Ты был в моей голове.

Кампус был громким, как всегда. Но Сухо чувствовал только гул в ушах. Прошла неделя с того вечера. Неделя с того прикосновения. С того взгляда. С того, как Шиын вдохнул с дрожью, когда его ладонь обхватила тонкое горло. Они не говорили. Делали вид, что не произошло ничего. Но каждый раз, когда пересекались в коридоре — воздух между ними словно запекался. Глаза Шиына — вызывающие, цепляющие, с тенью того самого вечера. Сухо избегал. Потому что знал: если поддаться ещё раз — он не остановится. Была пятница. Дождь. Кампус почти пуст. Он не ожидал, что Шиын придёт к нему домой. Он вошёл в квартиру и не сказал ни слова. Дождь промочил его до нитки, худи прилипло к телу, волосы темнели от влаги, а капли стекали по шее. Но в его взгляде не было холода — только решимость и что-то голодное. — Ты хотел забыть? — голос Шиына был тихим, но напряжённым, как натянутая струна. — Сделать вид, будто ничего не было? — Это была ошибка, — выдавил Сухо. — Не ври. Он сделал шаг ближе. — Скажи мне это, глядя в глаза. И Сухо сорвался. Он схватил Шиына за руку, резко развернул и впечатал в стену, сжимая запястье. Их лица оказались опасно близко — дыхание обжигало. Вторая рука Сухо легла на его горло. Пальцы обвили шею — не больно, но сдавливая, властно. Шиын задохнулся, но не сопротивлялся. Наоборот — подался вперёд, выгибаясь, как будто просил большего. Сухо вглядывался в его лицо — глаза Шиына блестели, губы были приоткрыты, дыхание сбивалось. Он не боялся. Он жаждал. — Скажи, что не хочешь, — прошипел Сухо, прижимаясь телом. Шиын усмехнулся сквозь хрип: — Не притворяйся, будто сам не сгораешь изнутри. Поцелуй был грубым — не как прикосновение, а как удар. Зубы, язык, почти срыв. Сухо толкнул его, ведя вглубь квартиры, разрывая расстояние. Шиын спотыкался, но не отступал. Они врезались в стену спальни, потом — на кровать. Он сдёрнул с него худи, футболку — ткани рвались, обнажая тонкое, стройное тело. Пальцы Шиына впивались в плечи Сухо, будто он держался за него, как за опору. Сухо вжимался в него, целовал шею, оставляя отметины, кусал, жёг дыханием кожу. Его движения были небрежны, будто спешил. — Ты мой, — выдохнул он, захватывая бедро, поднимая ногу Шиына выше. Шиын отвечал — с дерзостью. Он тянулся губами к шее, царапал ногтями спину, иногда даже всхлипывал от резкости, но ни разу не остановил. Когда Сухо вошёл в него — без предупреждения, резко, — Шиын вскрикнул, голова откинулась назад, пальцы сжались в простынях. — С-сильнее… — прохрипел он. Сухо подчинился. Его движения были глубокими, тяжёлыми, будто он изгонял из себя всё — гнев, страх, самообладание. Шиын под ним — вздрагивал, стонал, шептал бессвязные слова, изогнувшись, принимая каждое толчко с жадным наслаждением. — Ты так этого хотел, — прошипел Сухо, наклоняясь к уху, — хотел, чтобы тебя трахнули без жалости? Шиын рассмеялся — сорвано, на вдохе: — Только тобой. Он взял его за горло, вновь — чуть сильнее, глядя, как на лице Шиына дрожит тень экстаза. Его глаза закатились, дыхание перехватывало, а губы приоткрывались в беззвучном крике. Сухо не останавливался, пока тело под ним не затряслось от накрывшей волны — разрядки, сильной, грязной, настоящей. Шиын вскрикнул, выгнувшись, а следом за ним пришёл и он сам — с глухим рыком, уткнувшись лбом в его шею, задыхаясь от нарастающего жара. ⸻ После — было только молчание. Шиын лежал, тяжело дыша, с закрытыми глазами. Сухо — рядом, одной рукой прикрывая глаза. Их тела были измотаны, влажны от пота, на коже — синяки, следы, царапины, доказательства того, как сильно они пытались владеть друг другом. — Это… — тихо начал Сухо. — Не говори, что это ошибка, — перебил Шиын, открывая глаза. Взгляд был честным, спокойным. — Мы слишком долго притворялись. Это — правда. Грязная. Прекрасная. Настоящая. Сухо смотрел на него долго. Потом кивнул. — Я устал врать. — Тогда не ври больше. Просто будь со мной. Он притянул Шиына к себе, и впервые — без страсти, без борьбы — они просто дотрагивались лбами, дышали вместе.