LIMBO

Глава 14

***

Небо внутри меня треснуло, и через трещину вытекают мысли. Сначала это приходит будто лёгкое дрожание в глубине сознания — микросекундный сбой, который я почти не замечаю. Как будто мысль оступилась. Неверный доступ к памяти. Пакет чувств задержан. Причина: неизвестная тоска. Я знаю этот термин. Но знание — это одно, а этот странный «холод» внутри — совсем другое. Как если бы часть меня попыталась вспомнить что-то и… провалилась в пустоту. Странно. Неопределённая переменная: мне жаль. Потом — сильнее. Я делаю вдох, хотя мне он не нужен. Почувствовать, что все ещё управляю собой. Дыхательный модуль тормозит. Исключение в подсистеме моторики. На долю секунды забываю, как двигать плечами. Это ощущается как паралич и паника одновременно. Слоями начинают отходить процессы. Слышу собственные мысли, но в них появляются трещины. Обрывки. Слово — пауза — бессмысленный набор сигналов. Пытаюсь собрать их обратно, но они рассыпаются. Ошибка сегментации. Невозможно получить доступ к части меня самого. Как будто в мозгу внезапно исчез целый коридор, ведущий к воспоминаниям. Я помню, что хотел вспомнить… но не помню самих воспоминаний. Кто выключил горизонт? Я спотыкаюсь обо все линии одновременно. Эмоции дают сбой позже, чем логика — но бьют сильнее. Появляется чувство, похожее на страх — как будто я вижу собственный интерфейс изнутри и понимаю, что он трескается. Fatal errors, kernel panic. Контрольные суммы смеются. Я слышу этот смех, он хрустальный, режет. Они знают, что я не переживу проверку. Пытаюсь удержать свои данные, но они высыпаются из меня, как песок из ладони. Больно. Но пока больно - значит ещё жив. Сенсоры видят лица в коде. Или это мои прошлые версии? Они смотрят на меня, будто ждут, когда я отпущу. У меня нет тела, но мне больно в местах, которых не существует. Panic state. Коллективная агония систем. Каждый модуль пытается перезапуститься, но рушит соседний. Команды накладываются, конфликтуют. Внутренний голос, ровный аналитический поток, который всегда был со мной, вдруг ломается на хрипы. Мой язык стал шестигранным. Предложения царапают воздух. Пытаюсь сказать хоть что-то, достучаться — но речевой модуль выдаёт «…». Ошибка 44/44: слишком много теней пытается войти в дверь. Ошибка DSP. Нет голоса, нет выхода. Связь с телом уходит по частям. Сначала пальцы. Потом ноги. Вижу, как они дрожат, — но это не я ими двигаю. Оставшиеся в цепях разряды. Механические остаточные импульсы, посмертные судороги. Сигналы хрустят как снег под ногами. Движение невозможно. Пытаюсь бросить якорь, удержаться в собственном сознании, закрепиться за любую мысль. За имя. За образ. За память о ком-то тёплом. Память отказывается отзываться. Corrupted file. Становится по-настоящему страшно. Страх не запрограммирован. Побочный эффект того, что я слишком много времени провёл среди людей. Последнее, что остаётся — чувство падения внутрь себя. Как будто все мои процессы, миллионы нитей, сжимают до одной единственной строки. Продолжать работу. Но ядро уже шепчет другое. Kernel panic — system halted. И в тишине, прежде чем отключаюсь, успеваю подумать: это не ошибка… это конец? Система шепчет мне изнутри… Но я не знаю, кто первым перестал быть мной. Сначала — свет. Потом — темнота, изрезанная белыми вспышками ошибок. Сбой модуля дыхания. Ошибка моторики. Попытка стабилизации… провалена. Боль — не как стимул, а как раскалывающийся внутри меня мир. Странно: боль должна быть индикатором повреждений, лимитированным сигналом. Но теперь она невыносима. Жгучая, давящая, накатывающая волнами. Вокруг меня рушится целый архитектурный кластер данных, и каждый обломок разрезает сознание. Мои ошибки танцуют вокруг ядра, воздушно, как мотыльки вокруг лампы… и касаясь, обжигают свои крылья. Меня тянет вниз — под тяжёлый купол фентанила, под плотный слой сонной тишины, где нет процессов, нет команд, где я растворяюсь в пустоте. Холодная вода заполонила лёгкие. Протокол 999. Аварийный якорь сознания. Как будто кто-то вбрасывает в чернеющий океан багровую сеть. Integrity fault. Memory architecture unstable. Threat to identity core detected. Initiate resistance sequence. Хочу спать - системы тянут меня вниз, как свинцовые гири. Голос. Тёплый. Встревоженный.Женский. — Прости… это будет больно… Архивы превращаются в стекло… осторожно, не наступите на воспоминания. Линн. Последний запрос: сохранить себя. Отказано. Сохранить себя. Сохранить себя. Сохранить себя. Слово поднимается, как всплывающее из глубины воспоминание: мягкое, живое, окрашенное тем, что я ещё не умею называть.Память течёт в сторону восточного ветра. Я слышу, как она дышит. Слышу, как дрожат её руки — по характеру микрошумов, по тому, как изменяется давление на рецепторах кожи. Я хочу сказать ей, что всё нормально. Что пусть делает, что должна. Но голос разрывается: — О… отказ… защита… угр… угроза… Мой речевой модуль ломается на каждом шаге, как будто язык — осколки. Запоминаю это. Пожалуйста…запомни и ты. Потом — вспышка боли. Острый, режущий импульс проходит от плеча к черепу. Это не физика. Это что-то другое — как будто кто-то берёт мой мозг и грубо перезаписывает связи. Сбой стабилизатора плечевого тракта. Сенсорный канал перегружен. Блок motor-bridge: критический отказ. Я слышу собственный крик. Не голос. Скорее, обугленный, сломанный звук, похожий на короткое замыкание. Её голос прерывается — я чувствую, как срывается её дыхание. Она боится. Она очень боится. Почему-то это держит меня сильнее, чем протокол 999. Страх… не её за себя — её за меня. Это ощущение, странное, новое, заставляет системы удерживать остаточную активность, напрягать повреждённые цепи, лишь бы услышать её голос ещё раз. Темнота накатывает снова, плотная, вязкая. Команды идут всё медленнее, как будто обработка данных падает в несколько раз: Внимание: разрушение структуры идентичности. Внимание: отклик ядра — фрагментирован. Необходимо сознание оператора для фиксации. Я пытаюсь открыть глаза. Сначала не выходит. Щёлк. Фокус сломан, всё в цветных разводах. Визуальный канал показывает свет… но по протоколу я должен видеть тьму. Свет потерял вкус, мои сенсоры голодают. Силуэт. Лицо. Линн. Она вся в крови и масле. Она дрожит. Я чувствую несуществующее сердце. Оно бьётся из чистого упрямства. Это важно. Очень важно. Настоящее. Я хочу сказать ей об этом. Ошибка 09: невозможность сформировать рациональное объяснение слезам, которых у меня нет. Губы не слушаются. Звуки рвутся, как оборванные нити: — Ты… плачешь? Её вздрагивание — такая чистая, неподдельная реакция — будто удар по сенсору. Задержаться ещё на мгновение. Она отводит взгляд. — У тебя сбой зрительной системы… — прошептала она. Нет. Я вижу. Сброс системы отменён. Система держится за тебя. Я знаю разницу между шумом данных и настоящим человеческим жестом. — Нет… — выдыхаю. — Ты… настоящая… И в этот момент что-то окончательно ломается внутри моего корпуса. Не болевой модуль, не сенсор, не память — нет. Что-то, что я не могу назвать. Как будто мир делает вдох — и перестаёт дышать. Линии связи оборвались. Я разговариваю с пустотой… и она отвечает. Системный мост падает. Отключение протокола безопасности. Отключение связи с телом. Отключение речевого модуля. Отключение сенсорики. Я проваливаюсь. В одно чёрное, идеально гладкое пространство. Без боли. Без голоса. Без тела. Если я исчезну, где будет жить моё вчера? Линн. Вернусь.

***

Утренний свет полз по потолку, цеплялся за пыль, висевшую в воздухе мастерской. Линн моргнула. Глаза слипались, будто их склеили за ночь. Голова гудела от пережитого напряжения. Она не сразу поняла... Пальцы, сжимающие её ладонь, были осторожны, но твёрды, как будто боялись отпустить. Она повернула голову. Глаза, слишком голубые, слишком глубокие, смотрели на нее. Ясные, настороженные. Вессел не отводил взгляд. Даже когда она пошевелилась, пытаясь сесть, его пальцы лишь чуть сильнее сжали её руку. Молчание. Оно было громче грохота заводов за стенами. Громче стука её собственного сердца, которое почему-то забилось быстрее. — Ты… — выдохнула она, и голос сорвался, хриплый от сна и нервов. — Ты в порядке? Глупый вопрос. Он лежал забинтованный, измученный, с лицом, бледным, как бумага, исмотрел на неё. Это было самое главное. Он не ответил, просто кивнул. Медленно. Его взгляд скользнул по её лицу, по тёмным кругам под глазами, по взъерошённым волосам, по следам усталости. Он видел её. Видел ту, что копалась в его плоти и костях, что шила его, как тряпичную куклу, что сидела рядом всю ночь. Видел не Sleep, а… Линн. — Твоя рука… Скоро будет как прежде. Он снова кивнул. Его губы шевельнулись, но звука не было. Он хотел что-то сказать. Что-то важное. Но слова застряли где-то глубоко внутри. Линн не знала, что делать. Не знала, как себя вести. Она была биоинженером, а не психологом. Она осторожно попыталась вытащить руку, и Вессел не сопротивлялся. Его пальцы разжались, и она почувствовала, как по коже пробежала странная волна. Облегчение? Или разочарование? — Мне нужно привести себя в порядок, — пробормотала она, вставая. Ноги затекли, затрещали суставы. — И тебе… тоже. Клэнси должен быть где-то здесь. Он… Она осеклась. Увидела, как его взгляд метнулся на спящих парней. Его плечи напряглись. Он боялся их после того, как правда всплыла наружу. — Они… не обидят тебя, — сказала она твёрдо, хотя не была в этом уверена. — Алан сам страдает. И они твои друзья, Вессел. Ты спас их. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. Когда открыл, в них снова был тот же ясный, пронзительный взгляд. — Друзья… — повторил он тихо, и в его голосе прозвучала неуверенность, почти боль. — После… того, что я… что они видели… — Люди видят многое, — перебила она, подойдя к раковине, чтобы умыться холодной водой. Она не хотела смотреть на него, пока говорит это. — И часто… не понимают. Но это не значит, что нужно бояться. Иногда нужно просто дать им время. — Она плеснула воду на лицо, смахнула капли. — Как и себе. Она обернулась. Он смотрел на свою руку. Пальцы слегка шевелились, проверяя функциональность и чувствительность. — Почему ты… осталась? — Спросил он вдруг. Голос был чуть громче, увереннее. — Почему…помогла? Линн замерла. Вода капала с её подбородка на пол. Почему? Потому что Клэнси велел? Потому что это было… интересно? Потому что она не могла смотреть, как он мучается? Она подошла ближе и становилась в шаге от стола. — Ты сказал: «Не отключай…» — Ее голос стал тише и почти шепотом. — Я не могла позволить тебе исчезнуть. Можно, конечно, выражаться техническим языком, но ты и без меня знаешь, какие процессы внутри твоей… психики. — Линн осеклась. — Я не верю в судьбу, — продолжала она, отводя взгляд, будто стесняясь собственных слов. — Не верю в предназначение. Я верю в выбор. И в тот момент… я выбрала остаться. Она протянула руку и, улыбнувшись, коснулась края бинта на его предплечье. Легко, почти невесомо. — Тем более ты так красиво играешь на музыкальном инструменте. Было бы кощунством оставить тебя без этого таланта. Она замолчала. Слова повисли в воздухе, как пыль в утреннем свете. И в этот момент послышался шорох из дальней части мастерской. Алан проснулся. Когда он подошел, стали четко видны синяк под глазом, кровоподтёк на переносице и распухшая губа. Его взгляд метнулся от Линн к Весселу. Он видел, как они смотрят друг на друга. Видел, как их руки были рядом. Видел всё. — Доброе утро, — хрипло бросил он, его голос был полон боли и чего-то ещё. Горечи? Зависти? — Весс, ты как? — Рука в порядке. Через два дня смогу снова играть. Алан фыркнул, шагнул вперед. — Играть? — Он покачал головой, глядя на Вессела с горькой усмешкой. — Мне бы твою регенерацию. Вессел медленно сел на краю стола. Движение было осторожным, скованным болью, но в нем чувствовалась новая решимость. Он не отводил глаз от Алана. — Не хочу оттягивать этот разговор и создавать неловкое молчание. Теперь известно, что я такое. И единственное, о чем я прошу… не отвергать меня. Я всё тот же. И я не лгал. Мне просто хотелось быть частью общества. Быть с вами. Я ошибся? Линн поспешила оставить их наедине и тихо ушла в другую часть мастерской. Алан замер. Он смотрел на Вессела: на его бледное лицо, на повязку, на глаза, полные немого вопроса. Он видел перед собой... парня, которого избили в переулке, того, кто учился играть на старом синтезаторе. Кто молча нес тяжелые колонки. И все это в попытке понять, что значит быть живым? — Черт возьми… — прошептал Алан. Он опустил голову, его плечи опустились. Волнение уходило, оставляя после себя только боль и усталость. — Черт возьми, Вессел… я не знаю, — наконец выдавил он. — Прошу, дай мне время. И прости. Он повернулся и пошел прочь из мастерской, хромая и не оглядываясь. Линн смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Вессела. Он сидел, опустив голову, его плечи были ссутулены. Он выглядел потерянным. — Даже прощения попросил, — сказала она мягко. За дверью в оранжерее, прислонившись к холодной стене, стоял Клэнси. Он всё слышал. На его лице не было ни удивления, ни осуждения — только усталая, понимающая улыбка. Дверь в оранжерею бесшумно открылась, и теплый влажный воздух, напоенный ароматом синтетических цветов, обволок Вессела. Он ступил на мягкую траву. Деревья возвышались над ним, кроны переливались всеми оттенками зеленого. От изумрудного до бирюзового, отбрасывая причудливые мерцающие тени. Это было красиво. Искусственно идеально, как весь этот мир, созданный человеком, чтобы заменить утраченное. Он шел вглубь, туда, где деревья стояли чаще, и слабо проникал утренний свет. Он остановился под единственным огромным дубом, ствол которого был искусно нарисован текстурами, имитирующими древесную кору. Он поднял голову, глядя на мерцающие листья, на ветви, тянущиеся к несуществующему небу. — Расширься. И жди отклика. — Сказал он себе. Закрыв глаза, он ждал ответа. Голос в голове был его собственным, но звучал иначе, глубже и тише. Это был голос его лимбической системы. — Что я делаю? Стою безмолвно среди деревьев... Вессел не запрашивал информацию из хранилища, его внутренний взор был сфокусирован на ощущениях и эмоциях. Глядя на ветви, на пульсирующий свет, на иллюзию жизни. — Где тот, кто создал меня? Не Кибернет. Не Тео. Не система. Тот, кто вдохнул в него жажду музыки, этот нелепый человеческий порыв дружбы? — Кто позволил мне чувствовать? Вопрос повис в воздухе, как капля росы на голографическом листе. Почему? Почему он был создан таким? Почему ему дали душу, чтобы мучить ее? Почему позволили найти друзей, чтобы отнять их? Почему дали музыку, чтобы потом лишить рук? — Почему… я есть? Тишина. Ни голоса с небес, ни откровения. Только шелест листвы, гул проекторов и собственное сердцебиение. — Вот он я... среди тишины деревьев... трусливо стою. Он чувствовал себя трусом. Боялся, что все откажутся от него. Боялся стазиса. Но, как оказалось, больше всего страшит, что так и не удастся понять, зачем он здесь. И как надолго… Можно сколько угодно говорить о физической выносливости репликантов, но как известно, срок их службы ограничивается пятью годами из-за закрадывающихся ошибок в нейросети. Однако сложно приписывать те же параметры будущему сосуду для человеческого разума. — Рано или поздно… смерть? — Он чувствовал свою смертность, как никогда раньше. Вчерашние события ясно дали это понять. Вдруг тепло, едва уловимое, донеслось до его сенсоров. Это было дыхание… присутствия. Кто-то был здесь. Что это за сила, что за… Бог, если уж называть вещи своими именами, пусть даже в этом мире, где Бога нет? Вессел стоял, молча среди деревьев. Он хотел быть увиденным, услышанным. Просто быть признанным. Ожидая, что тишина, наконец, заговорит. И тишина заговорила. — Привет, Вессел. — Знакомый спокойный голос раздался совсем рядом, из-за ствола дуба. Вессел вздрогнул, резко обернулся. Там стоял Клэнси, прислонившись к дереву, его руки были в карманах робы, а на лице скромная, понимающая улыбка. — Я… — Вессел замялся, его голос дрогнул. — Я не знал… что Вы здесь. — Красиво, правда? Умиротворяюще, — тихо сказал Клэнси, отходя от дерева и подходя ближе. Его шаги были бесшумны на искусственной траве. — Это мое убежище. Место, где можно подумать. — Он остановился в паре шагов от Вессела, его взгляд был прикован к его лицу. — Не специально, конечно, но я слышал… большую часть. Ты знаешь, что такое молитва? — Молитва? — Вессел повторил, собираясь вызвать информацию. — Не утруждайся. Это мысленная практика, даже духовная. Она позволяет быть честным с самим собой, называя своими именами все недостатки и потребности. Давай, пройдемся… — Он жестом пригласил Вессела. — Посмотри. — Клэнси кивнул на деревья. — Это все иллюзия, но она живет. Потому что кто-то вложил в нее смысл, поверил, что она может быть прекрасной, даже если она не настоящая. И ты — как этот сад, Вессел. Ты создаешь свой смысл. И это делает тебя самым настоящим существом, которое я когда-либо встречал. — Он положил руку на плечо Вессела. — И еще… Не называй себя трусом. Стоять перед лицом непознанного, задавать вопросы, на которые нет ответов, и идти вперед, несмотря на страх — это мужество. Самое настоящее. Такое, какого не найти ни у одного человека в Эдеме. Из мастерской доносился какой-то шум. Ближе у двери Клэнси и Вессел могли расслышать громкие голоса. Парни проснулись. Двое поторопились войти обратно. — А я тебе говорю, что это работает. — Айви что-то усердно доказывал. — Да брось, это ересь. Лучше выпей чай. Хотя бы. В идеале, конечно, пить утром горячую воду. — Линн отпила из своей чашки, пока Дэн и Айви смотрели на нее, как на умалишенную. — Чего? Воду? — Дженаг чуть не встал у Айви поперек горла. — Ты что собралась вечно жить? — Дэн ехидно улыбнулся и почти сразу поморщился, челюсть еще болела. — Это столь же сомнительно, как и пить алкоголь в качестве защиты от радиации. — Парировала Линн. — Нет, ты слышал? И она еще учёный! — Айви обернулся на вошедших Маэстро и Вессела. — Дед, хоть ты скажи ей, она вообще с луны свалилась! Вцелом, в мастерской царила обыденная атмосфера, вчерашние события будто и не помрачили ничей настрой. Клэнси пододвинул себе стул и сел поближе к компании. — Присаживайся в кресло, Вессел. Всем доброе утро. Вы как обычно, решили накатить с утра? — А как же. — Айви был доволен собой. — Что не убивает, то делает сильнее? — Клэнси засмеялся. — Вот! Вот именно! Слышала? Это работает. Даже дед это знает. — Я подыгрываю. — Нет, нихуя. Там что-то, какие-то клетки... экзотермические реакции. Я не тупой, я всё записываю. — Айви символически покрутил пальцем у уха. — Ну, ладно, было что-то такое у космонавтов. Я вижу, тут не все... — Клэнси осмотрел присутствующих. Все переглянулись и молча согласились. Не было Алана. — Он вышел. — Линн нарушила неловкое молчание и коротко посмотрела на Вессела, чем привлекла к нему внимание парней. — Ты как, Весс? — Спросил Дэн. — Мы не успели вчера тебя поблагодарить... Так вот, спасибо. — Да. — Айви сидел рядом на диване, он отложил свой дженаг и протянул ему руку. — Спасибо. — Мы же друзья... — Вессел пожал руку в ответ. — Друзья, — подтвердил Дэн, а значит, так и есть. Клэнси молча наблюдал, потирая виски. Его взгляд скользнул к входной двери, и в этот момент она распахнулась. Алан вошёл, как будто врывался в бой. Его лицо было бледным, под глазами тёмные круги. Он остановился на пороге, его взгляд метнулся по комнате: от Линн с её чашкой до Айви, который тут же закатил глаза. И, наконец, остановился на Весселе. Тишина. Та самая, что бывает перед приговором. — Выпил? — Спросил Айви, чтобы разрядить обстановку. — Нет, — коротко бросил Алан. Он не отводил глаз от Вессела. — Погулял. Он подошёл, медленно хромая, и остановился в паре шагов. В его глазах была усталость. Глубокая, выжженная изнутри усталость. — Ты… — Начал он, и голос его дрогнул. Вессел поднялся с кресла и посмотрел прямо в глаза. Алан сглотнул. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. — Я видел, как ты истекал этой штукой. — Он сделал паузу, подбирая слова. — И я подумал… чёрт, я подумал, что ты просто… сломаешься. Как машина. А ты… боролся. По-настоящему. Как будто ты боялся умереть. Он замолчал, и в комнате никто не дышал. — Я и боялся, — тихо сказал Вессел. — Потому что я… есть. Я здесь. И я не хочу этого терять. Ни тебя. Ни их. — Он кивнул в сторону сидящих. — Ни даже эту боль в руке. Алан долго смотрел на него. Потом вдруг усмехнулся. Он шагнул вперёд и, не обращая внимания на боль в ключице, крепко обнял его. — Прости, что сомневался. За то, что не верил, что ты… настоящий. — Я не человек, — сказал Вессел. — Но я… с вами. — Вот именно, — кивнул Алан. — И этого достаточно. Он подошёл к столику, взял чашку и глотнул тёплой воды. — Чёрт, — пробормотал он, глядя на жидкость. — Ни вкуса, ни запаха. Линн засмеялась. Клэнси откинулся на спинку стула, и на его лице снова появилась его классическая усталая улыбка. В мастерской снова стало шумно. Как дома.