У любви нет алиби

Знаете как говорят? Овца которая решила мстить волку, сама становится волком. Именно этой овцой был Хан Джисон.

Глава 1

Запах стоял пронзительный — тяжёлый, гнилостный, с приторной ноткой сырости и мокрой плесени. Он въедался в кожу, в одежду, в мысли. В углу медленно, с ленивой обречённостью, плёл свою сеть паук. Он ловил мошек, будто пытался удержать равновесие в этом живом болоте, но насекомых было слишком много. Слишком. Их гудение напоминало приглушённый стон, с которым, кажется, и дышала сама камера к которому нельзя привыкнуть сразу только если не поторчать в этой дере несколько лет. Свет если попадал через решётку выходящая на чертову глушь где не были слышны чужие голоса благодаря которым можно было бы не сойти сума, освещая всего одно место, середину камеры где стояла огромная каменная колонна на ней кто-то, когда-то, вырезал ровные насечки. Палки. Обычные палки, некоторые из которых были перечёркнуты. Дни. Месяцы. Годы? Кто знает. Колонна знала. Сгорбленный, в порванной, засаленной тряпьё, которое некогда было одеждой. Его волосы спутались, стали жирными, облепили виски. кто ж ему даст новую одежду в этом исчадье ада. Он сидел оперевшись об ту самую колонну и смотрел в свои расставленные ноги где что то вычерчивал по земле булыжником. Может, очередной день. Может, план. А может, просто боролся с пустотой.. Он давно мог расшибить себе голову этим же камнем, но . всегда есть это чёртово «но» , что бы понять его нам нужно вернуть в детство Джисона которое все это объяснит. Он родился не в доме. Не под крики акушерки и не под счастливое лицо отца. Он родился в подвале чайной лавки, в ту ночь, когда японцы в очередной раз разносили северную окраину. Мать не кричала. Не потому что была сильной — просто боялась, что если заорет, то следующая пуля влетит прямо в голову. Руки её тряслись, когда она принимала собственного ребёнка. Он не плакал. Даже тогда. Соседи потом скажут: «Это знак. Если младенец не плачет при рождении — значит, уже знает, куда попал». Мать умерла через три дня. От грязи, от голода, от молчания. Отец… а был ли он? Все помнили лишь старика в серой хане, который пришёл за мальчиком и молча унёс его в рикше. У Хана также был старший братец, которого звали Юн Ву. Он был явно не той персоной, на которую можно было положиться и доверить свою судьбу, но парень всё равно его сильно любил. Также им подкинули поздней зимней ночью мальчишку лет восьми. Он совсем не плакал — вернее, только первые две ночи, а после у него как голос прорезался, что очень бесило Хана. — Эй, заткнись уже! — кидая подушку в мальчишку и раздражённо выкрикивая, проговорил Хан. — Спать мешаешь. — Прости… — чуть всхлипывая и подтирая нос, сказал мальчик. — Тебя как звать-то? — нехотя спросил Хан. Уснуть ему не удастся, пока тот не прекратит ныть, поэтому приходится отвлекать и отвлекаться. — Ким Минсо, — почти протараторил себе под нос мальчик. — А меня Хан Джис… — не успел договорить, как в него прилетела подушка откуда-то сбоку. — Вы можете уже заткнуться?! Давайте поспим! — голос был явно раздражён всем происходящим. Может, его это и бесило бы меньше, если бы дело не происходило в пол первого ночи. — Знакомься, это мой братец Юн Ву. Он придурок, — чуть смеясь и укладываясь обратно на правый бок, сказал Джисон. — Если ещё раз заноешь — я самолично тебя придушу. Может, Минсо и вправду убедили слова Хана, а может, на него повлияло что-то ещё, но теперь он спал и слегка посапывал — что тоже действовало на нервы Джисону. Конечно, когда они выросли, то не стали сидеть на месте и слушаться старика. В возрасте двенадцати лет Хан уже был участником банды, заправлявшей улицами Сеула. Сейчас они выполняют задание главаря. Хан, в небольшом бардаке из стоящих бочек и ящиков, прячется за ними и издалека наблюдает, чтобы их не заметила полиция, — в подзорную трубу. Переведя свой взор на младшего, который пытался втиснуться в толпу из зевак и фанатов примадонны. Сегодня она решила посетить новый сеанс в кинотеатре.Задание младшего заключалось в том, чтобы проверить слухи: действительно ли примадонна не снимает своё драгоценное колье, подаренное прошлым мужем, — чтобы в итоге честно стащить его. Женщина средних лет была замечена с этим колье на всех своих выступлениях, встречах, даже на интимных фото, что были у их босса. Может, поэтому он так возжелал его. Но их это не касалось — им было дано задание, значит, нужно выполнять. А то поплатятся своими пальчиками за непослушание. Младший уже зашёл в толпу, в то время как Джисон видит в трубу, что полиция подходит ближе — и явно направляется к Киму. — Вот чёрт… — злобно выругался Хан. Полиция взяла младшего под шиворот и отводила подальше от примадонны и толпы. Джисон замечает лишь мелкое движение головы своего напарника. Это был не просто жест — это был кивок: колье даже сейчас с ней. Хан издаёт протяжный свист, на который все отвлекаются — и на который оперативно реагирует Ловкач, то есть Юн Ву. В банде им всем дали клички: теперь Минсо — Младший, Юн Ву — Ловкач, а Джисон, что ему очень не нравилось, — Белка. Вернёмся к Ловкачу, который уже устроил переполох — он поджёг кинотеатр, из-за чего вся толпа разбежалась, а примадонна залезла в омнибус. Не успев отдышаться, она замечает того, кого не должно было тут быть. Хан, будто ничего страшного не происходит, приставляет нож к её горлу. — Чт… что тебе нужно? — севшим голосом спрашивает женщина. Кажется, у неё даже капелька пота пробежала по лбу. Хан лёгким движением указывает на колье. Примадонна лишь усмехается, протягивая руки к шее. Аккуратно снимает его, после чего протягивает украшение и фыркает. Хан смотрит ей в глаза — будто поедает её разум, будто ищет то, чего она не показывает никому. Мгновение — он выхватывает колье из её рук и вонзает нож в бедро. Издаётся истошный женский крик, но Хану не до этого — он бежит в назначенное место встречи. Приближаясь к подворотне, откуда доносится музыка, крики, смех — какофония из всех звуков ада, — Джисон видит, что вся его семья уже здесь. И будто сам того не ожидая, расслабляется, смеётся, протягивает руку вверх, демонстрируя всем свою добычу. — Ай, молодец, Белка! — говорит Ловкач, пытаясь выхватить украшение, но остаётся ни с чем — Хан вовремя убирает руку. — Эй, чего ты задумал? Но Джисон не спешит отдавать то, ради чего они жертвовали своей свободой. — Да ладно тебе, Юн, пусть делает, что хочет, — неуверенно проговаривает Младший. — Валяй, Сони. После этих слов Хан, чувствуя всю власть, отрывает резким движением от колье кулон, свисающий с цепочки, украшенной камнями. Обычно этот кулон подчёркивает декольте дам, но ему он нужен совсем не для подарка. Втайне от Старика, от главаря, даже от своей так называемой семьи, Хан воровал и продавал безделушки — прямо из-под носа босса. Чтобы накопить на билеты в Америку. Там, где, по словам Ловкача, был их отец. И Джисону было жизненно необходимо — посмотреть ему в глаза, высказать, а потом — всадить нож в живот. Хан протягивает цепочку Юн Ву, после чего они спускаются в таверну, где воняло алкоголем и сигаретным дымом — всё это сразу обволакивало дыхательные пути мальчишкам. Джисон кашляет, стремясь пройти дальше, но его останавливает волосатая рука без пальца — что многое говорило об этом человеке. Но раз он тут до сих пор — значит, лучше его слушаться. Он пропускает Ловкача. Тот проходит к Со Джуну — их боссу — и они о чём-то говорят. Не прошло и минуты, как Ловкач возвращается с широкой, но сдерживаемой при боссе улыбкой. Они выбегают, слыша за спиной радостный хохот, и тоже начинают смеяться, давая друг другу пять. Сейчас их путь — к перекупщику всякой дряни и золота. Джисон познакомился с ним год назад, когда только вступил в банду: ему поручили обменять пистолет. Тогда этот мужчина был единственным, кто принял оружие. А ещё он подарил Хану маленький ножик, который теперь был с ним всегда. Они пробегают через рынок, наводя по пути разруху. Юн Ву даже берёт себе шапку-козырёк — какая-то женщина орёт им вслед, но они не слушают.Заворачивают за угол в тёмный переулок, где стоит мужчина с моноклем — снаружи приличный, но явно гнилой внутри. Медленно подходя к его стойке, Хан протягивает ему кулон. Мужчина берёт его в руку в перчатке, внимательно разглядывает. — Ты думаешь, я возьму то, что ищет вся полиция Сеула? — усмехается он, но тут же протягивает маленькую стопку купюр. Джисон отодвигает деньги и протягивает руку — с немым намёком вернуть его честно украденное. Мужчина лишь издаёт звук — то ли фырканье, то ли смешок, облизывает пальцы, берёт стопку побольше и кладёт рядом. Хан забирает деньги, кладёт их в верхний карман куртки, кивает и подбегает к своим братьям. Тем же вечером они все сидели на верхнем этаже приюта. Посреди комнаты было огромное окно, выходящее на улицы Сеула: по правую сторону виднелся рынок, по левую — дорога, ведущая вниз, к домам. В самом дальнем углу комнаты расположился Юн Ву. Он объяснил это тем, что старше, а двое младших устроились рядом — ближе к центру, у деревянного ящика, изображающего стол. Вокруг были разбросаны подушки, чтобы не сидеть на холодном полу. Через всю комнату протянулась верёвка, на которой сушились вещи всех, кто жил в этом здании. Именно она закрывала Юн Ву от глаз младших. Минсо лежал в своём гамаке, повернувшись к окну. Он смотрел, как медленно плывут облака, иногда поглядывая куда-то вниз. Джисон с Юном расположились на подушках, раскладывая заработанные деньги. — Четыреста одна… четыреста две… — Джисон сосредоточенно пересчитывал, замолк на миг, потом, уже радостнее, но не слишком громко воскликнул: — Четыреста две тысячи ровно! Нам хватает на билеты! Улыбка не сходила с его лица. Кажется, старший впервые видел все тридцать два зуба Джисона. — Поздравляю нас, — вставая, чтобы потрепать младшего по голове и взъерошить его волосы, сказал Ловкач. — Тогда ложимся спать. На рассвете уезжаем. Улыбка появляется сама собой. Эти слова казались чем-то невозможным — долгожданным, как дыхание свободы. Парни послушались старшего и вскоре уже сопели в своих кроватях, каждый погружённый в мечты, где утро начиналось не с побегов и ругани, а с лучей солнца над чужим, но таким вожделенным берегом. Ранним утром, с первыми отблесками зари, они уже собирались покинуть приют. Сложив все свои пожитки, спускаются вниз… и в тот самый момент весь их энтузиазм испаряется. У подножия лестницы стоял человек. Его невозможно было перепутать — правая рука Со Джуна, тот самый, что всегда молчал, но от чьего взгляда несло холодом. Не говоря ни слова, он развернулся и повёл их за собой. Парни шли молча. Они направлялись в логово банды. — Так, так, так… А вот и крыски прибыли к столу, — тяжёлый голос раздался эхом в помещении. Со Джун сидел во главе стола, его слова были вкрадчивыми, но внутри чувствовался яд. — Проходите, не стойте, не стесняйтесь. Ловкач, всё это время идущий впереди, резко остановился. Обернувшись, он посмотрел на братьев, и тихо, так, чтобы слышали только они, прошептал: — Я разберусь. Стойте здесь. Он направился к боссу. Его спина была натянута, как струна. Джисон не слышал, о чём они говорят, поэтому стал озираться по сторонам, стараясь понять, с кем они сейчас имеют дело. Рядом стоял тот самый мужчина без пальца — он был чем-то вроде бармена, разливающего всякую дрянь. За столом — босс, его любовница Мин Со Джун, о которой поговаривали, будто она давно не в себе из-за отношений с Джуном. По другую сторону стола — комиссар полиции. Подождите… Комиссар? Хан переводит взгляд обратно, вглядываясь в лицо. Нет, не может быть. Хотя… это он. Именно он. Что он здесь делает? Никто не реагировал. Как будто это было в порядке вещей. Сердце Хана стучало всё быстрее, пока взгляд не зацепился за Ловкача. Тот стоял перед Джуном… и — бог ты мой — брал у него пистолет. — Что ты творишь… — Хан едва не сорвался с места, но тот самый человек с рукой-обрубком удержал его. Джисон медленно достал нож. Тот самый, который всегда был с ним. Глаза его следили, выжидая момент. Джун начал считать. Раз. Два…Три. Выстрел. Кровь брызнула, окрасив серую тюль.Тело Юна словно окаменело, упало на пол, образуя под собой медленно растекающуюся лужу. Джисон этого не видел. Он уже вырвался из чьей-то хватки и бежал к главарю с ножом наготове. Где-то вдалеке он слышал крик Минсо. Но всё было затянуто пеленой. Всё исчезло. Осталась только одна мысль: Убить. Хан заносит нож - Джуна резко отталкивают. Лезвие лишь царапает ему щёку, оставляя рваный след. Кровь. Кричащая, кипящая кровь. Слёзы ручьём льются по щекам Джисона. Он падает на колени у тела брата. Запоминая, как тот выглядел: тот самый козырёк, украденный на рынке… рубашка, заправленная в штаны на подтяжках… длинные носки… чёрные туфли… слишком официально… слишком красиво… будто он знал. Будто знал, что сегодня — не уплывёт. Хана арестовали. На него повесили убийство собственного брата. А кто поверит слову уличной крысы, если клятвенно утверждает об обратном комиссар полиции? Он был там не просто так. Ублюдок. Джисона приговорили к пятнадцати годам в одиночной камере. С этого и началась его история. Именно там, в бетонной гробнице, рождался план мести. Именно там, день за днём, ночь за ночью, по крупицам умирал разум Хан Джисона. — На выход! — гулкий мужской голос сотрясает стены камеры. Хан вздрагивает, отрываясь от мыслей. В него бросают новый комплект одежды. Всё так же грубо, всё так же унизительно. Но теперь — это неважно. Теперь он свободен. Хан Джисон официально на свободе.