Сердце из стали

      Весь день шел дождь, а ночью выпал первый снег. Сияя под голубоватым светом восходящего солнца, он припорошил мертвую землю. Озеро за замком, окруженное лесом, подернулось хрупким льдом и застыло узником, на которого собираются надеть цепи.                    Зима подкралась совершенно незаметно. До последнего стояли солнечные и теплые деньки, а потом, словно нож в спину, ударили морозы. Обитатели замка жались к горящим каминам и к друг другу, стараясь сохранить тающее тепло общностью тел, как пчелы в улье. Вот и Пиковому королю не спалось. Сердито ворча, он кутался в пуховое одеяло: нет, раньше первые морозы не щипались так больно. Пик чувствовал, как ломило старые кости и холод взъедался в кожу, в мясо, в самую его душу. Раньше она согревала его теплом рук и плодородной груди, теперь постель была пуста и холодна.       Ну нет, так и замерзнуть недолго!       Недовольно вздыхая, Пик встал. Босые ноги коснулись обжигающего каменного пола. В одной ночной рубахе Пик, пиная длинный подол, подошел к окну и распахнул ставни: в лицо ему дохнула ранняя зима. Легкий, как пух, снег разметался по подоконнику и ворсистому ковру с красно-цветочным орнаментом — она выбирала.       Все в этом замке напоминало Пику о ней.       Но холод не должен смущать организм, закаленный годами тренировок и военных походов. В последнее время король совсем себя запустил — на ранее поджаром, мускулистом теле теперь едва застегивался парадный мундир. «Старею, — с грустью подумал Пик, проводя широкой, натертой мечем и щитом ладонью, по лицу. — Или зимы стали холоднее?»       Он громко гаркнул:       — Айгуль!       И тут же появилась заспанная девушка — феличанка в белом фартучке и стучащих по камню деревянных башмачках, похожих на грустных утят:       — Да мой король, — она низко, но не очень умело поклонилась. Глаза у нее были напуганные, округлившиеся.       Айгуль поежилась: южанке декабрьская стужа была невыносима до ломоты. Впрочем, теперь, когда живешь в столице Империи, грех жаловаться на погоду. На родине Айгуль ждали только голод, нищета и мор.       — Неси, — коротко сказал Пик.       Девушка быстро кивнула и убежала. Вернулась, гремя медным тазом, в котором лежал деревянный гребень с резьбой по изогнутому краю и буро-желтое мыло. На макушке Айгуль несла кувшин с водой.              Король уселся перед высоким зеркалом, и девушка принялась расчесывать его длинные спутанные волосы. Он недовольно поморщился, когда Айгуль дернула сбившийся клок.                    — Ой, простите, ваше величество!              — Смотри что делаешь.       — Простите, простите… Просто я не могла уснуть всю ночь. Пленник так страшно кричал в подвале! Ой…       Айгуль попятилась, потому что Пик резко встал, зло сверкая на нее глазами:       — Как? Кто разрешил?!       — Я не знаю! — челюсть у девушки затряслась. — Просто герцог Вару попросил меня принести воды для его… грязных дел, простите, мой король! Если бы я только знала…       — Герцог Вару?!       Конечно Вару — другой бы не осмелился. Герцог садист, ему только дай волю — поэтому воли ему не давали. Разумеется обрубок без ногтей и глаз сможет говорить, но пленники обычно не доживали до признания. Поэтому как бы Вару не рвался в пыточную, его туда не пускали, что не мешало ему отыгрываться на подчиненных.       Раздраженный вздох, переходящий в утробное рычание вырвался сквозь зубы Пика. Прикрыв глаза, он откинулся в мелко дрожащие руки Айгуль, позволяя ей массировать гребнем затылок.       — Неужели мне одному не наплевать? — задумчиво произнес Пик мутному зеркалу, пока девушка натирала ботинки воском.       — Разумеется, господин… — девушка осеклась. — Ой, простите меня, простите!       — Замочи уже! — рыкнул Пик. — Думаешь, мне доставляет удовольствие смотреть, как ты валяешься у меня в ногах?!              Он устало потер переносицу: отдых бы не помешал. Несколько дней в охотничьем замке среди соснового бора, двустволка и запах крови точно помогли бы проветрить мозги.       — Герцога Вару ко мне, живо!       

***

      С докладом в министерство герцог должен был приходить раз в месяц. Вару с удовольствием бы приезжал в столицу Пиковой империи чаще, если бы только работа не зажимала. За то короткое время он не успевал даже зайти к себе на квартиру, не то что посмотреть, как изменился город.       Воробьи ловко отскочили из-под исключительно старых сапог, точно резиновые мячики, когда Вару вышел из машины и с удовольствием втянул носом чистый, неотравленный воздух. Отовсюду — из кошачьих глаз, дамских брошек, зеркальной поверхности мозаики, — смотрело яркое, словно облитое сусальным золотом солнце, пригревающее подтаявший наст. Мороз щипал красные уши и носы солдат, и жалобно трещащие под тяжестью деревья.       … да только Вару до всей этой красоты не было дела. И погода, и природа его интересовали ровно настолько, чтобы понять: взять с собой зонтик или нет.       А вот нерасторопность людей бесила.       — Вон пошли! — прикрикнул он на сопровождавший его конвой.              С ноги он открыл дверь поста охраны. Посчитав выше своего достоинства здороваться с привратником на входе, Вару молча сунул тому под нос пропуск и пошел дальше. Привратник только вздохнул, отмечая что-то в журнале: Вару здесь знали все.       В отличии от его скромного кабинета, от пола до потолка заваленного всяким хламом, кабинет императора отличался чистотой и минимализмом. На покрытом фетром столе лишь пара аккуратно уложенных документов и металлическая лампа.       Император замер у окна. Профиль у него был правильный, с прямым носом и четко очерченными скулами. Спокойно — именно спокойно, а не задумчиво, — глядели из-под двойного века миндалевидные глаза. Пурпурные, с редким вкраплением желтого. Эполеты на черном мундире делали плечи императора шире, а фигуру — мужественней. Красиво падала на грудь коса жестких, глубоко-угольных волос. Живой бог и символ нации. Идеальный. Господствующая душа.       Заступник не мог не поражаться его строгой осанке и даже сам постарался выпрямиться. Вару ведь совсем напротив — был одет в зеленый рабочий комбинезон, испачканный химикатами. Волосы так и норовили завиться в спиральки. Огрубевшая кожа отслаивалась. Зрение совсем испортилось. Воздух в колониях, которым Вару отдал лет двадцать своей жизни, всегда был наполнен целой смесью запахов, вызывающих то рвоту, то слезотечение — все зависело от того, откуда дул ветер. Иной раз густой дым смога можно было увидеть еще до того, как на горизонте появятся трубы. Периодически Вару донимал удушливый кашель       На мгновенье ему даже стало неудобно, что он не удосужился хотя бы переодеться.       — Какие вести? — император обернулся.       — Недавно Третью колонию сильно потрясло землетрясение, — Вару картавил, чего жутко стеснялся, и потому усердно старался произносить проклятую «р» четче, но получалось нелепо и вычурно. Усилия приводили к тому, что герцог лишь акцентировал внимание на своем дефекте. — Я уже побывал на производстве и все оценил: двенадцать из двадцати конвейеров не подлежат ремонту, а остальные работают на полную мощность. Один лифт не дает энергию. Паровые двигатели сильно перегреты, но утечек не произошло       Действительно, после извержение на одном из далеких островов спящего вулкана Тамбора, море все еще выносило на берег черный, как рой мух, базальтовый пепел и обломки. Тамбора была величественной горой, вокруг которой жило множество поселений, но неделю назад она издала взрыв такой силы, что моряки, находившиеся в ста километрах от нее, ослепли. Не до конца, а вроде как куриной слепотой. Так громко было, та ярко. Вся верхняя часть Тамбора сравнялась с землей, а из оставшегося кратера хлынула бурлящая, словно вареная карамель, лава.       — А чем-нибудь хорошим удивишь?       — Я выдрессировал их так, что теперь рабочие наизусть знают все наименования вредных веществ, их примерную структуру, место использования, способы идентификации и противодействия, — с нескрываемой гордостью заступник загибал пальцы.       — Похвально.       То, как это сказал император, заставило спину покрыться липким, холодным потом. Пик будто ждал от него чего-то. Герцог вытер ладонью мокрый лоб, заискивающе улыбаясь.       — Вы же знаете, что комбинат номер семь рекордсмен по ежеквартальным авариям и утечкам хлорметана? Вот я и подумал. Мало ли, что еще может витать там. — Вару тяжело упал на стул. После бессонной ночи чувствовал он себя неважно. — А в остальном все и правда неплохо: вот, прибыла первая партия баллонов с химическими компонентами. Скоро эти емкости опустошим и дезактивируем…       — А что там по борьбе с опиумом? — резко перебил его Пик.              Вару замер.       — Боремся, — глухо ответил он.       — Недавно подсудимого из Суккхавати задержали.       — Да, да, мой император. Подлец двенадцать фунтов тащил в таких местах, что сказать…       — Что с ним? — сухо спросил Пик.       — А что с ним может быть? Задержали и допросили, как распорядилось Ваше Императорское величие.       — Допросили? — грозный стан императора склонился над жалкой и сгорбленной фигуркой герцога, напоминавшего сейчас жабу. — Мы же договаривались, — произнес Пик с напускной добродушностью, — беседы вели. Я начинаю сомневаться в вашем умении понимать человеческую речь. У вас что, все доходит только через одно место? Как вы планируете решать данную проблему?       Вару ничего не ответил. Не хватало только того, чтобы император ему подмигнул. Зачем все эти полумеры и намеки? Мог бы просто приказать. Герцог смиренно встал на колени. Не сказать, что ему не нравилось оказывать подобные услуги — какое уж там достоинство, когда делаешь это половину своей жизни. Пик был хорош собой, молод — гораздо младше Вару, — да и природа не обделила его красивым членом, имеющем идеально согнутую форму, словно созданную, чтобы попадать по простате; словно созданную, чтобы насиловать и причинять боль. Но Вару же не сахарный в конце концов — стерпит и слюбит и грубость, и боль, и унижение.       Он потянулся ртом под черный мундир, нашел зубами гладкую пуговку и, не встретив сопротивления, помогая себе зубами и языком расстегнул ее.       — Нет, не так сегодня, — Пик грубо схватил его за руку, заставляя подняться.       Император грубо сдернул комбинезон, скатывая его вниз от талии, и так и отбросил его вывернутым в сторону. Вару сразу остался полностью голым, и ему вдруг сделалось неловко от собственного жалкого вида. Собственный член, заросший короткими кудрявыми волосами, поджался от холода, напоминая вареную креветку, еще не зажили красные точки синяков от неаккуратного обращения с иглами. Мелкая сыпь прыщей покрывала спину, как у подростка.       Вару вздрогнул, когда Пик положил большие, грубые ладони ему на плоскую грудь и принялся ее мять. Интересно, на что он надеялся? Что если оттянет сосок посильнее, то сиськи набухнут, словно бабье вымя? Вару поморщился, подавляя в себе вздох, сжимая пальцы на левой ноге и напрягаясь.       — Что, не нравится? — оскалился император.       Он поднял руку, и герцог точно был уверен, что Пик его ударит, но вместо этого тот толкнул его в грудь, заставляя лечь животом на стол, прижимаясь бедренными косточками к краю. Сразу же на герцога сверху навалилось горячее, как паровой двигатель, величественное тело, вжимая тщедушно вздымающуюся грудину к столешнице. Пик шумно выдохнул ему в макушку, подгребая под себя и окружая палящим жаром, и сердце герцога изошлось в безумном предвкушении. Одна мысль быть использованным, терпеть шлепки потрепанной задницей, заставляла дрожать.       Может быть, только из-за регулярной стимуляции в сорок один все у Вару работало, как надо, и член послушно наливался кровью. Все началось в шестнадцать, когда Вару поступил на службу к отцу Пика и… нет, нет, об этом чуть позже.       Император обхватил его за лодыжку и потянул вверх — так ему будет проще войти. Когда Пик крепко сжал ему яйца рукой, Вару взвыл и захныкал, натужно умоляя сжать также и член. Пику нравилось слушать его плачь и мольбы повторить, сдавить мягкие ореолы или член так сильно, чтобы те налились бурым и потемнели, как переспелая малина.       «Любой бы на моем месте не выдержал нрав Великого Императора», — с гордостью думал Вару и ослабел от сильнейшего прилива нежности в душе. Иногда он специально начинал вырываться и крутиться, чтобы получить хлесткий удар. Порой император его избивал так сильно, что Вару выносили вперед ногами медики.       …внезапный толчок, слишком сильный и поспешный, выбил дух из легких. Вару зашелся удушливым воем, скребя ногтями по столу.       — Пожалуйста… — зачем-то шептал он.       Пик навалился еще раз, щедро оставляя потеки слизи по бедрам. Размеры таранящего члены были все еще непривычны, хотя Вару пытался расслабить напряженный живот. Он взвыл, когда зубы, будто вовсе и не человеческие, впились ему в загривок, как делают животные, чтобы усмирить самку.       Герцог давно уже выплакал слезы, и потому во время процесса лишь тихонечко трясся от истерики. Дезориентированный шоком и страданием, Вару даже ничего не мог толком попросить, ведь в голове царила смута. Он еще умудрялся что-то лепетать в перерывах между охами и вздохами. Боль от секса он мог сравнить с пулевым ранением, полученным во время войны с Трефовой Республикой, изуродовавшем плечо; с влажной гангреной, лишившей его всех пальцев на правой стопе и навсегда подарившей резкую походку без привычного перекатывания тела с-пятки-на-носок и с заметной пружинностью в бедрах — не от легкости шага, а от того, что тело постоянно вручную выравнивало баланс.       От малейшего движения внизу вспыхивала пульсирующая боль. Создавалось ощущение настойчивого давления на внутренности. О боги: массивный член императора заполнял его до глотки, вызывая смесь извращенного удовольствия и заполненности.       Вару попытался вывернуться, приподняться на локтях, чтобы найти положение удобнее, в котором бы таранящая плоть не рвала пах. Нужно было всего лишь извернуться и поднять зад выше, подставится под кривой член и млеть в экстазе. Почувствовав шевеление под собой, Пик глухо заворчал и притянул его обратно.       — Мой император… — в отчаянии прохрипел Вару, но ответа ему не последовало.       Сдавшись, герцог прижался щекой к столу. Вибрация в теле, едва уловимая в начале и такая яркая сейчас, расползалась по телу щекочущим ознобом. Массивные бедра прижимались к нему, словно желая усилить сладкое, извращенное мучение.       Вару прикусил губу, когда острая волна удовольствия, смешанная с паническим ужасом, пронзила тело. Тело против воли откликалось на стимуляцию, и он непроизвольно раздвинул ноги шире, подчиняясь нарастающему давлению.       Вдруг Пик перевернул его на бок так, что нога оказалась закинута ему плечо. Теперь промежность, такая открытая, удобная для проникновения, впустила член глубже и император тут же изменил ритм, став более настойчивым.       Голос сорвался. Вару прижал руки к груди и никак не мог сдержать хриплый вдох, когда Пик попал прямо в ту точку, от которой все тело вздрагивало.       — Мой император… Я не-не смогу это выдержать… — он даже не был уверен в том, что Пик заметил его неуверенное бормотание.       Все так онемело, что Вару даже не понимал, находится ли Пик еще в нем. Проклиная больную спину, скрипя зубами, герцог ерзал, слегка поднимаясь навстречу каждому точку. Он поднял голову, чтобы взглянуть, что твориться внизу, и увидел, как влажно блестя с хлюпаньем выскользнул из него член. От вида красной сливовидной головки, гладкой и упругой, скользящей кончиком по бедру, жадное, жаркое и глубокое нутро сжалось.       Пику всего двадцать пять, он годится ему в сыновья, но почему-то именно от этого осознания, что его размашисто брал мужчина, еще даже не нюхавший пороху, в ушах шумело и сердце колотилось.       И все-таки как же это славно — на боку. Так ощущения ярче. Пик взмок уже и шумно дышал, но темп не сбавлял, строча, как швейная машинка. Тогда Вару догадался, что император хочет сделать:       — Мой милостивый император… — проскулил он, ощущая, как кишку глубоко внутри тоненько щекочет семенем, будто подмышку пером. — Прошу… Не надо внутрь! Черт, черт… Как же я пойду… Будет вытекать, и будет пятно…       Император же продолжал опустошать яйца, все еще отходя от оргазма, и прекрасный член его пульсировал, проталкивая глубже сперму и смазку.       Вару обернулся к нему, и в глазах его блестела обида.       — Ну я же просил не внутрь.       Пик пожал плечами, поглаживая его бедрам.       - А я вас тоже просил не запытывать до смерти подсудимых. Но нам же не нравится слушать друг друга, да?       С понтом сказал, мол, сам виноват.