LIMBO

Глава 17

В престижном Центральном технологическом университете преподавал профессор Джозеф, проводник в мир невероятного. Трудился на кафедре биоинженерии и физики, он был одним из первых, кто видел создание роботов нового поколения и репликантов. Первым кто выдвинул свои теории, и основываясь на них, заводы Chronos Industries смогли достичь блестящих результатов, за что профессора не однократно награждали, а его разработки патентовали. Не единожды профессора приглашали на повышение, но как истинный альтруист, он был предан своей работе в университете. На его лекциях по квантовой биологии и молекулярной физике не было свободных мест. Он обладал редким даром — превращать сложнейшие формулы и концепции в захватывающую историю, в пазл, который хотелось собрать. Студентам хотелось слушать его часами. Профессор Джозеф преподносил материал так, будто вы читаете самую захватывающую книгу. Одним из самых ярких его студентов был Сэм Рэннер. Он горел наукой с тем же чистым огнем, что и его наставник, восхищался им не только как ученым, но и как человеком. Сэм смотрел на него с безграничным уважением. Именно Тайлер Джозеф направил его в Chronos, сказав на прощание: «Иди и создавай будущее». По вечерам, когда Тайлер оставался один, его пальцы выискивали на клавишах грустные меланхоличные аккорды. Он наигрывал мелодии, которые приходили ему в голову, иногда подбирая аккомпанемент на укулеле, древнего, как и он сам. Это был его тайный язык, способ выгрузить переполнявшие его мысли, идеи и стресс. Он записывал музыку и издавал ее под именем Клэнси. Музыка в определенных кругах пользовалась невероятным успехом. Мало кто знал, что его мозг, оперировавший тайнами мироздания, нуждался в иной форме творчества. Шли годы. Тихое угасание близилось к завершению. Те, кто как-то пережил загрязнение и эпидемии, выкосившие население, состарились и жаловались на боли, потом и вовсе померли. Тайлеру же было тридцать. Потом тридцать три. И тридцать три… Он выглядел все так же странно молодо, будто был в сговоре со временем. — Джозеф, будь честен, — как-то за обедом в профессорской столовой пристал к нему заведующий кафедрой, указывая вилкой на его гладкий лоб. — Что это, генномодифицированная диета? Или ты все-таки клюнул на ту процедуру омоложения от «C-Bernet»? Тайлер рассмеялся, отодвигая тарелку. — Мой секрет прост: много воды, восьмичасовой сон и полное отсутствие ваших заседаний. А лучшее лекарство от стресса — это хобби. Найди себе дело по душе, и старость будет не страшна. Но шутки шутками, а тревога росла. Почему он не болел даже во время самых жестоких эпидемий? Почему изнурительная работа не оставляла следов на его лице? На самом деле Тайлер плохо спал ночами, не проверял здоровье, но лишь потому что не было надобности. Он списывал это на генетическую удачу. До поры до времени. Любимый университет изменился: заполненные аудитории сменились полупустыми, люди стали носить маски, а в воздухе витал страх смерти. Именно в это время на его лекциях появился новый студент, Тео Мартинес, который не был похож на других. Его взгляд был слишком острым, слишком аналитическим для его возраста. Он записывал лекцию, молча, поглощал ее, сидя неподвижно и впиваясь в профессора глазами, а потом заваливал профессора вопросами, пока все ждали продолжения лекции. Тайлер, как мог, находил объяснения на его вопросы, но студент задавал не самые простые вопросы, в то время как остальные их не задавали вовсе. После лекции о лимбической системе человека, отвечающей за эмоции, Тео подошел к кафедре. — Профессор, это блестящая лекция. Вы очень наглядно объяснили, как...химические и электрические импульсы формируют то, что мы называем чувствами и эмоциями. — Спасибо, Тео, — кивнул Тайлер, собирая бумаги. — Это фундаментальный механизм нашего сознания. — Именно это... мне и интересно, — голос первокурсника был тихим и воодушевленным. — Как вы думаете, возможно ли теоретически воссоздать эту систему искусственно? Встроить в репликанта полноценную лимбическую архитектуру, чтобы он... чувствовал? Испытывал свойственные человеку страх, радость, привязанность и мог пройти любой тест на человечность? Тайлер остановился и внимательно посмотрел на студента. Вопрос был скорее опасным. — Тео, — сказал он доброжелательно, но твердо. — То, о чем ты говоришь, уже не совсем инженерия. Это из ряда фантасмагории. Создать совершенное тело — задача сложная, хоть и решаемая. Опираясь на мои теории, можно вселить в него душу, чтобы такой репликант жил среди нас, осознавая себя, свои эмоции, свои права... но ему будет невыносимо трудно. Мир не готов принять его. А с технической точки зрения, мы пока даже не знаем, с какой стороны подступиться к этой проблеме. Это будущее, но очень и очень далекое. Да и к чему репликанту одушевление? Чтобы он испытал всю сокрушительность той правды, которая откроется перед ним – недолгое, непростое и неблагодарное существование? Вот тебе мои три «не». Это было бы жестоко по отношению к тому теоретическому существу. Тео лишь кивнул, но в его глазах читалось небольшое разочарование, и некий принятый вызов. Он ушел, оставив Тайлера с неприятным ощущением, что этот разговор был лишь началом чего-то большого. Время шло, рост заболеваний набирал силу, что стало частью повседневности. Умерла коллега с кафедры, двое студентов из его группы взяли академический отпуск по состоянию здоровья. А Тайлер... не болел, никогда и ничем. Тихий ужас, холодной змеей, начинал подползать к его сердцу. К нему пришло осознание, что это была уже не удача, это была аномалия. Он решил прийти в лабораторию к своему приятелю из аспирантуры, Джошу, мастеру на все руки и хранителю университетских секретов. — Джош, мне нужна твоя помощь. Конфиденциально, за семью печатями. — Профессор говорил тихо, хотя вокруг никого не было. — Опять какой-то безумный проект? — Ухмыльнулся Джош. — Хуже, Джош. Личный проект. Мне нужно провести полный анализ крови, тканей, всего. И при этом я не могу быть в протоколе. Аспирант посмотрел на него серьезно, увидев напряжение на лице приятеля. — Тайлер, что случилось? Ты болен? — Я... не знаю, в том то и дело. Я не болею. Вообще никогда. Работа закипела. Неделю они тайком проводили тесты, используя ночные смены и самое современное оборудование. Тайлер сам участвовал в расшифровке, он знал базовые показатели. Его мозг, привыкший к сложным задачам, с бешеной скоростью обрабатывал данные, и картина вырисовывалась пугающая. Спустя неделю они стояли перед монитором, на котором отображались результаты теломерного анализа и исследования клеточного деления. — Этого не может быть, — прошептал Джош, бледнея. — Тайлер, посмотри на длину клеток. Они... они не укорачиваются. Твои клетки делятся, но не изнашиваются. А здесь, смотри, реакция на вирусные образцы — это вообще за гранью понимания. Иммунный ответ возникает мгновенно, антитела производятся с такой скоростью, словно твое тело... уже знает врага в лицо до встречи с ним. Как будто оно, уже со всем сталкивалось и помнит. Тайлер, молча, смотрел на экран, и кусочки пазла сложились в единую, ужасающую картину. Это его вечная молодость, невосприимчивость к болезням. Он был не просто удачлив. Он был другим по генетике. — Джош... — Его голос был чужим, осипшим.— Удаляй все немедленно. Стирай все данные. Никто не должен об этом знать. — Но Тайлер... — Нет, никто! — Это прозвучало резко, почти панически. — Если об этом узнают... меня превратят в подопытного. Все захотят узнать секрет такой генетики, и меня не станет очень быстро. Он наблюдал, как Джош стирает все данные анализов, генетический скрининг и прочие результаты, молча утилизируя все образцы. В ту ночь Тайлер Джозеф не пошел домой. Он сидел в своем рабочем кабинете, глядя на огни города, где люди продолжали тихо угасать и умирать. Для всех ему было тридцать три года. Но по факту намного больше. И он только что узнал, что, возможно, будет жить вечно.Он был больше не профессором Тайлером Джозефом, гением-преподавателем. Для себя был аномалией. И первым делом нужно было исчезнуть из поля зрения тех, кто задает слишком много вопросов. Как он, или как его студент Тео Мартинес. Решение профессора уйти в тень, назревало несколько месяцев, после результатов исследования. Каждый взгляд его коллег, каждый вопрос о его здоровье отдавался в нем внутренней тревогой. Однажды ночью, после особенно напряженного разговора с деканом университета о перспективах его карьеры, очередном повышении и наборе новых абитуриентов, Тайлер понял: время пришло. Он не ушел в никуда. Его исчезновение было тщательно спланированным спектаклем. Он оформил долгосрочный отпуск по состоянию здоровья. Для того чтобы провернуть это, профессор снова вызвал Джоша в лабораторию глубокой ночью. — Джош… Мне нужно исчезнуть. Возможно, не навсегда, но очень надолго. — Опять анализы? — взглянув в лицо Тайлера, он сразу понял, что дело серьезное. — Мне нужен официальный и железобетонный предлог для долгосрочного отпуска. Такой, чтобы даже самому дотошному декану и кураторам из Хроноса не пришло в голову проверять. Джош присвистнул, опускаясь в кресло медленно. — Стоп... то есть, тебе нужен диагноз? Такой, чтобы и жалость вызвать, и желание держаться от тебя подальше... И чтобы работа с студентами была строго ограничена? Тайлер, молча, кивнул. Он доверял Джошу, а тот в свою очередь научился обходить бюрократические препоны не хуже, чем проводить исследования. — Есть… я понял. — Джош задумался, барабаня пальцами по столу как по ударной установке. — Значит никаких опухолей или генетических сбоев, это вызовет ненужные вопросы. Нам нужно что-то... модное… и неопровержимое. Например! Синдром тотального профессионального выгорания, сопровождающийся тяжелой депрессией, с каким-нибудь астеническим синдромом и необходимостью полной социальной изоляции. Никто не станет лезть с проверками, чтобы не выглядеть монстром. — И как мы это докажем, мой друг? — спросил Тайлер. Джош хитро улыбнулся. — Я не только анализы подделывать умею. У нас же есть поддержка, у меня друг сидит в нейрофизиологической лаборатории! Мы можем сгенерировать результаты панели, показывающие критическое истощение коры головного мозга. Добавим пару независимых заключений от платных специалистов, которых найдем в темной сети. Мы создадим тебе такое цифровое досье, что любой терапевт, взглянув на него, пропишет тебе долгие годы молчания. Джош оказался виртуозом в своем деле, и через неделю на стол декана легла увесистая папка с заключениями, кривыми мозговой активности и официальным ходатайством от самого профессора Джозефа. Уставшим, надломленным почерком была составлена просьба о предоставлении долгосрочного отпуска по состоянию здоровья с сохранением за ним права на дистанционное консультирование по программе одаренных студентов, исключительно по его личному усмотрению. Эта последняя оговорка и авторская программа была его гениальным ходом. Она отсекала любые массовые потоки, но оставляла ему лазейки для тех, кто поддерживал с ним связь. Декан, просматривая документы, сокрушенно качал головой. — Жаль, очень жаль. Это большая потеря для педагогики. Но, черт возьми, я же говорил, что он слишком много работает! Пусть возьмет хоть пять лет, если ему нужно. Главное, чтобы его никто не беспокоил, тогда будет надежда на скорое восстановление. Когда приказ был подписан, Тайлер пришел в лабораторию к Джошу в последний раз. — Я не знаю, как отблагодарить тебя, Джош. — Оставайся жив, профессор, — серьезно ответил аспирант. — А за мной не заржавеет. Если что, я знаю, где искать. Вдруг, однажды мне понадобится твой костный мозг. — Они оба дружно рассмеялись. Так светило науки и профессор Тайлер Джозеф постепенно растворялся, чтобы родился Маэстро Клэнси. Спустя некоторое время в полузаброшенном промышленном районе, где когда-то очень кипела жизнь, в бывшем цехе за неприметной дверью возникла мастерская Клэнси. А его музыка, распространяемая через подпольные сети, стала глотком воздуха для целого поколения, выросшего уже в тени Тихого угасания. Его не ставили на официальных каналах, но его альбомы передавались из рук в руки на зашифрованных носителях. Его тексты, полные метафор о преодолениях, утрате и поиске смысла в безумном мире, становились сакральными для многих и многих. Он часто выходил на сцену в маске. Иногда это была стилизованная старомодная балаклава, иногда — просто капюшон, скрывающий черты. Его манера и движения были энергичными, полными сдержанной силы, которую он выплескивал в музыке, он потрясающе двигался. Сам играл на фортепиано, разрывая клавиши то неистовыми каскадами аккордов, то пронзительными, хрупкими мелодиями. Он переходил на укулеле, создавая поразительный контраст между мрачной лирикой текстов и легким, почти небрежным звучанием инструмента. Маэстро был остроумен и неуловим. На вопросы о его прошлом он отшучивался:— Я? Да я просто разнорабочий. Немного чиню, немного бью по клавишам. Не ищите во мне великого, я тут так… просто за компанию. Почти каждый житель от Эдема до Промзоны мечтали живьем увидеть концерт в его оранжерее с фирменным трюком, кульминацией каждого выступления — прыжком. Когда последние аккорды песни нарастали до критической точки, он резко вскакивал на табурет, а оттуда — прямо на крышку старого акустического фортепиано. Он стоял там секунду, высоко над толпой, с поднятыми руками, словно бросая вызов гравитации и всему миру, а затем спрыгивал обратно под оглушительные аплодисменты. В этом прыжке была вся его сущность — отчаянная попытка вырваться из рамок, преодолеть невидимую преграду. Лично его знали немногие. Самыми преданными его учениками в этой новой жизни были те, кто и знал его раньше. Сэм Реннер, теперь ведущий инженер систем обеспечения, был одним из немногих, кому Тайлер открыл свою тайну. Он приходил на концерты в его оранжерею, стоя в толпе, и с грустной улыбкой наблюдал за своим наставником. После шоу они могли говорить часами в маленькой задней комнате. — Наука и музыка, Сэм, — говорил Клэнси, снимая маску, — это два языка, описывающих одну и ту же вселенную. Один — формулами, другой — вибрациями. Второе куда доходчивее. Именно Сэм, спустя годы, направит на его программу свою дочь, Линн. Девочка, выросшая в идеальном мире, оправившемся от Угасания, была не по годам серьезна и обладала уникальным слухом и любознательностью. — Отец говорит, Вы можете научить применять теорию на практике. — сказала она на созвоне с преподавателем. — А твой отец всегда был болтлив, — усмехнулся Клэнси. – Ладно, отправь мне текущий план твоего обучения, и я подумаю. Они всегда общались через зашифрованный канал. Профессор, как все еще гениальный ученый, составил для нее уникальную образовательную программу. Почему музыка определенных частот может влиять на эмоции, как работают нейроинтерфейсы у репликантов, как их можно починить, привести в рабочее состояние. Он дал ей доступ к своей старой, колоссальной научной базе — наследию профессора Джозефа. А главное, он подал ей идею: стать независимым поставщиком. Третьим среди близких контактов Клэнси, был Алан Парсон. Именно его однажды и услышал Клэнси в одну из своих ночных бессонных вылазок . Он шел, закутавшись в куртку с капюшоном, вслушиваясь в шум города как в симфонию. Так он искал новые звуки, новые вибрации для своей музыки. За стеной склада №174 доносился сложный ритмичный стук. Клэнси зашел внутрь и оказался на сольной репетиции. В свете одного мерцающего неонового светильника он увидел совсем молодого парня, который в ярости и экстазе обрушивал палочки на барабаны. Когда Алан закончил, запыхавшись, и заметил в дверях молчаливую фигуру, он сначала насторожился. — Эй, это частная территория! — Крикнул он, сжимая палочки как оружие. Клэнси не сдвинулся с места и медленно аплодировал. — Частная территория гения? — сказал он, и его голос без искажения прозвучал искренне. — Я не слышал ничего подобного, никогда. Алан смотрел на него с растущим изумлением. Этот странный тип говорил на его языке. Он понимал музыку, саму ее физику, ее материальную суть. С той ночи они стали встречаться регулярно. Клэнси стал для Алана ментором, вдобавок принося ему редкие детали со своих тайных складов. — Ты откуда все это берешь? — Как-то спросил Алан. — У меня есть свои поставщики, — загадочно отвечал Клэнси. — Могу поделиться контактами. Клэнси существовал немного в иной парадигме. Как профессор, он был катализатором талантов, и его ученики, разлетевшись по всем эшелонам власти от научных отделов «Chronos Industries» до высоких кабинетов Эдема и инженерных отделов Среднего пояса, хранили к нему безграничную лояльность. Он был архитектором, предлагающим решения. К нему обращались, когда задачи заходили в тупик: «Кризис системой фильтрации…», «Репликанты N-й серии проявляют необъяснимую агрессию». И Тайлер Джозеф никогда не отказывал. Он погружался в проблему, и его разум, свободный от догм и ограничений корпоративного мышления, находил изящные, почти невозможные решения. Он не требовал наград. Его платой была просьба — использовать знания во благо. Его влияние было подобно корневой системе гигантского дерева — не такой видимой на поверхности, но питающей все вокруг.