё. Омега на месте. Омега — правильно использованная. Меня передёрнуло от отвращения, и я надавил пальцем чуть сильнее, позволяя ему скользнуть внутрь, выдыхая с хрипом, вжимаясь затылком в край ванны. Внутри было горячо, влажно, и я чувствовал, как мышцы сжимаются вокруг пальца, принимая его, впуская. Я добавил второй палец, чувствуя, как растягиваюсь, как тело откликается на каждое движение, как по спине пробегают мурашки, как внутри разливается жар, который я не хочу ни с кем делить. Вода плескалась, омывая мои бёдра, мои ягодицы, мои пальцы, которые двигались внутри меня, медленно, глубоко, уверенно. Я закрыл глаза, позволяя себе чувствовать каждое движение, каждое касание, каждый толчок. Пальцы скользили легко — вода, масло, возбуждение — и я слышал, как моё дыхание становится рваным, как я начинаю стонать, тихо, почти беззвучно, но всё равно — это был мой голос, моё удовольствие, моё тело. — Да... — выдохнул я, прикусывая губу, чувствуя, как внутри всё сжимается, как предвкушение скатывается вниз по позвоночнику, как мышцы напрягаются, как тело просит больше. Я ускорил ритм, пальцы двигались быстрее, глубже, и я чувствовал, как внутри нарастает что-то горячее, почти невыносимое. Свободной рукой я провёл по груди, сжал сосок, выгибаясь в воде, позволяя себе громкий, почти отчаянный стон, который разорвал тишину ванной и тут же растворился в пару. Я кончил с хриплым выдохом, вжимаясь бёдрами в собственные пальцы, чувствуя, как тело содрогается от оргазма, как внутри всё пульсирует и сжимается, как тепло разливается по животу, по бёдрам, по ногам. Я лежал, тяжело дыша, чувствуя, как пальцы медленно выскальзывают из меня, как вода успокаивается вокруг моего тела. Я провёл рукой по лицу, стирая испарину. Мне не нужно быть покрытым, чтобы чувствовать себя настоящим. Мне не нужен альфа, который будет ставить меня на место. Моё тело принадлежит мне. Моё удовольствие — только моё. Медленно поднялся из воды, чувствуя, как она стекает с плеч, с груди, с бёдер. Я стоял мокрый, с прилипшими к вискам волосами, с покрасневшей от пара кожей, и смотрел на себя в запотевшее зеркало. Там, в туманном отражении, был я. И пусть этот вечер будет только моим. Без оценок. Без «будь тише», «не смотри», «сиди позади». Я не для этого живу, и уж точно не ради их удобства.