LIMBO

Глава 15

Ночь сгустилась на тихой улице. Уличные фонари отбрасывали длинные бледные лучи на тротуар. Звуки далеких разговоров плыли по воздуху. Алан возвращался домой с тренировки, где нещадно тратил свой гневный кортизол. Войдя в квартиру, он прислушался. Тишина. Ближе к спальне родителей начали доноситься тихие всхлипы. — Мам? — Он медленно приоткрыл дверь. Довольно молодая женщина лежала на кровати с закрытыми глазами. Сразу не определить, спала она или нет. Но ее выдавали слезы. Рядом с кроватью на черной тумбочке светился голографический портрет улыбающего мужчины. Мать открыла глаза, и ее взгляд, мокрый и расфокусированный, сначала нашел портрет, и лишь потом Алана. — Ты уже вернулся? — Голос звучал тихо и сипло. — Я прилегла и не заметила, как уснула. — Ты плакала. — Констатировал он, не двигаясь с места. Она села, проводя рукой по лицу, смазывая следы влаги. — Правда? Не обратила внимания. — Мам, так не может продолжаться. Нам нужно жить дальше, а ты… — Алан не договорил и потер ладонью лоб, чувствуя, как собственные слезы предательски хотят хлынуть. Он подошел к окну, упираясь ладонями в холодный подоконник. За стеклом лежал его идеальный, предсказуемый мир. — Я понимаю тебя, я тоже нахожусь в этом. Мы должны жить. А ты… ты просто медленно растворяешься. Это же должно рано или поздно закончиться. — Когда ты стал таким черствым, Алан? — В ее голосе прозвучала обида. Он резко обернулся. — Я не черствый! — В горле встал ком. — Мамочка, смотри на меня. Я здесь. Я буду о тебе заботиться. Но и ты помоги мне! Я не могу каждый день видеть, как ты угасаешь. Я не вынесу этого. Уже два месяца… — Он подошел к кровати и взял ее за руку. — Твоя главная задача сейчас — учиться. От тебя больше ничего не требуется. — Все время это слышу. — Я боюсь за тебя… — Но Алан ее перебил. — Бояться нечего. Я отучусь, пойду работать каким-нибудь занюханным инженером, потом меня прибьет на работе… — Сынок… — И на какой хрен там нужны репликанты, если все серьезные неполадки приходилось исправлять отцу, а? — Алан, замолчи! — Она вскрикнула, и в ее глазах мелькнул настоящий ужас. Он увидел ее лицо изможденное, бледное, и вся злость мгновенно ушла, сменившись чувством вины. — Прости… Я не сдержался. Я не хочу так. — А что ты предлагаешь? Бросить все? И что тебя ждет? Промзона с бродягами? Я не для этого рожала тебя. — Ты же вообще не знаешь, что это за место. Ты никуда не выбиралась. — Я даже знать не хочу, моя жизнь меня полностью устраивает. И тебе не позволю испортить твою жизнь, ты понял? Иначе… — Ну, не выгонишь же ты меня, мам? — Алан будто повеселел. Вид ее внезапного живого гнева странным образом обнадежил его. — Мы с отцом много трудились, чтобы достичь положения, которое имеем. Чтобы у тебя было будущее. — Она повернула голову, взглянув на портрет, и замолчала. — Это все хорошо. Не хочу показаться неблагодарным… Но я не вижу, чтобы общество как-то двигалось. Знаешь, на пике развития всегда возникает что-то… и все валится. Мы все просто живем в каком-то аквариуме. Ну, сколько еще нам нельзя будет отсюда выходить? Десять, тридцать лет? Может, я вообще не застану какое-то расселение. Мне душно, мам. Я хочу что-то поменять в своей жизни. Мне нужно что-то… настоящее. — Ты говоришь страшные вещи… — Да ну… Я просто мыслю креативно. Представь… понимаю, тебе сложно, но представь, что можно жить, не завися от… этого. — Он показал на окно. Скорее обращаясь к Среднему поясу, что за ним находился. — От чего? От понятной адекватной жизни? — Просто попытайся, ты же биолог. Иммунитет вырабатывается, только подвергаясь воздействию среды. В стерильности он будет нулевым. — Ты сейчас так хочешь сказать, что ходишь в промзону? — Какая у меня умная мама. — Алан светился своей белоснежной улыбкой и крепко сжимал руку матери. — Я сейчас упаду в обморок. — Она прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. — Ты слушай… Барри в восторге от моей игры. Как только я впервые сел за инструмент, взял в руки палочки… — Алан сел ровно и скрестил перед собой руки, правая над левой. — И он сразу сказал, что я прирожденный барабанщик. Уверен, ты никогда не видела ударную установку в живую… Пока он с жаром рассказывал о своих подпольных уроках, она откинулась на подушки, уставившись в потолок. Ее лицо было каменным. — Сколько? — Она заговорила. — Бесплатно. — Сколько ты туда ходишь? — Ну, где-то полтора месяца. — Кто такой Барри? — У-у. Барри Алебастр. Это фанатик, говорит, что лучше него ударника нет. — И что, у всех там такие клоунские имена? Алан рассмеялся. — Ахах. да нет. Это прозвище. Его так назвали, потому что… Э, не помню, неважно — Вся эта презентация сейчас была для чего? — Она перевела на него тяжелый взгляд. — Чтобы ты поддержала меня в этом. Я буду заниматься музыкой. Я хочу играть. — Дальше. — Звучит обнадеживающе, миссис Парсон! Ну, я соберу группу. — Дальше-дальше… — Куда дальше-то? — Алан развел руками. Десять ночи. Очередная вылазка юного Алана в Промзону, как раз во время комендантского обхода. Несовершеннолетним нельзя находиться вне дома после десяти. Главное, знать, где затаиться, а дальше пробежать до логова Барри. — Молодой, тебя еще не заперли? — Барри открыл дверь, в зубах зажата сигарета. — Давай, впускай. — Алан шмыгнул внутрь. — Нет, у меня на редкость понимающий родитель. Мы поговорили. Ну, там, конечно, пришлось подписать контракт, что я не бросаю учебу. На том и сошлись. — Учеба это хорошо. — Пробубнил высокий тощий мужчина, запирая дверь. — Иначе будешь бомжом. — Он хрипло посмеялся, затем прокашлялся. — Не буду. — Алан бросил куртку на старый диван. — За станок, молодой, ты уже опоздал на три минуты. — Так комендантский час, я прятался. — Это не оправдание для лентяя. И давай, не молоти, как прошлый раз, палочки это кисти, ими рисуют, а не стены ломают. — Понял… — Тогда за дело. — Барри плюхнулся на диван, с которого клочьями лезла набивка. Он затянулся, выпустив струйку дыма в запыленный воздух. Алан кивнул, сжимая в потных ладонях палочки. Они казались ему продолжением рук, но такими непослушными. Он сел за установку, поправив высоту табурета. Первый удар по малому барабану. Звук был плоским, невыразительным. Второй. Третий. Он пытался воспроизвести ритм, который Барри показывал на прошлой неделе. Но его руки жили своей жизнью. Левая отставала, правая била слишком сильно. Палочки спотыкались друг о друга, сбиваясь с ритма. Вместо музыки получался какофонический грохот и лязг. И так несколько безуспешных попыток. — Стоп! — Голос Барри, хриплый от сигарет и, как казалось Алану, от всей прожитой жизни в Промзоне, резал воздух острее любого ножа. — Варвар. Он ловко выхватил палочки из рук Алана, оттолкнул его с табурета и сел сам. Его руки, покрытые татуировками и шрамами, вмиг преобразились. Движение кисти легкое, палочки едва касались поверхности. Удар по тарелке, и воздух наполнился шипящим долгим шиммером. Алан внимательно и с восхищением наблюдал за учителем. — Это контроль, — сказал Барри, не глядя на Алана. — Сила ничто без контроля. А если хочешь выместить злость, найди себе грушу. — Да, сэр. Барри отдал палочки, Алан молча взял их. Его щеки горели от стыда, а в ушах все еще стоял унизительный грохот его собственной неумелой игры. Он снова посмотрел на установку. Кажется, мечта превращается в сложную, почти невыполнимую задачу. Все равно, что пробить стену лбом. — Давай, по новой, — приказал Барри, закуривая следующую сигарету. — И не спеши. Алан сделал глубокий вдох, вбирая в себя запахи пыли и табака. Он закрыл глаза на секунду, отгоняя образ матери — ее усталые, полные слез глаза, портрет отца на тумбочке, давящую тишину их идеальной квартиры в Среднем поясе. Вся его духота, весь гнев были здесь, в его зажатых пальцах. Он снова начал. Медленно. Неуклюже. Палочки по-прежнему спотыкались. Но теперь он пытался поймать тот самый контроль. Прошло полчаса беспрерывной игры. — Лучше, — бросил Барри, не глядя на него, разбирая какую-то сломанную педаль. — Капля в море, но лучше. Алан кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его руки горели, спина затекла, а в висках стучало от концентрации. Но сквозь физическую усталость пробивалось странное, новое чувство. Впервые за долгие недели, прошедшие с кремации отца, его ум был очищен от всяких мыслей. Не было места горю, злости, сожалению по душному будущему. Был только ритм. — На сегодня хватит, руки будут болеть. Это нормально. Мозоли сходят, новые нарастают. Станешь только сильнее. Алан осторожно положил палочки на малый барабан. Его пальцы дрожали от перенапряжения. — Спасибо, Барри. — Послезавтра в это же время. И не опаздывай. Алан вышел и направился домой. Идти долго. В голове промелькнула мысль перебраться жить поближе к Барри, но мать не вынесет еще одной новости, и он отмахнулся от этой мысли. Пока он шел, ему попадались прохожие, разного рода заведения. В такое позднее время жизнь здесь только разгонялась, и Промзона вообще не внушала опасений. Алан видел совершенно другой мир, не тот, который внушается Средним поясом. Он чувствовал себя здесь вполне комфортно, будто его свободолюбивая душа обрела достойный дом.