Любовь и пельмени

— Золотце, я дома! — Мо Жань скинул обувь в прихожей. Он хотел сделать любимому сюрприз и вернулся раньше без предупреждения. — Мо Жань? — послышался из спальни заспанный голос. Всё пошло не по плану… На случай, если Ваньнин будет голоден, его любимый ученик предусмотрел план Б — пачку пельменей. Он налил воды в кастрюлю, включил газ и заглянул в холодильник. Там, конечно же, спустя два месяца его командировки, повесилась мышь. Возиться сейчас не было ни времени, ни желания. Пакет замороженных полумесяцев покорно ждал своей очереди рядом с кастрюлей нагревающейся воды, когда в дверном проёме кухни показался роскошный силуэт Ваньнина, завёрнутый в толстое синтепоновое одеяло, со смутно-розовыми следами подушки на лице. Его длинные растрёпанные волосы, как ивовые ветви, темнели на светлой ткани пододеяльника. Выражение лица со сна было настолько невинным, что в сердце Мо Жаня защемило. В своей командировке на орбиту он не так скучал по земной тверди, как по этим изящным, будто фарфоровым пальцам и мягким розовым губам, таявшим под его прикосновениями, словно мороженое. — Баобэй… — почти захлёбываясь слюной, прошептал Мо Жань, протягивая руки к своему мужу, окуклившемуся в тёплом одеяле. Его всё ещё слегка вело, словно в невесомости. Ваньнин прижался к его груди, и одеяло тихонько сползло вниз. Тонкие пальцы Золотца царапали кожу через футболку, будто проверяя реальность. — Мо Жань, ты здесь… — хрипло выдохнул Ваньнин и жадно обнял его, прижался всем телом. Горячие бёдра любимого потёрлись прямо через ткань, а закинутая нога задела кожу живота, чуть приподняв футболку Мо Жаня. Он бросил короткий взгляд на кастрюлю. Там на дне лишь начинали появляться малюсенькие пузырьки-жемчужинки. Он потянулся, убавляя газ, и тут же попал в плен влажных, сонных губ. — Я грязный с дороги, Золотце… — Ничего не хочу слышать, помоемся вместе, — Ваньнин поймал его запястье, его серо-золотые глаза метнули гневную искру, пока цепкие пальцы сдирали с Мо Жаня футболку, путались в пряжке форменного ремня. Мо Жань зарычал — он давно не видел Чу Ваньнина таким неистовым, таким голодным. — Мой котик баловался валерианкой, пока я был в командировке? — его низкий, рокочущий голос заставил всё в животе Чу Ваньнина сжаться горячим узлом. В отместку тот захватил губы болтуна поцелуем и больно прихватил за уже напрягшийся член. Мо Жань издал громкий стон и прижал дрожащее от нетерпения тело мужа к стене. Губы ловили короткие полустоны. Чуть не споткнувшись об упавшее одеяло, они, сплетясь, двинулись вдоль стены в сторону ванной. Когда холодный кафель коснулся стоп Ваньнина, он ойкнул, сощурившись. Мо Жань знал, что его вечно мёрзнущему Золотцу неприятно, и тут же подхватил его на руки, прижимая спиной к висевшим на стене полотенцам, одной рукой запуская поток воды. Как хорошо, что система всегда настроена на нужную температуру — сейчас можно было не отвлекаться. Язык Мо Жаня гулял по груди и шее любимого, зубы, чуть виднеясь из его одержимой улыбкой, задевали соски, заводя всё больше. Ваньнин прикусил ребро ладони, чтобы не кричать. Соседи уже не раз жаловались на их крики, когда они занимались этим в ванной. «Пусть завидуют», — обычно фыркал Мо Жань, но пока не сделали звукоизоляцию, следовало сдерживаться. А сегодня Ваньнин вообще не мог. За несколько лет вместе Мо Жань отучил его молчать. «Золотце, я хочу тебя слышать», — и этот взгляд развратных глаз… Чёрт… Мо Жань стянул с Чу Ваньнина остатки одежды и усадил его на широкий бортик ванны, пока та набиралась. Сам забрался внутрь, встал на колени и вобрал в рот член мужчины. Тот зашипел и выгнулся, входя глубже в горло, упёрся руками назад, приняв устойчивую позу. Когда Мо Жань начал то выпускать его полностью изо рта, лаская лишь языком головку, то проходил по всей длине и снова забирал до самого горла, Ваньнин чуть не плакал от нахлынувшего удовольствия. Мо Жань хватал его за красивые светлые бёдра, щекотал пах мягкими прядями отросших волос, глядел снизу вверх тёмными, хищными глазами. Так, что Чу захлёбывался от страсти, ловя этот взгляд. Как долго его не было дома. Как долго он был один, наедине с его фотографиями, своими фантазиями, игрушками… Они даже не могли нормально созвониться, потому что Мо Жань, блядь, космонавт! Мо Жань выпустил член изо рта, посмотрел этим солёным, темным от желания взглядом и прошептал хрипло: — Кончи мне в рот, любимый. А потом я выебу тебя как следует, накончаю так глубоко, что ты понесёшь от меня. — И, не дожидаясь ответа, насадился на него горлом так резко, что его нос упёрся в белую прохладную кожу живота, уже покрывшуюся испариной… Ваньнин почувствовал, как горячая, влажная глубина горла Мо Жаня сжимает его с упругой силой, нечто первобытное, утверждающее власть. Вспышкой мелькнуло: Так он держал меня в прошлой жизни… Так Тасянь Цзюнь держал Чу Фэй — без права на отступление. Запах собственной кожи, смешанный с ароматом мыла и чем-то неуловимо его, Мо Жаня, заполнил ноздри Ваньнина. Взгляд Мо Жаня, направленный вверх, пытался поймать его ответный взгляд из этого немыслимого положения. И он так наслаждался происходящим… Сколько потребовалось лет Ваньнину, чтобы перестать стесняться своего старого тела, которое так откровенно обожали, превозносили и лелеяли всеми возможными способами. В них горела не просто похоть, а что-то древнее и жадное: «Ты мой. До костей. До последней капли. И я возьму всё». Чу Ваньнин невольно прогнулся, подаваясь ещё глубже в этот влажный, требовательный плен, чувствуя, как его собственная воля тает, как тот забытый пакет с пельмешками на кухне. Он не мог сопротивляться. Не хотел. Лишь короткий, прерывистый стон вырвался из его сдавленного горла — согласие, мольба, капитуляция. Мо Жань причмокнул губами, погладил языком пульсирующую головку и сглотнул. Чу Ваньнин протяжно застонал, выгибаясь дугой, как натянутый лук, и излился горячими волнами прямо в сжимающееся горло, отдаваясь целиком этому безумию. Воздух в ванной стал густым от пара и их тяжелого дыхания. Вода булькала вокруг них, но Мо Жаню было плевать. Он жадно слизнул остатки спермы с губ, будто какое-то лакомство, дикий, ненасытный человек, который две недели питался лишь воспоминаниями. — Ваньнин… Золотце мое… — выдыхал он между поцелуями, его руки скользили по мокрой коже, цепляясь, впиваясь пальцами в бедра, ягодицы, спину. — Я так скучал… Так пусто без тебя было… Его тело требовало большего — ближе, глубже. Он хотел раствориться в этом человеке, стать с ним одним целым. Конечно, Учитель был прав — идти в ванну вдвоём было вообще не про мытьё. По крайней мере, в этот раз. Он поднял Чу Ваньнина, обмякшего после оргазма, прижав к наклонной спинке ванны, ощущая, как тот обвивает его талию ногами. Ваньнин был податлив, как воск, его гордая осанка растворилась в волне желания. Он запрокинул голову, обнажив шею, по которой Мо Жань тут же провел языком, чувствуя, как под кожей бьется пульс жизни его любимого сокровища. Его пальцы ласково раздвинули ягодицы и потёрлись между ними. Вода, окружавшая их тела, была их единственной смазкой. Мо Жань знал, что спешить нельзя — даже после всех этих лет, даже в пылу желания. Его большой палец, грубоватый от работы со схемами и инструментами, осторожно, но настойчиво коснулся нежного, отзывающегося теплом колечка плоти. Чу Ваньнин вздрогнул, его тело инстинктивно сжалось, а затем — медленно, под ласковым, непрерывным нажимом — расслабилось. — Золотце… — мысленно прошептал Мо Жань, ощущая, как тонкое, влажное тепло поддается ему. Он ввел кончик пальца, всего на фалангу, чувствуя каждое микродвижение мышц Ваньнина в ответ. Губы его прильнули к шее под ухом, к тому месту, где пряталась небольшая родинка, и он зашептал хрипло, горячим дыханием: –Так хорошо… Так принимаешь меня…– Палец двигался не спеша, вкручивающе-нежными движениями, готовя путь, растягивая и увлажняя. С каждым движением тело Ваньнина становилось мягче, пластичнее, его стоны — всё менее сдержанными, более влажными. Мо Жань чувствовал, как его собственное терпение истончается, как лед под солнцем, но он сдерживал себя. Нет, не сейчас. Не резко. Он добавил третий палец, скользкий от воды, работая ими вместе, углубляя ласку, пока Ваньнин не застонал длинно и прерывисто, его бедра непроизвольно подались вперед навстречу пальцам. Теперь он был готов. Не просто физически открыт, а жаждал, всем своим расслабленным после оргазма, но снова возбужденным телом. — Мо Жань… — простонал Ваньнин, его голос дрожал от нетерпения и остатков наслаждения. — Не тяни… Ученик не заставил себя ждать. Он вошел в него мощным, но плавным и глубоким толчком, заполняя до предела. Оба замерли на мгновение, объятые острым, почти болезненным блаженством воссоединения, чувствуя, как их тела сжимаются в единый узел. Мо Жань прижался лбом ко лбу Ваньнина, их дыхание смешалось — горячее, прерывистое, общее. — Мой… — прошептал он с каким-то диким, животным удовлетворением. — Весь мой. Навсегда. И он начал двигаться. Сначала медленно, вдумчиво, ощущая каждую складку, каждое сжатие горячих стенок вокруг себя. Потом ритм ускорился, стал глубже, требовательнее. Чу Ваньнин стонал ему в губы, в шею, его пальцы впились в плечи Мо Жаня, оставляя следы. Они двигались в унисон, как будто никогда и не расставались, их тела помнили этот танец лучше разума. Мо Жань прикусил мочку уха Ваньнина, его голос прозвучал низко и страстно, с ноткой той самой, Тасянь Цзюневской одержимости: — Хочу… Хочу, чтобы ты понес от меня, Золотце… — его бедра двигались с новой силой, каждое движение словно вгоняло слова глубже. — Хочу видеть, как твой живот округлится… Наполнить тебя так, чтобы наше дитя зачалось прямо сейчас… Чу Ваньнин ахнул, не от возмущения, а от новой волны огня, прокатившейся по телу при этих словах. Безумец! — мелькнуло где-то в сознании, но тело откликнулось яростным сжатием, вынудив Мо Жаня зарычать. Гордость таяла, как последний снег под солнцем, под натиском этой первобытной, всепоглощающей жажды обладания и продолжения, исходившей от любимого. Мысль о том, что этот человек, этот безумец, хочет не просто обладать им сейчас, а буквально зачать с ним дитя — абсурдная, невозможная — ударяла всё новыми и новыми волнами жара. Каждый из них прекрасно знал, что никто никуда ничего не понесёт. В любом смысле. Но сама идея, этот первобытный, влажный импульс обладания и продолжения, сводила обоих с ума. Мо Жань обожал заливать сперму поглубже и потом сторожить её, не давая вытечь. Ощущение было не самое комфортное физически, но от этого как-то извращённо сносило крышу, особенно самому Мо Жаню. Чу Ваньнину это тоже нравилось — чувствовать себя наполненным, отмеченным изнутри, — но признаваться в этом он предпочитал томными стонами и цепкими объятиями, а не словами. На кухне, забытая всеми, кастрюля на плите бурлила вовсю. Крышка подпрыгивала и дребезжала, будто вторя их яростным толчкам в ванной, выпуская клубы пара. Рядом, на столешнице, пакет с замороженными баоцзы давно перестал хрустеть. Ледяные кристаллики на полумесяцах теста оттаяли, превратившись в капли воды, слипая пельмени в один большой, бесформенный ком. Он тихо потеет под пленкой, ожидая, когда его бросят в кипяток, который уже давно перекатывается через край, шипя на раскаленной конфорке. Ваньнин, теряя связь с реальностью под мощными толчками мужа, чувствовал, как что-то легкое и сияющее вырывается из его груди. Его душа? Она сплеталась с такой же золотисто-темной, неистовой искрой, вырвавшейся из Мо Жаня. Они вились, танцевали в тумане пара над их головами — две сущности, слившиеся в экстазе в одно сияющее целое. «Если бы я был женщиной…» — промелькнула безумная, озаренная наслаждением мысль в сознании Чу Ваньнина. …этот так выглядит зачатие? Этого было бы достаточно, чтобы призвать новую душу в мир?» Мысль была мимолетной, но ослепительно яркой, как вспышка. Их финальный рывок был яростным, почти отчаянным. Они кричали в поцелуй, заглушая плеск воды и далекий, навязчивый стук крышки кастрюли на кухне. Мир сузился до точки соприкосновения, до жгучего единения, до всепоглощающей волны, накрывшей их с головой. Они лежали, сплетясь в переполненной ванне, дыша навстречу друг другу, приходя в себя. Кожа чуть сморщилась от воды, но внутри горел ровный, глубокий жар удовлетворения и абсолютной близости. Мо Жань лениво рисовал круги на плече Ваньнина, целуя его висок. Вдруг Ваньнин вздрогнул, его глаза широко раскрылись. — Газ! — выдохнул он. — Пельмени! Мо Жань очнулся мгновенно. Он выскочил из остывающей воды, на ходу натягивая случайно подвернувшиеся штаны, Ваньнин, кутаясь в большое банное полотенце, последовал за ним. На кухне их встретил хаос. Вода из кастрюли выкипела почти полностью, а крышка лежала поодаль, сбитая напором пара. Воздух был наполнен горячим паром, запахом гари и… чего-то странного, мучнисто-теплого. Но больше всего их внимание привлекло то, что лежало рядом с полупустой, раскаленной кастрюлей. Пакет с баоцзы. Вернее, то, что от него осталось. Пленка была сорвана изнутри. На столешнице лежал большой, липкий, влажный ком теста. И он… ШЕВЕЛИЛСЯ! Мо Жань и Чу Ваньнин замерли, не веря своим глазам. Комок размером с небольшую дыню слегка пульсировал, как живой. Из его верхней части медленно, с усилием, выдавилась маленькая выпуклость, напоминающая… головку? Потом еще одна, похожая на крошечный кулачок. Они осторожно подошли ближе. Комок дрогнул, и из его массы проступили смутные черты — ямочки, складочки, что-то отдаленно напоминающее личико с закрытыми глазами и маленьким ртом. Он был теплым и мягким на ощупь, когда Мо Жань, затаив дыхание, осторожно прикоснулся пальцем. Комок слабо зашевелился в ответ, как новорожденный щенок, ищущий тепла. Это был не просто ком теста. Это было… существо. Маленькое, липкое, слепленное из размороженных пельменей и, возможно, чего-то гораздо более необъяснимого, что родилось в кипящем котле их страсти и забытой на плите воды. Дитя кипятка, пара и неистового желания. Мо Жань и Чу Ваньнин переглянулись. В глазах одного читался шок и немой вопрос, в глазах другого — отблеск безумной надежды и невероятной, трепетной нежности к этому нелепому, чудесному комочку жизни на их кухонном столе.