Смотри на закат

Хайфа встречала рассвет как всегда — пыльно и жарко, словно сама земля здесь дышала песком. Чонгук проснулся от звука азана, доносившегося из соседнего арабского квартала, хотя сам он уже третий год просыпался в пять утра без будильника. Армейская привычка въелась в кости так глубоко, что даже в увольнительные тело само поднималось с койки. Он лежал на узкой кровати в казарме, глядя в потолок, где паук терпеливо плел паутину между двумя трещинами в бетоне. За окном уже слышались голоса — кто-то из ребят курил на крыльце, обсуждая вчерашний налет на Газу. Чонгук знал этот ритм: сначала сигареты и нервный смех, потом завтрак из консервов и черствого хлеба, потом построение и снова патрулирование улиц, где каждый камень мог скрывать взрывчатку. — Гук, ты живой? — донесся голос Тэхена с соседней койки. Чонгук повернул голову. Тэхен лежал на боку, подперев щеку ладонью, и смотрел на него этим своим взглядом — слишком внимательным, слишком долгим. В полумраке казармы его глаза казались почти черными, а на губах играла едва заметная улыбка. — Живой, — хрипло ответил Чонгук, садясь на койке. — Ты рано проснулся. — Не спал, — Тэхен пожал плечами. — Думал. — О чем? Тэхен помолчал, теребя край одеяла. На его запястье виднелась татуировка — маленькая звезда Давида, которую он сделал еще до армии, в семнадцать, назло отцу-атеисту. Сейчас эта звездочка казалась такой наивной, детской, на фоне автомата, который каждый день висел у него на плече. — О доме, — наконец сказал он. — О том, что будет после. Чонгук кивнул, хотя знал — у них разные "после". Его ждала свадьба с Рахель из Бней-Брака, девушкой, которую выбрали родители. Религиозная семья, правильная семья, где женщины носят парики и рожают по семь детей, а мужчины изучают Тору и работают в алмазном бизнесе. Чонгук видел Рахель всего три раза — на помолвке, на Рош ха-Шана и еще раз, когда приезжал домой на Песах. Она была красивой в том строгом, правильном смысле, в каком должны быть красивы религиозные девушки. Темные волосы, скромно убранные под платок, большие карие глаза, которые она опускала, когда он на нее смотрел. А Тэхена ждала... неизвестность. Его родители развелись, когда ему было четырнадцать. Мать уехала в Америку с новым мужем, отец спился и теперь работал охранником в торговом центре в Тель-Авиве. Тэхен был предоставлен сам себе, и эта свобода одновременно пугала и завораживала Чонгука. — Подъем! — заорал сержант Коэн, влетая в казарму как ураган. — Через полчаса построение! И чтоб у всех было бритое ебало! Чонгук встал, потянулся. Позвонки хрустнули — спать на армейских койках было сущим наказанием. Он пошел к умывальнику, где уже толпились полусонные солдаты. Вода была ледяной, несмотря на жару за окном — в казарме кондиционеры работали только в комнате офицеров. Тэхен встал рядом, начал чистить зубы. Их плечи соприкоснулись — случайно, но Чонгук почувствовал, как по коже пробежала мелкая дрожь. Он отступил на шаг, делая вид, что ему нужно больше места. — Сегодня патрулируем старый город, — сказал Тэхен, сплевывая пасту. — Коэн сказал, что там опять неспокойно. — Когда там спокойно? — Чонгук намылил лицо, начал бриться старой бритвой, которая царапала кожу. — Каждый день одно и то же. Патруль, проверки, стрельба по мишеням. — Тебе не нравится? — в голосе Тэхена прозвучало что-то странное. Чонгук посмотрел на него в зеркало. Тэхен стоял, облокотившись на раковину, и смотрел на него с тем же внимательным выражением, что и утром на койке. — Не знаю, — честно ответил Чонгук. — Я не знаю, что мне нравится. Это была правда. Он не знал многого о себе. Знал, что должен служить — потому что так положено. Знал, что должен жениться — потому что так хотят родители. Знал, что должен быть хорошим еврейским мальчиком — потому что так написано в книгах, которые он изучал в ешиве. Но что он хочет сам? Этого он не знал. — А я знаю, что мне нравится, — тихо сказал Тэхен. Чонгук замер, бритва застыла у щеки. В зеркале он видел, как Тэхен смотрит на него, и в этом взгляде было что-то такое, от чего сердце начинало биться быстрее. — Что? — спросил он, хотя боялся услышать ответ. Но Тэхен только улыбнулся и отошел от раковины. — Потом расскажу, — сказал он. — Когда будем патрулировать. Чонгук остался стоять перед зеркалом, глядя на свое отражение. Темные волосы, коротко стриженные по армейскому уставу. Карие глаза, в которых он сам не мог прочитать собственных мыслей. Шрам на подбородке — память о детской драке во дворе ешивы. И губы, которые дрожали, когда он думал о том, как Тэхен на него смотрит. За окном солнце поднималось выше, обещая еще один жаркий день в Хайфе. Где-то в Бней-Браке Рахель, наверное, уже молилась утреннюю молитву, готовила завтрак для младших братьев и сестер. А здесь, в казарме, Чонгук стоял перед зеркалом и впервые в жизни задавался вопросом: а что, если то, что он должен делать, и то, что он хочет делать — это разные вещи? — Гук! — крикнул кто-то из ребят. — Хватит любоваться на себя! Построение через пять минут! Чонгук вздохнул, ополоснул лицо холодной водой и пошел одеваться. Форма пахла потом и пылью, автомат был тяжелым и привычным в руках. Еще один день службы, еще один день, когда он будет делать то, что должен, а не то, что хочет. Но когда он выходил из казармы на построение, Тэхен шел рядом, и их руки случайно соприкоснулись. И Чонгук подумал, что, может быть, хочет он совсем не того, чего от него ждут.