LIMBO

Глава 18.

«Любовь — это эмоция, которая противоположна чистому и холодному разуму».

Пока ребята отходили от осознания, кем является Вессел, все стали с еще большим пониманием относиться к нему. А в это время отец Линн, Сэм, оповестил дочь сообщением по ее локальной сети, что мама переживает: почему ее курсы затянулись? Линн было необходимо вернуться на время домой. Дверь лифта с мягким шипением раздвинулась, открывая стерильный, до боли знакомый мир. Воздух в холле жилого комплекса, где жила семья Реннер в Среднем поясе ничем не пах. Только отфильтрованная и обезличенная пустота. После нескольких дней, проведенных в душном, насыщенном разными запахами, пахнущем металлом и людьми царстве Промзоны, эти тишина и спокойствие давили на нее. Линн переступила порог квартиры. Ее обычная одежда, в которой она обитала в родном Среднем поясе, казалась ей тесной и не такой естественной. Под ней все еще будто чувствовалась легкая дрожь от адреналина после операции Вессела, запах антисептика и, его взгляд – ясный, пронзительный, полный вопросов. И звук, самый космический и щемящий, что рождался под его пальцами на Криптоне. – Линн? Это ты? – Из гостиной послышался голос матери. Голос был ровным, но Линн уловила в нем привычную нотку напряжения, вечное ожидание новостей в мире, который они сами и построили, чтобы этих новостей избежать. – Да, мама, это я. Приехала с учебы. Элис появилась в дверном проеме. Она была в своем домашнем костюме, безупречном, как и все всегда в этом доме. Ее взгляд, острый и оценивающий, сканирующий, скользнул по дочери с головы до ног, выискивая малейший изъян, пятнышко или следы ее долгого отсутствия. – Наконец-то. Я волновалась. Твои дополнительные курсы явно затянулись. У тебя… вид потрепанный. Ты не заболела? – Она подошла ближе, ее пальцы инстинктивно потянулись ко лбу Линн, но та едва заметно отклонилась. Прикосновение матери, всегда лишенное тепла, сейчас казалось ей невыносимым. – Я просто устала, мама. Много практиковалась, был сложный проект. – Линн постаралась, чтобы голос звучал ровно, но внутри все сжалось. Она чувствовала себя контрабандисткой, перевозившей в себе целый запретный мир – мир Промзоны, музыки, боли и странной, но хрупкой дружбы с тем, кого здесь назвали бы не иначе как «вещью для обслуги». С тем, чья игра перевернула что-то внутри нее. – Проект? – Элис не отводила взгляда. – Надеюсь, это того стоило. У тебя под глазами синяки. И от тебя пахнет дымом или чем-то техническим... – В лаборатории был небольшой перегрев оборудования, – быстро солгала Линн, проходя в свою комнату, чувствуя, как предательский жар пробивается к щекам при воспоминании о близком контакте… с Весселом. – Я приму душ. Она заперла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. В ушах стоял грохот, указания Клэнси и тихий, прерывистый голос Вессела: «Не отключай…». Она стянула с себя костюм и замерла перед зеркалом. На внутренней стороне ее предплечья, чуть выше запястья, красовался небольшой, но яркий синяк – память о том, как она неудачно задела угол стола, помогая Клэнси передвигать оборудование для операции. В Среднем поясе синяки были редкостью. Большой редкостью. Их наличие говорило о халатности, несоблюдении норм безопасности, о Промзоне, в которой на это не обращали никакого внимания. Вечер прошел в привычном вялотекущем ритме. Отец вернулся с работы усталый и молчаливый, но его взгляд, встретившийся с взглядом Линн, был теплым и понимающим. Он ничего не спрашивал, лишь кивнул, словно говоря: «Я знаю. И я с тобой». За ужином царило напряженное молчание, нарушаемое лишь стуком столовых приборов. – Линн, – начала Элис, откладывая вилку с таким видом, будто объявляла о запуске нового закона. – Я записала тебя на консультацию в СГПН на следующую неделю. Пора уже обновить скрининг и обсудить план на будущий квартал. Твой рейтинг нужно поддерживать. Он твой будущий капитал. Девушка почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Мысль о том, что холодные руки врачей снова будут водить датчиками по ее телу, оценивая, сканируя, выставляя баллы ее репродуктивной системе, вызвала приступ тошноты. – Мама, я сейчас очень занята учебой. Этот проект… – Этот проект никак не должен мешать твоему главному предназначению, – голос Элис стал жестче. – Ты не забыла, что означают золотые привилегии? Они – не подарок. Они – аванс. Аванс, который нужно отрабатывать. Сэм тихо вздохнул, глядя в тарелку. – Элис, может, дашь нашей девочке передохнуть? Она только вернулась. Выглядит измотанной. Ей нужны силы, в конце концов. – Я как раз и даю ей возможность обеспечить себе тот самый отдых в будущем! – Парировала Элис, ее щеки покраснели. – Без высокого рейтинга о хорошем месте в исследовательском институте и приеме на престижную работу можно забыть. А я не для того… –…много трудилась, я знаю, – устало закончил за нее Сэм. – Но, может, стоит спросить у Линн, чего хочет она? А не мы с тобой? Линн промолчала, чувствуя, как гнев и отчаяние подкатывают к горлу. Ее тело, ее будущее всегда было расписано, как техническое задание. И в этом задании не было места жизни на полную силу, открытиям, близким по духу друзьям, спасению жизней. Позже, когда Линн уже собиралась спать, в ее комнату без стука вошла Элис. В руках она держала сложенную одежду дочери – ту самую, простую, темную футболку из хлопка, взятую на складе у Клэнси, в которой была проведена операция. – Я решила отнести твои вещи в химчистку, – сказала мать, и ее голос внезапно дрогнул. Она развернула ткань, и ее взгляд упал на небольшое, но отчетливое странное пятно чуть выше ребер. Засохшая капля той самой жидкости, что сочилась из разорванной руки Вессела. Синтетическая лимфа и кровь. Элис замерла, а ее лицо побелело. Пальцы, сжимающие ткань, задрожали. – Линн… – Ее голос был беззвучным шепотом, полным ужаса. – Что это? Это… кровь? Ты ранена? – В ее глазах читался настоящий, животный страх, она была мнительна, и уже напридумывала себе сценариев. Повреждение тела, этого стратегического хрупкого актива, было худшим кошмаром, который они так старались запереть за стенами своей жизни. Линн почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ложь, которая вертелась на языке – краска, чернила – застряла комом в горле. Мать, наблюдающая каждый ее изъян, никогда не поверит. И Линн попыталась объяснить. – Это… не моя кровь, – тихо сказала она, глядя в пол, сжимая пальцы. И не человеческая. Я не могу раскрыть эту информацию. Тишина в комнате стала гробовой. Элис уставилась на пятно, потом на дочь. Ужас в ее глазах медленно сменялся холодным, леденящим душу разочарованием. – Не твоя… – Прошептала она. – Чья же? Ты… ты контактировала с кем-то...раненным? Вне медицинского учреждения? Боже мой… Линн! – Ее голос сорвался на крик. – Это же риск заражения! Нарушение десятка санитарных норм! Где ты была? На каких проклятых курсах? С КЕМ?! Она бросила футболку на пол, как будто та была заражена чумой. – Я требую объяснений! Немедленно! Или я звоню в Службу Безопасности Хроноса! Я не позволю тебе уничтожить все, что мы строили! Ради какого-то проекта! Дверь в комнату распахнулась, и на пороге стоял Сэм с суровым лицом. Он видел все: пятно, отчаяние жены, молчаливую оборону дочери. – Элис, хватит, – сказал он твердо, шагнув в комнату. – Успокойся. Ты ее сейчас доведешь до истерики, и она закроется. – Успокоиться?! – Она резко обернулась к нему, ее глаза блестели от слез и ярости. – Ты видишь?! Ты видишь, во что она превращается? Она приносит в дом грязь! Она губит свое будущее! Наше будущее! И ты стоишь и молчишь! – Она наша дочь, а не какая-то вещь! А ты, кажется, забыла об этом. – Голос Сэма прозвучал громче обычного, чего он никогда себе не позволял. Он встал между женой и дочерью, как живой щит. – И я не позволю тебе запугивать ее и тем более вызывать спецслужбы! Ты слышишь меня? Ты хочешь, чтобы у нее вообще отобрали возможность жить иначе? – Ты… ты все знаешь? – Элис смотрела на него с таким изумлением и болью, будто он ударил ее. – Все это время… ее странности, ее уход в свои мысли, а этот старый хлам… это ты во всем виноват! Ты поощрял это! Ты вбил ей в голову, что можно плевать на правила! – Я поощрял в ней стремление к настоящей жизни! Видеть мир за пределами вот этой, – он резким жестом обвел комнату, – теплицы! А ты пытаешься превратить ее в инкубатор! – Чтобы она жила лучше, чем мы! – Закричала в ответ Элис, и в ее крике прозвучала вся накопленная годами горечь и усталость. Линн стояла, прижавшись к стене, и смотрела на родителей. Двое людей, которые когда-то, наверняка, любили друг друга, сейчас разрывали друг друга и ее на части из-за ее же будущего. Ее будущего, в котором не было места ни для кого, кроме нее самой. Все это заставило ее вспомнить о том, с кем она хотела точно быть рядом.. – Хватит! – сказала она тихо, но так, что оба замолчали, пораженные. – Мама… Папа, хватит. – Она сделала шаг вперед, подняла голову. – Мама, это не кровь. Это техническая жидкость. Специализированный биологический гель из лаборатории, я помогала приятелю. Все было стерильно, никакого риска заражения. – Она солгала, глядя матери прямо в глаза, но это была единственная ложь, которая могла их сейчас спасти. Спасти ее тайну и его. – А дополнительные курсы… – Она перевела взгляд на отца, ища в его глазах поддержку, – это и есть практика в частной лаборатории. Секретный и перспективный проект. Я не могу говорить все детали. Но это мой шанс. Мой собственный шанс, а не твой, мама. Это реальный опыт, и для меня это важно! Получить ту самую практику, о которой ты, папа, всегда говорил. Она использовала их же оружие против них. И это сработало. Элис молчала, ее грудь тяжело вздымалась. Страх за дочь боролся в ней со страхом потерять контроль – амбиции против материнского инстинкта. Сэм смотрел на Линн с нескрываемой гордостью. Он видел не испуганную девочку, а молодую женщину, которая учится держать удар и отстаивать свою территорию. Элис, наконец, опустила взгляд. Она медленно, с видом человека, проигравшего сражение, подняла с пола футболку, свернула ее и, не глядя на дочь, вышла из комнаты. Ее плечи были ссутулены, походка потеряла свою обычную уверенность. Она переживала. Отец подошел к Линн и положил руку ей на плечо. Его прикосновение было теплым и тяжелым. – Она боится, – тихо сказал он. – Она всегда боялась мира снаружи. И теперь боится его за вас двоих. – Он вздохнул. – Но ты становишься сильнее, я это вижу. Ложись спать. Я еще поговорю с ней. Когда он ушел, Линн снова осталась одна. Она подошла к окну и посмотрела на сияющий, бездушный пейзаж Среднего пояса. Где-то там был другой мир. Мир, где она уже почувствовала себя живой. Мир, где ее оценили. Она прикоснулась пальцами к холодному и идеально гладкому стеклу, думая о том, как вернется обратно.

***

Спустя неделю в Промзоне, все ребята постепенно вернулись к репетициям. Грохот ударных Алана, гудящий бас Дэна и резкие гитарные риффы Айви наполняли склад физической, почти осязаемой энергией. Звуковая волна билась о стены, отскакивала от потолка, вибрировала в полу. Они репетировали с новой яростью, выплескивая в музыку все эмоции и энергию, накопленную за последние дни. Вессел сидел в дальнем углу, на ящике из-под оборудования, спиной к холодной бетонной стене. Его забинтованная рука лежала на коленях, пальцы другой бессознательно шевелились, повторяя сложные паттерны, которые он когда-то играл на «Криптоне». Сейчас он боялся играть, но пробовал заново. Музыка лилась из-под его пальцев. В ней был нерв, пульс, который он чувствовал всеми своими сенсорами. Но сегодня его процессор был занят ей. Той, которая спасла его. «Потерпи еще немного...». Он терпел неприятные ощущения в руке, но думал о ней, и все становилось проще по ощущениям его системы. – Эй, Весс, как рука? – Айви, вспотевший и запыхавшийся, сделал паузу между песнями, чтобы перевести дух и залить в горло воду из бутылки. Его взгляд скользнул по повязке. – Ничего, не отвалилась? Вессел медленно повернул голову. – Функциональность восстановлена на 92%. Остаточные болевые сигналы не влияют на базовые операции. Спасибо. – Ага, – Айви хмыкнул. – А то как мы теперь без такого клавишника. Он вернулся к остальным, и через мгновение музыка возобновилась с новой силой. Вессел погрузился в свои мысли. Они текли нелинейно, переплетая данные, воспоминания… эмоции. Он восстанавливал о ней информацию. Анализ объекта: «Линн Реннер». Профессия: студент-биоинженер, неофициальный снабженец (ник «Sleep»). Происхождение: Средний пояс. Социальный слой: высший средний класс. Внешние параметры: Рост 164 см. Волосы: темные. Глаза: зеленые. Оптическая симметрия: в пределах человеческой нормы. Эстетическая оценка: .... Он остановил поток данных. Это было не то. Его лимбическая система генерировала не оценку, а уже серию образов. Он вспоминал движения, внимательность девушки, ее встревоженное лицо сквозь пелену наркоза. Сосредоточенность красивых глаз, когда она вглядывалась в его поврежденные ткани, и одновременно... мягкость, когда она смотрела на его лицо, пытаясь понять, что он чувствует. Ее смех, звонкий и неожиданный, когда Алан рассказывал одну из своих историй. Вессел подмечал для себя абсолютно все. Она была стерильной… как и он. Выросшей в контролируемой среде, под колпаком ожиданий и протоколов. Но ее тепличность была иной – не лабораторной клеткой, а позолоченной, но от того не менее прочной. Он понял, что они оба не знали настоящей жизни за пределами своих стен. Линн вырвалась наружу в поисках опыта и новых ощущений. И нашла их здесь, в Промзоне. Нашла его. Вессел вспомнил, как Линн держала его за руку, но это были не образы или тактильное восприятие. Чувство. Это было теплое, живое прикосновение, которое было единственным доказательством того, что он не один в этой темноте. Он вновь прервал анализ. Логика была бессильна перед желанием узнать, что это за чувство. Оно сильно отличалось от того, что он испытывал к Тео, что испытывает к Алану. Сложное, шумное, разноцветное… неуловимое. Мысленно перед ним возникли ее глаза. Большие, зеленые с чутко реагирующими на свет зрачками. И внезапно Вессела озарило, словно научное открытие, будто он сам не был инженерным шедевром. И открытие было настолько очевидным… Женщина. Хрупкое создание, полное упорства и смелости. И красоты. Складская дверь скрипнула. Музыка не умолкла, но Алан на секунду сбился с ритма, увидев вошедшую фигуру. Линн стояла на пороге. Она выглядела уставшей, но в ее осанке была новая, твердая решимость. Домашний костюм из Среднего пояса был заменен на простые, практичные штаны и темную толстовку – ее новая униформа для обучения. Она пережила конфликты дома и вернулась. К ним или к нему. Ее взгляд сразу нашел Вессела. Она медленно подошла, попутно махнув репетирующей группе, которая, кажется, нарочно сделала звук громче, давая им пространство. – Почему не репетируешь? – Просто сказала она, останавливаясь перед ним, и заметила прежнюю повязку на него предплечье. – Как рука? – Заботливо и с улыбкой. Он поднял забинтованную руку и осторожно сжал пальцы в кулак, затем разжал. – Почти готова к работе. Благодаря тебе. – Псс… – Линн наклонилась к его уху. – Она была в порядке уже спустя два дня. Или ты оставил торжественное снятие повязки специально для меня? – Девушка заулыбалась, но тут же осекла себя, подумав, что это было неуместное кокетство, и отпрянула. – Я… всего лишь соединила ткани, восстанавливаешься ты сам. – Без направляющей руки я мог бы и не восстановиться, – он посмотрел на свою руку, потом на нее. – Ты… была очень смелой. Линн незаметно выдохнула и покраснела, чего с ней почти никогда не случалось. Кажется, он и не заметил этого внезапного флирта с ее стороны. – Глупости. Я же просто делала то, чему училась. – Линн поторопилась вернуть себе непринужденный тон. – Нет, – Голос Вессела был твердым. – Ты не испугалась. Я благодарен тебе. Он медленно, давая ей время отступить, протянул свою здоровую руку, ладонью вверх, не требуя, а как бы предлагая. Жест благодарности, доверия, попытка установить ту самую связь, о которой он думал. Линн замерла на мгновение, ее взгляд перешел с его лица на открытую ладонь. Затем, так же медленно, она положила свою руку в его. Ее пальцы были прохладными, мягкими, сама рука совсем крошечной в большой ладони Вессела. – С возвращением, Линн, – сказал он, и его голос выдал самые теплые, самые человеческие модуляции, на которые он был уже способен. Вокруг гремела музыка, но в этом углу воцарилась тишина, полная невысказанных вопросов и зарождающегося взаимопонимания двух стерильных существ, которые нашли друг в друге единственную возможность по-настоящему ожить. – Вас было непросто найти. – Линн поторопилась нарушить неловкое молчание. – Я час бродила от мастерской мистера Джозефа… то есть Клэнси, прежде, чем заметила номера на складах. Но было уже поздно, я просто пошла на звук. – Она показала большим пальцем себе за спину, на репетирующих парней. Вессел рассматривал ее с ног до головы, будто проверяя целостность. – Не страшно было одной? Линн усмехнулась, но в ее глазах не было веселья. – После того, что я увидела в мастерской Клэнси, темные переулки кажутся детской площадкой. – Она все еще не убирала руку из его ладони. – Ты выглядишь... иначе, – констатировал Вессел, его сенсоры фиксировали микромимику: напряжение вокруг губ, тень под глазами, которую не скрывала усталость. – Что-то тебя расстроило. – Здесь душно, – сказала Линн, наконец, забирая свою руку, и ее пальцы мягко прошлись по его ладони. – Может... выйдем? Ты же, наверное, хорошо знаешь эти места. Они молча шли, их шаги отдавались эхом среди нагроможденных построек. Граффити на стенах, мерцающие неоном вывески баров, силуэты далеких высоченных заводских труб на фоне вечно оранжевого неба – для Вессела это был пейзаж свободы, пусть и уродливой. Для Линн – новый мир, полный скрытых угроз и возможностей. – Мне сказали, что у меня идеальные показатели, – нарушила молчание Линн, глядя под ноги. – Высокий овариальный резерв, безупречная генетика. «Золотой фонд» Nova, все дела. – Она произнесла это с такой горькой иронией, что Вессел почувствовал импульс в своей лимбической системе – сочувствие. – Иногда я думаю... может, просто согласиться? Сдать свой «материал», получить привилегии и жить в своем углу, тихо, никого не трогая. Как все. Она поведала ему законы, царившие в обществе, рассказала все, как есть. И про себя, и про семью… На удивление, это далось очень легко. Впервые. До этого момента Линн ни с кем не делилась своими переживаниями, но в компании Вессела все будто благоприятствовало этому. – Выходит, у вас семейный конфликт… – Подытожил Вессел. – Конфликт, – девушка усмехнулась. – Это слишком мягкое слово. Скорее битва. Она замолчала, подбирая слова. Вессел не торопил, просто ждал... чувствовал, что нужно молчать. – Моя мать... она уже давно не видит во мне личность. Она боится даже не того, что я могу быть несчастна, а того, что я могу испортиться, снизить свой рейтинг. – Линн чувствовала, что глаза щиплет, и старалась не поднимать голову. – Она нашла пятно крови на моей одежде, и это была катастрофа. И дело не в том, что теоретически я могла заразиться, это просто угрожало ее планам. Ее статусу. – Она боится, – тихо сказал Вессел. – Ее система ценностей... хрупка. Она построена на внешних атрибутах, а нарушение протокола равносильно уничтожению этой системы. – Да. Именно так. – Линн с удивлением посмотрела на него. Он понял это с такой же легкостью, с какой решил бы сложные уравнения. – А мой отец... понимаешь, он пытается быть мостом между нами. Но он зажат между ее страхом и моим... – Твоим что? – Спросил Вессел. – Моим нежеланием… быть использованной. Они свернули на более широкую улицу, где ветер гулял свободнее, и освещение было разнообразнее. Линн поежилась, ее все еще потряхивало от переживаний, остановилась и посмотрела на Вессела. – Знаешь, – прошептала она, – я тебе завидую. – Завидуешь? Мне? – Ты знаешь, кто ты. Так проще. Он замер, его глаза зафиксировали далекие огни Атланта, сиявшие, как недостижимые звезды. – Нет. Это не делает ничего проще. Ты была честна, и я должен. Вессел – это имя, данное мне другом. VS-L-1 – это мой серийный номер. Но кто я на самом деле? Нейросеть, перегруженная данными, или… нечто большее? – Он повернулся к ней. Его лицо в сумерках казалось еще более бледным и неестественным, а большие голубые глаза мерцали. – У тебя есть прошлое, семья. Контекст. У меня есть немного памяти и негативного опыта. А будущее… Либо отправят в стазис, либо... – он запнулся, – используют. – Выходит, это борьба за жизнь. Теперь мне кажется, что я просто капризный, испорченный ребенок, который не ценит то, что имеет. – Нет, – Он взял ее за плечи, очень осторожно, почти не касаясь. – Нет, Линн, ты не испорченный ребенок. Ты – живое существо, которое отказывается быть вещью. Они стояли так посреди улицы, глядя друг другу в глаза, пока Линн не нашлась с ответом и заулыбалась. – Бунт? – Я этого не говорил. – Тогда что мы будем делать? – Спросила Линн, и в ее шутливом тоне будто действительно прозвучала потребность в совместном плане. – Жить. – Ответ Вессела был одновременно вопросом и предложением. Самым простым. Он отпустил ее плечи, и его поврежденная рука нашла ее ладонь. На этот раз их пальцы переплелись сами собой, естественно, как будто так и должно было быть. – Пошли, – сказала Линн. – Покажи мне свой город.