Сопротивление

Он не знал, сколько прошло времени, день, ночь или неделя. В этом месте время не имело формы. Оно текло липко и вязко, как кровь из раны, которую никто не собирался перевязывать. Камера была тесной, сырой. На стенах виднелись следы ногтей, обломанные куски штукатурки, капли ржавчины. Всё это странно успокаивало, здесь не требовалось быть сильным. Здесь можно было просто быть. Быть преступником и ждать свой приговор. Сон как назло не приходил. Когда Нам Гю закрывал глаза, в голове всплывали лица команды, их шок и беспомощность и также всплывал он. Су Бон. Имя, которое отдавало чем-то острым, почти режущим. Он не любил думать о нём. Не любил, как в груди что-то поднимается, едва в памяти всплывает его голос. Всё это раздражало, слишком живое чувство для того, кто считал себя мёртвым изнутри уже давно. Живые чувства. К мужчине. Он пытался убедить себя, что всё под контролем. Что арест всего лишь временная осечка. Что люди наверху уже решают вопрос. Но чем дольше сидел в этой бетонной коробке, тем сильнее понимал, не всё можно купить или отдать приказом. Есть одиночество, которое не подкупишь, ему все равно на грязные бумажки. Оно рано или поздно заберет каждого из нас. Бандит вспоминал, как добрался сюда. Как гулко захлопнулась дверь. Как эти псы в форме толкали его, будто перед ними не человек, а трофей. И как в какой-то момент ему стало всё равно. Настолько, что он просто сел и замолчал. В тишине камера казалась зеркалом. Всё, что он в жизни отталкивал всегда возвращалось. Он вспоминал, как шёл по улицам, не оборачиваясь. Как терял и предавал. Как убивал, когда надо было и когда не надо. И вдруг поймал себя на мысли, что впервые за много лет ему страшно. Не за жизнь, а за пустоту. Что, если за решёткой останется только оболочка? Что, если эта клетка, не тюрьма, а отражение его самого? Он провёл рукой по лицу, чувствуя жесткую щетину, синяк под глазом и пересохшие губы. Холод пробирал до костей, и всё тело ныло, от усталости, от бессонницы, от мысли, что может, так и должно быть. Он не боялся смерти. Он боялся, что всё, что он сделал окажется бесполезным. Что его имя забудут быстрее, чем новый преступник окажется в этой камере. И именно в этот момент, когда он уже перестал ждать чего-то, как вдруг замок щёлкает и дверь камеры приоткрывается. Тяжёлая дверь скрипнула, впуская тусклый свет из коридора. Сначала шаги. Уверенные, ленивые. Потом голос, тянущийся, как как мёд. — Ну и видок у тебя, Нам. Никогда бы не подумал, что тебя можно вот так посадить, без фейерверков, без пафоса. Просто вонючая клетка и ты. Как будто жизнь наконец устала от твоего присутствия. Чжин Хо появился в проёме. На нём дорогая куртка, чёрная рубашка с расстёгнутым воротом, волосы собраны, пара прядей выбилась вперёд. На губах расплывается самодовольная улыбка. Та, что бесит с первой секунды. — Не ожидал, что сюда пустят всякий мусор, — сухо отозвался Нам Гю, поднимая голову. — Кто тебя впустил? — Старые связи, — отмахнулся Хо, прислоняясь плечом к стене. — Ты же знаешь, у меня язык подвешен, а копы любят слушать сказки. Он скользнул взглядом по камере, по койке, по его лицу. — М-да, красиво тебя упаковали. Не по канону, конечно, но атмосферно. Как там говорится? Владыка в клетке тоже зверь. Нам Гю смотрел на него спокойно, но пальцы, сжатые в замок, побелели. — Если пришёл издеваться, можешь не тратить время. У меня его на тебя все равно нет. — Да не, я с интересом, — ухмыльнулся парень. — Хотел узнать, как там у тебя дела. Слышал, крысу до сих пор не нашли? — он кивнул на стену, словно за ней прятались его люди. — Столько народу под твоей рукой, а толку ноль. Прям ностальгия. Помнишь, я говорил тебе, что из твоих половина болтающиеся сопляки? Похоже, я был чертовски прав. — Забавно слушать это от того, кто сам из-за подвешенного языка без людей остался. Я даже удивлён, что они тебя не убили после такого, — брюнет чуть прищурился, ставя акцент на последнем слове. — А, — усмехнулся Чжин Хо. — Пошли старые байки, да? Не начинай, Гю, я не за этим пришёл. Просто думаю, может, пора тебе научиться выбирать людей получше. Он медленно подошёл ближе, присел напротив на пластиковый стул, локти устроились на коленях. — Вот, например, твой красавчик Су Бон. Смотрю, держится молодцом. Всё бегает, ищет, носится, как собачонка, будто от его старания что-то зависит. Трогательно даже, — театрально смахивая несуществующую слезу. — Зачем ты его приплёл? — кареглазый уставился на него, хмуря брови. — Просто интересуюсь, — произнёс Хо, в голосе ленивое любопытство. — Он у тебя теперь вроде как правой руки, да? — Не твоего ума дело, Хо. Меня твой лишний базар уже заебал, хватит лезть в мою команду, — грубо произнёс Нам, раздражаясь от одного присутствия постороннего человека. — А ты всё такой же скрытный, — молодой человек усмехнулся, чуть качнувшись вперёд. — Знаешь, я смотрел на него и подумал, странно, как он вообще к тебе прибился. Ты слишком холодный для таких как он. Чжин чуть подался ближе, в голосе появилась мягкая насмешка. — Или нет? Может, ты тоже умеешь быть… тёплым, когда нужно? — Если хочешь, чтобы твое никчемное тело вынесли отсюда, продолжай в том же духе. Мне все равно десятка светит гнить в этом месте, так что еще пару лишних лет, мне погоды не сделают, — Нам посмотрел прямо в глаза знакомого, ни на миллиметр не двинувшись. Голова трещала по швам, мечтая просто оказаться в тишине. — А, вот она угроза. — Хо усмехнулся. — Вот за это тебя и уважают. Только вот толку? Ты сидишь тут, твоя команда без головы, а кто-то там, наверху, потирает руки. Он сделал паузу. — Может, крыса вообще рядом с тобой сидела всё это время? — Если бы сидела рядом уже бы не дышала, — он тихо хмыкнул, потирая руки. — Ага, — знакомый кивнул. — Знаю, ты быстрый. Но знаешь, что мне интересно? Почему тебя вообще это парит? Ну сдал кто-то, ну залетел ты на бабки, обычная же история. Для тебя ведь все люди расходный материал. Даже те, кто рядом, даже твой милый Су Бон. — Я тебе сейчас вмажу, честное слово, — прокашливаясь прохрипел Гю, и в голосе была только пустота. — Ага, вижу, задел. — Хо чуть ухмыльнулся, глаза блеснули. — Слушай, я ж не намекаю, просто говорю, что парень у тебя интересный. Не думал, что у него хватит мозгов тащить на себе твою грязную историю. Хотя… может, у него просто личные мотивы. — У всех свои мотивы, — коротко ответил главарь, мечтая поскорее закончить этот диалог. — Конечно, — сказал Чжин Хо, поднимаясь со стула. — Просто один вопрос, чисто для интереса. Если окажется, что крыса кто-то из твоих, ты что сделаешь? Пристрелишь? Или дашь шанс объясниться? Нам посмотрел на него снизу вверх, взгляд спокойный, но в голове огромный поток мыслей смешался в один ком. — Я не спрашиваю объяснений у предателей. — Так и думал, — откликнулся парень, уже на пороге. — Вот только не забудь, чем ближе держишь человека тем проще ему воткнуть нож. Особенно если раньше он уже знал, куда бить. Он скользнул взглядом на Нам Гю и в этой секунде уголки его губ дрогнули, словно он сказал не просто намёк, а оставил за собой мину. — Ладно, передавай привет Су Бону. Скажи, что Чжин Хо всё ещё помнит, как он выглядит вблизи и очень скучает, — молодой человек подмигнул и вышел, оставив за собой удушающий запах собственного парфюма. Нам Гю долго сидел неподвижно. Только глаза, холодные, почти стеклянные. В висках билось что-то рваное, неприятное. Голова тяжелела с каждой секундой. Он провёл рукой по лицу, тихо сказал: — Придурок, блять. Но в голосе не было уверенности. Потому что где-то внутри всё-таки кольнуло. Кольнуло от его слов про Су Бона. От того, что сказал «вблизи». И оттого, что захотелось выбить эту ухмылку из памяти. Он всё время держал лицо без эмоций, холод, ровное дыхание, короткие ответы. Но внутри будто кто-то провёл гвоздём по нервам. Слова Хо не застряли в ушах, они ползли под кожу. Он тихо выдохнул, не заметив, как пальцы сжались в кулак. Ничего. Плевать. Пусть пиздит, что хочет. Но эта ухмылка, этот тон, будто он знал что-то, чего не должен был знать. Нам Гю знал, что Чжин Хо не просто пришёл насолить. Он проверял. Щупал границы. И хуже всего было то, что он действительно на миг задумался, а вдруг и правда что-то было? И всё это было как яд. Медленный, липкий, но уже расползающийся по венам. Он не имел права чувствовать ничего. Он слишком давно выжигал в себе всё человеческое, привязанности, желание тепла. Всё это мешало выживать. Мешало командовать. Делало слабым. А теперь одно дурацкое имя, одна пара глаз и всё рушится. Он не признавался бы даже самому себе, что это чувство его пугало. Что от мысли, будто Су Бон может уйти, исчезнуть, выбрать кого-то другого, внутри появлялось что-то, что он не мог назвать. Не ревность. Нет, это слово слишком человеческое. Скорее инстинкт. Хищный. Примитивный. «Не смей трогать моё». Он поймал себя на этой мысли и отвращение ударило в грудь. Он тот, кто всегда держал дистанцию, кто не позволял себе даже жалости к своим людям, вдруг чувствует как сердце неприятно бьется об грудь, как кончики пальцев покалывает от запретной близости. С мужчиной. И тогда впервые за долгое время он захотел, чтобы кто-то просто выключил в нём всё. Мысли, чувства, память. Всё. Пусть останется только пустота. От неконтролируемого потока мыслей, он и не заметил как за окном уже стемнело. И дверь снова щёлкнула, возвращая Нам Гю в реальность. Когда дверь камеры скрипнула, Нам Гю даже не сразу поднял голову. Свет из коридора полосой лег на бетонный пол, и на мгновение ему показалось, что это очередной полицейский. Но шаги были уверенные. Слишком знакомые. Он поднял взгляд. В проёме стоял Су Бон, уставший, с чуть разбитой губой, в расстёгнутой куртке, руки в карманах, будто он зашёл не в полицейский участок, а просто в гости. Гю молчал, глядя на него снизу вверх. В груди неприятно кольнуло. Этот наглец был последним, кого он ожидал увидеть здесь. — Весело тут у тебя, — сказал он тихо, без улыбки. — Лучше, чем у некоторых, — ответил Нам Гю, в голосе тот самый лед, что и всегда. Пауза. Тяжёлая. Словно в воздухе не хватало кислорода. Бон медленно подошёл к решётке, толкнул дверь, она легко поддалась. — Всё, пошли, — скомандовал голубоглазый. Нам Гю не сразу встал. Сначала просто посмотрел на него, на порог, на слабый свет в коридоре. — Что ты сделал? — задал вполне логичный вопрос младший. — Деньги, — коротко бросил Бон. — Люди наверху сказали, что вопрос закрыт. Он не стал говорить, что именно он подкинул идею подкупа, и не дал никому вмешиваться. Он просто пошёл и сделал. Когда Нам поднялся со своего места, металл койки тихо скрипнул. Кареглазый сделал пару шагов, но замер. — Мать нашли? — строго произнёс главарь, бросая взгляд на Су. —Ещё прошлой ночью, Ми Ён сейчас с ней. — Отлично. Су Бон усмехнулся, оттолкнулся от стены и шагнул к двери. Коридор пах хлоркой и старым потом. Полицейские косились, но не вмешивались им заплатили, им было всё равно. Бон шёл впереди, шаг твёрдый, уверенный, как будто он привык вытаскивать людей из таких мест. Длинноволосый шёл за ним молча, на лице ни капли благодарности, ни слова лишнего. Когда они вышли наружу, воздух будто ударил по лёгким. Холодный, ночной, живой. Где-то вдали слышался шум машин, лай собак, а мокрый асфальт блестел в свете фонарей. Бон достал из кармана сигарету, зажёг, затянулся. — И как тебе отдых? — спросил он, глядя на него. — Понравилась гостиница? — Тебе бы туда на пару дней, оценил бы сервис. — Меня, в отличие от тебя, не ловят. — Потому что тебе везёт. Пока, — тихо произнёс Нам, проходя мимо. Бон скривился. — Слушай, я тебя кажется только что освободил, или мне показалось? — Тебя кажется просили не лезть, — ответил Гю, сжимая кулаки. — Да ты издеваешься? — Нет. — Хоть спасибо скажи, — холодно усмехнулся Бон. — Спасибо, — Нам Гю обернулся, устало выдыхая слова благодарности. — Устроит? Су Бон хотел что-то ответить, но промолчал. Сжав зубы он выкинул табачное изделие и открыл дверь машины. — Садись, — коротко бросил старший, садясь за водительское сиденье. Мотор загудел, фары прорезали тёмную улицу. Они поехали, молча, под гул дождя и двигателя. Несколько минут их разделяла только тишина. Потом брюнет, не глядя, сказал: — Ко мне кое-кто приходил. — Кто? — Бон мельком посмотрел на чужой профиль, но тот не повернул головы. — Ты знаешь кто. — Нет. — Врёшь. — С чего бы мне врать? — раздражённо выдохнул Су, сжимая руль покрепче. — Потому что у тебя на лице написано, — грубо отчеканил Нам Гю. — У меня? На лице? — Мм, ты всегда ведешь себя вот так, когда ты что-то скрываешь, — будто случайно озвучивает свои мысли главарь. — О чём ты вообще? — голубоглазый прищурился. — Хо приходил, — Гю повернул голову, взглянул в окно, перед глазами мерцали яркие огни мегаполиса. Бон резко дёрнул руль, после чего быстро выровнял. — Что? — Я сказал, Чжин Хо заходил поболтать. — Сука… — выдохнул Бон сквозь зубы, заметно начиная нервничать. — Чего он хотел? — А ты чего так всполошился? Есть что скрывать? — Нам повернулся, медленно, чуть насмешливо. — Отвечай, — рыкнул Су Бон. — Расслабься, он просто трепался. Про дела, про крысу… и про тебя, — поднимая уголки губ проговорил Гю, издеваясь. Словно его больше не волновали собственные мысли и сомнения. — Про меня? — в голосе Су Бона прорезались нотки нервозности, он старался сдерживаться. — Ага. Привет тебе передавал, сказал, что сердечно скучает по тебе, — сморщившись произнёс Нам Гю. — Вот же гнида, — старший коротко засмеялся, сухо, почти по злому. — Я так и подумал, — тихо сказал Нам. — И что ты решил? — Ничего. Он мне безразличен. — Безразличен? — Су повернул голову, хмыкнул. — Да ну. По глазам видно, что задело. — Ошибаешься, — протянул младший. — Да брось. Я тебя знаю, Нам. Когда ты начинаешь говорить медленно это значит, что внутри уже кипит. — Я просто думаю, как ты вообще связался с таким дерьмом, — Нам Гю чуть дернул щекой, но голос не дрогнул. — Связался? — Су Бон усмехнулся. — Не твоё дело. — Ещё как моё, — брюнет поднял взгляд, теперь в нём появилось то самое спокойное бешенство. — Если этот урод сунулся к моей команде это уже моё дело. — Не переживай, я разберусь. — Ты уже разобрался один раз, — он потёр переносицу, не отрывая взгляда от окна. — Слушай, хватит, ладно? Я тебя вытащил, а ты пытаешься разузнать с кем я спал, — Су сжал руль, скулы напряглись. — А я просил меня спасать? — коротко бросил длинноволосый. — Нет, но мог бы хотя бы не вести себя, как неблагодарный ублюдок! — Благодарность не твой профиль, Бон, — тихо сказал главарь. — У тебя ведь всё сделка. Даже помощь. Машина резко притормозила. Су Бон ударил по тормозам, руль скрипнул, фары выхватили из темноты очертания домов. Дождь лил, как будто хотел смыть всё к чёрту. Старший выдохнул, глядя перед собой. Они оказались в узком переулке, где свет фонарей тонет в дождевых струях. Воздух пахнет мокрым бетоном и дымом. Дворники медленно скребут стекло, потом останавливаются. Тишина такая, что слышно, как капли бьют по крыше. — Знаешь, Гю, иногда мне реально хочется тебя встряхнуть, чтобы хоть что-то в тебе зашевелилось. Ты хоть понимаешь, — сказал он хрипло, — что я сегодня рисковал всем, чтобы вытащить тебя из этой вонючей камеры? Всем, Гю. — Я еще раз повторю свой вопрос. А я просил тебя? — голос Нам Гю прозвучал холодно, как лезвие. — А ты бы предпочёл сдохнуть там, да? — сорвался Бон. — Прекрасно. Следовало, может, оставить тебя гнить, раз уж тебе на всех нас насрать. — Хочешь героизма и ожидаешь моей бесконечной благодарности? Хочешь, чтобы я в ноги тебе падал? Иди нахуй, Су Бон, — рявкнул брюнет. — Я не просил, не умолял. Раз ты сделал, молодец. Но теперь не веди себя так, будто я тебе жизнью обязан. — Что за цирк ты устраиваешь?! — Цирк был в камере, — отрезает Нам. — Когда твой дружок приходил развлекаться. — Не начинай, — голубоглазый на мгновение замирает, после чего хмурится. — А кто начинал? — голос Нам Гю ровный, но в нём слышится холод. — Он пришёл. Сел напротив. Начал говорить. — Ну и? Пусть пиздит. Он всегда пиздел и будет. — А ты слушал? — Что ты хочешь этим сказать? — раздражённо отвечает Су, склонившись вперёд. — Хочу понять, чего ты от него тогда не отмахнулся, — младший чуть щурится, глаза блестят под редкими бликами света. — С чего ты вообще решил, что я должен тебе что-то объяснять? — Бон выдыхает, сжимая руль. — Почему ты ведёшь себя, как… — Как кто? — перебивает главарь, тихо, с почти спокойной интонацией. — Как человек, которому не нравится, когда к его людям лезут те, кто уже раз предал? — Твоим людям? — бандит резко поворачивается к нему. — А ты не мой человек, Бон? — Нам Гю слегка наклоняется вперёд. — Или уже снова чей-то другой? Воздух между ними искрит. Су смотрит на него, собственные губы сжаты в тонкую полоску, а дыхание сбито от наступающей злости. — Ты ахуел, — глухо произносит Су Бон. — Не тебе решать, чей я. — Не решаю. Просто спрашиваю. — Да пошёл ты, — голубоглазый больно закусывает щеку, сдерживая эмоции. Он откидывается на спинку сидения и заводит мотор, но главарь кладёт руку на ключ зажигания, глушит снова. — Сядь, — приказным тоном произносит Нам Гю. — Убери руку. — Нет. — Нам, блять, — шипит старший, — не выворачивай всё наизнанку. Я не обязан тебе ни объяснять, ни оправдываться. — Да я и не прошу, — холодно отвечает тот. — Просто забавно, как ты напрягаешься, когда слышишь его имя. — Потому что он мразь. — А может, потому что он не до конца мне всё рассказал? Тишина. Бон резко отворачивается, боясь столкнуться с холодными карими глазами, стукнув ладонью по рулю. — А ты что, хотел, чтобы я начал оправдываться перед тобой? — яростно рыкнул Су Бон. — Хотел, чтобы ты хотя бы посмотрел мне в глаза, — повысив голос отчеканил брюнет. Голубоглазый разворачивается. Их взгляды встречаются. Две пары глаз блестят в свете ночи. Секунды тянутся, как вечность. В машине душно, стёкла покрываются запотевшими разводами, будто воздух сам не выдерживает напряжения. — Зачем тебе всё это, а? — устало спрашивает бандит. — Что ты хочешь услышать? — Не знаю. — Тогда просто заткнись. — Может, потому что ты боишься сказать правду? — А ты, блять, не боишься? — Су медленно обнажает верхний ряд зубов, но в голосе слышен надлом. — Я? — Нам Гю тихо усмехается. — Я давно уже ничего не боюсь. — Врёшь. — Докажи, — с вызовом проговаривает младший. Су Бон смотрит на него, вглядывается, будто пытается прорвать броню. Длинноволосый сидит, почти не двигаясь, только пальцы нервно постукивают по колену. Он раздражает, бесит, но в то же время тянет, будто в нём та же темнота, что и в нём самом. — Ты застрял, Нам, — говорит Су, чуть тише. — Там, где у тебя всё должно было сдохнуть. Внутри, — он тыкает пальцем в чужую грудь. — Может быть, — Нам Гю лишь закатывает глаза на сказанную фразу. — Может быть, — передразнивает тот. — А может, ты просто боишься признать, что тебе не всё равно. — Не неси хуйню, — отрезает главарь. — Я не обязан ничего признавать. — Конечно, — кивает Бон. — Проще сидеть с каменной рожей, чем сказать, что тебя разъедает изнутри. — Следи за языком, — Нам Гю чуть подаётся вперёд, глаза блестят холодно. — А то что? — почти шепчет тот. — Не доводи меня. — Или что? — повторяет он, ближе. — Или я забуду кто ты и уничтожу тебя, ты же знаешь, мне это ничего не стоит. — Забудь, — говорит Су, и в его голосе что-то ломается. — Всё равно ты никогда не помнил. Эти слова как удар. Нам Гю дёргается, но не отвечает. Внутри всё рвётся, но снаружи тишина. Старший, будто почувствовав, толкает дальше. — Ты всегда такой, да? Всех вокруг держишь на поводке, а сам даже не понимаешь, кого на самом деле держишь. Боишься, что если отпустишь, останешься один. — Это не твое дело, — глухо шипит тот. — О боже, а может, ты просто ревнуешь? — К кому? — с насмешкой спрашивает кареглазый. — К нему, — почти шепчет Су Бон. Секунда. Воздух будто сжимается. Взгляд Нам Гю темнеет, а дыхание учащается. Он почти не двигается, но пальцы впиваются в мягкую ткань сидения. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, это бред, — тихо говорит он. — Зато ты слишком хорошо знаешь, — отвечает Су, и в голосе нотки горечи. — Только вот прячешься за ледяной рожей, будто это спасёт. — Потому что мне на самом деле плевать. — Не плевать, — отрезает голубоглазый. — Ни хрена тебе не плевать. Я всё вижу. Машина тихо потрескивает от дождя. Оба дышат тяжело. Словно каждый вдох даётся через боль. Нам Гю медленно поворачивает голову, смотрит прямо. И в этот миг что-то рушится. Он тянется резким, почти агрессивным движением. Хватает Су за ворот куртки, притягивает к себе, движение резкое, почти грубое, как будто хотел заткнуть, наказать, стереть всё, что было сказано. Он зло смотрит на напарника, пытаясь стереть его с лица земли. Он смотрел в потемневшие голубые глаза, пытаясь увидеть правду. И в следующую секунду их губы столкнулись. Не нежно, а яростно. Почти болезненно. Губы Нам Гю были горячие, жадные, как будто он пытался вырвать у него воздух, доказать, что тот неправ, что он не чувствует ничего. Но в каждом рывке, в каждом коротком вдохе чувствовалась не злость, а то, что он сам себе не позволял — страх потеряться в себе, потерять себя. Поцелуй не был мягким. Он жесткий, как выстрел. Злость, страх, ревность, всё смешивается в одном. И всё же в нём есть что-то живое. Су сначала дергается, будто хочет оттолкнуть, но потом будто сдаётся. Руки лежат на коленях, не зная куда устроится, дыхание смешивается, дождь барабанит по крыше. Потом пальцы сами нашли путь, схватили главаря за куртку, потянули ближе. Он ответил. Не уступая, не прося. Просто врезался в поцелуй, будто в стену, за которой уже нечего терять. Дыхание смешалось друг с другом, Нам Гю ворвался языком в чужой рот, беря полный контроль над старшим, даже в такой интимный момент показывая свой статус, поцелуй стал глубже, грубее. Кожа горела. В какой-то момент Нам Гю сжал его плечо так сильно, что ногти почти впились. Су Бон кусал губы младшего, упиваясь чужими хриплыми стонами, на языке чувствуя маленькие капельки красной жидкости. Нам Гю отдавался моменту, моменту своей слабости. Он проводит языком по ровному ряду зубов Су Бона, изучая ротовую полость напротив, задыхаясь от проснувшихся эмоций, которые подавлял слишком долго. Потом, не думая, он скользнул губами к шее, кончиком языка рисуя узоры на немного солоноватой коже, а после резко прикусив в том же месте, отчаянно. Оставляя след собственных зубов, как метку. И тут же одёрнулся, будто очнулся. Воздух в машине стал густым, как дым. Оба молчали. Нам Гю отвёл взгляд первым, проводя рукой по лицу, будто хотел стереть всё произошедшее. Старший дышал неровно, тяжело всё ещё чувствуя жар на влажных губах, глаза злые и растерянные одновременно. — Это… — начал было голубоглазый. — Этого не было. Понял? — резко перебил его брюнет. — Да пошёл ты, мудак, — тихо ответил Су, и в его голосе не было злости. Только усталость и что-то похожее на жалость. Нам Гю не ответил. Он просто молча смотрел как тот завёл двигатель, уставился в дождливое стекло, где отражались огни ночного города. Но сколько бы он ни смотрел вперёд, вкус этого поцелуя не уходил. Словно доказательство того, что он всё-таки жив.