your knees, my knees

Юнхо сидит в этой комнате уже дольше, чем можно было бы назвать хоть немного близким к приличному. Последние полчаса ему скучно настолько, что он раскручивает в голове разные сцены, в которых Хонджун получает по заслугам за все свои прегрешения. Например, питается вареными овощами до конца своей жизни. Или не может больше написать ни одного поста без опечаток в каждой из доступных ему соцсетей. Все, что он пьет, превращается в самый дешевый зеленый чай с привкусом мыла. Одежда, которую ему подбирают для выходов, всегда выглядит немного не по размеру. Волосы перестают поддаваться укладке. Ужасные вещи. — Я слышу, о чем ты думаешь, — говорит Хонджун, не поднимая даже глаз от своего ноутбука. Юнхо ухмыляется. Славно. Он может и хуже — например, вот Хонджун просыпается и понимает, что никакого дебюта на самом деле не было, и он все еще единственный человек в маленьком, неуютном репетиционном  зале, хотя прошло уже много лет с подписания контракта. Хонджун бросает на него поверх экрана такой недобрый взгляд, что и правда кажется, что он все это слышит. Либо Юнхо просто очень хорошо передает все лицом — ему часто говорили, что актер он исключительный. Поэтому он меняет подход, скромно тупится, уставившись на свои сложенные на коленках руки и говорит, изображая искреннее подобострастие: — Я просто рад дышать одним воздухом с хеном, хен. Хонджун вздыхает, трет переносицу, явно еле сдержавшись, чтоб не закатить глаза. Они знают друг друга уже много лет, и то, что Юнхо сознательно нарушает негласное внутреннее правило не дергать его, пока он сконцентрирован на работе, это не случайность. Это выбор. Если бы кто спросил Юнхо, что он думает по этому поводу, то он бы сказал, что этот выбор совершенно точно оправдан. Одно дело, если бы он сам завалился к Хонджуну в номер и потребовал развлечь его. Совершенно другое — когда это ему назначили встречу и попросили не опаздывать. Как будто дел у него не было других. Юнхо точно нашел бы, чем себя занять, кроме как сидеть послушным щеночком подле ног трудолюбивого до невыносимости капитана. Нет, такие игры его уже давно не интересовали. К тому же, он знал, что Хонджун его позвал совсем не за этим. Возможно, стоит ему напомнить, зачем — хен иногда бывал ужасно рассеянным. Юнхо расстегивает одну за другой верхние пуговицы своей черной рубашки, заправленной в тщательно выглаженные черные же брюки. Расправляет полы воротника, чтобы стало видно его ключицы и верхнюю часть груди. Проводит ладонью по волосам, смахивая челку в сторону, взъерошивает ее немного. Садится на стуле уже не как клерк, ожидающий разноса у босса, а скорее как наглый чеболь, приготовившийся к лучшему лэпдэнсу в своей жизни — расслабленно и вызывающе, чуть расставив ноги. Он знает, что со стороны сейчас выглядит невозможно хорошо. Это его работа — знать такие вещи. — Десять минут, Юнхо, — говорит Хонджун, но глаза его, конечно, с ним не согласны, судя по тому, как отчаянно они отказываются оторваться от приятного зрелища и вернуться к скучному. — Конечно, хен, хоть двадцать, — улыбается ему Юнхо с пониманием и еще сильнее разводит в стороны ноги. У него вдруг ужасно затекает шея и он разминает ее, обхватив ладонью. И если он запрокидывает голову гораздо сильнее, чем того требует эта гипотетическая ситуация, подставляясь под теплый свет тусклой потолочной лампы — ну, тут еще доказать его вину надо. Юнхо хороший католик, он знает, какую важную роль в градации грехов играет намерение. А все остальное останется между ним и его священником. Ну, может не совсем все — кое-чем он поделится только с Богом в моменты наивысшего счастья и когда искренне захочет искупления. Но пока его земная жизнь еще не близится к окончанию, можно и повременить с откровениями. Следом за шеей идут руки, которые, признаться, и правда уже гудели от этого бесконечного ожидания. Их он заводит за голову, тянет сначала в одну сторону до щелчка в плече, потом в другую. Медленно, неспешно, плавно — с таким нельзя торопиться, если не хочешь травмировать мышцы. Потом тянется вверх, прогибаясь в пояснице, чувствуя приятное покалывание под лопатками. Наклоняется вперед, давая себе насладиться натяжением мышц, лишь немного недотягивающим до болезненного. Да, думает он, расслабленно откидываясь назад, так гораздо лучше. Его ладонь занимает почетное место рядом с поясом брюк, вторая ложится на спинку стула. Он наклоняет голову и решает, что все оставшееся время даже не подумает перестать смотреть на Хонджуна худшим из своих насмешливых взглядов. Тот аккуратно закрывает крышку ноутбука ровно по прошествии десяти минут. Откладывает его на стол, садится, скрестив на груди руки и положив одну ногу на другую. Смотрит на Юнхо так, что тот почти жалеет, что испытывал его терпение. Хотя нет, не жалеет. Раньше ему чаще доставался этот Хонджун, когда они были гораздо ближе и виделись гораздо чаще. Милым парнем его мог назвать разве что слепой, но Юнхо лучше всех знал, насколько он на самом деле отличается от своей публичной персоны. Не так уж сильно. Лишь в интенсивности некоторых нюансов. Например, когда он смеялся над чьей-то обидной шуткой, то это не значило, что она ему понравилась. А если ему что-то не нравилось, то разрушал он это со всей искренней ненавистью и пугающей педантичностью. Иногда это что-то оказывалось кем-то. Например, Юнхо, который доводил его до белого каления, притворяясь чрезмерно милым на заре их айдольской карьеры. Хонджун этого, конечно, никогда не показывал публично, но это не мешало ему запереть дверь после репетиции и разобрать Юнхо на части словами, ремнем и ладонями, пока тот не начинал выть от нестерпимого сочетания боли и удовольствия. Не мешало раздеть его, прижать к стене, уперев в шею твердый и холодный конец его сценической трости, и заставить мастурбировать несколько раз подряд, не меняя положения. Не мешало протащить Юнхо лицом по зеркалам в танцевальном зале, размазывая по ним его слюну и скудные намеки на слезы, швырнуть на пол и заставить давиться его членом, пока Юнхо не начал задыхаться, кашлять и действительно искренне извинился. Хонджун правда был хорошим парнем. Все те разы он бы остановился, стоило бы только Юнхо произнести стоп-слово. Но Юнхо был очень жадным, когда дело доходило до впечатлений, а еще не очень беспокоился о собственном комфорте, поэтому впитывал в себя злость и фрустрацию Хонджуна как губка, так же как его заботу и восхищение. Может, Хонджун делал все это еще с кем-то. Вполне точно он делал это еще с кем-то, но вряд ли кто-то с таким же энтузиазмом реагировал на предложение себя разрушить. Юнхо вырос, читая Библию, поэтому, получив пощечину, всегда подставлял другую щеку. Хотя вряд ли святой отец, упоминая этот момент в воскресной проповеди, подразумевал это в таком контексте. Многое упускал, конечно. Хонджун смотрит на него — долго, пристально, изучающе. Закусывает губу, о чем-то задумавшись. Юнхо чувствует, как расцветает мурашками по всему его телу внутри тягучее предвкушение, смешиваясь с адреналином и голодом. Он знает, что его тело сейчас говорит за него. Возьми. Сломай. Используй. Боже, как же он скучал по этому. Как ему, оказывается, этого не хватало. Хонджун закидывает ногу на журнальный столик, а потом показывает пальцем на свой чистый, кожаный ботинок и говорит таким тоном, что только святой бы не бросился исполнять его приказы: — Лижи. Юнхо улыбается одним уголком губы, в одно движение вставая со стула. В его ушах стучит набатом кровь, настолько ему уже все нравится, и он дает этому отразиться на своем лице. Он садится перед Хонджуном на ковер, расставляя колени так широко, что соприкасается пахом с поверхностью пола. Наклоняется к нему, выгибая спину, обхватывает туфлю бережно и аккуратно ладонями, как очень драгоценную и бесконечно прекрасную игрушку. Он мог бы с тем же восторгом и раболепием держать член Хонджуна, но это было бы слишком скучно для них обоих. Юнхо высовывает язык и прижимает его к мыску ботинка, ведет им, не отрывая от поверхности, дальше. Его глаза насмешливо следят за лицом Хонджуна, считывая малейшие его реакции, от вспышки раздражения до такого же, как у него, голода. Хонджун, может, и отдает приказы, но Юнхо сам решает, как им подчиняться. Он отдается своей задаче полностью, скользит языком, оставляя влажные следы на черной коже, всем телом вкладываясь в каждое движение. От трения и взгляда Хонджуна его член твердеет и упирается в ширинку брюк, достаточно тесных, чтобы это было приятно. Юнхо стонет, вцепляясь пальцами в щиколотку Хонджуна, а тот второй ногой вдруг упирается ему в пах, надавливая на его эрекцию твердой подошвой. Это больно, но Юнхо католик и умеет через боль идти к свету, пусть свет в данном случае метафоричен и общего с раем имеет разве что в степени обещанного наслаждения. Он кончает, щекой прижавшись к блестящему от его слюны ботинку, бедрами вжимая ногу Хонджуна в пол, не беспокоясь о том, что тому тоже может быть больно. Открывает глаза, тяжело дыша, смотрит на Хонджуна снизу вверх, открыв рот и облизывая немного опухшие губы. — Надеюсь, это не все, что ты на сегодня придумал, — говорит он со смешком, и хоть голос его немного хриплый, ему хотелось бы, чтобы от него вообще ничего не осталось к концу этого вечера. — Нет, не все, — тихо отвечает Хонджун, и вот теперь Юнхо точно прощает ему эти мучительные минуты ожидания. Но не все. Все он простит только тогда, когда будет кричать его имя, умоляя остановиться. В конце концов, Хонджун был хорошим парнем. Просто у Юнхо были свои понятия о хорошем.