У любви нет алиби

Иногда, чтобы найти себя, нужно потерять всё, что от тебя ждали

Глава 2

Ли Минхо был средним сыном. А средние дети в домах, где важны статус и фамилия, часто становятся тенями. На стенах — картины с древними каллиграфиями, в зале — стальные вазы с изысканными цветами. Но как бы ни было красиво, всё это держалось на узких плечах старого отца, Ли Хунсу, чиновника с высокими амбициями, работающего в правительственных кругах Сеула, на тех плечах, которые должны были быть несгибаемыми. Старший сын был его гордостью, младший — золотой мальчик, милый и покладистый. А вот Минхо, с его умным взглядом и мечтательным, чуть отстранённым выражением лица, был словно… лишним. Если бы его растерзала стая собак на глазах у всей улицы, это, пожалуй, впервые вызвало бы реакцию: может, посмеялись бы, может, осудили бы — но, наконец, заметили. Минхо рано понял правила этого семейного театра. Отцу, замкнутому в мире политических интриг, было важно лишь одно — продолжение рода. Но ведь не все дети одинаковы. Не все поддаются этому шаблону. Но всё, что делал Минхо — пытался быть заметным. Бил по струнам виолончели, рисовал, часами стоял у окна, наблюдая за Сеулом, где в этом шумном городе кипела жизнь. Где шумные рынки гудели, а из закоулков доносились звуки праздничных барабанов и свистки уличных торговцев. Мать — не из тех, кто любит проявлять чувства. Её холодные руки, как символ власти и контроля, не слишком-то тянулись к своему среднему сыну. Отношения с ней были строго формальными, без теплых объятий и слов поддержки. Она предпочитала заботиться о младшем, которого всегда баловала, и старшем, под которого точила «идеальную» судьбу. Иногда Минхо представлял, как отец скажет: — «Молодец, сынок. Я горжусь тобой.» Или как мать прижмёт его к себе так же крепко, как делает это с младшими. Но в доме Ли любить — это слабость. А чувства — непозволительная роскошь. Минхо со временем понял, что он не нужен. И вот, в подростковом возрасте, он начал искать место для себя. Ничего сложного — уйти подальше от всех, скрыться в узких улочках, среди людей, чьи жизни казались ему настоящими. Его шаги всё чаще вели его в небогатые кварталы Сеула, где запах серых улиц и жареных каштанов смешивался с дымом сигарет и криками уличных торговцев. Минхо впервые понял, что живые звуки — не те, что звучат в поместье, где он живёт, а эти: весёлые, странные, полные жизни. Однажды, блуждая по одному из рынков, Минхо почувствовал запах рыбы — тухлой, пронизывающей, такой, какой ни разу не ощущал в стенах своего роскошного дома. Рыба, мясо, плохо пахнущие овощи, запах пота и воняющей кожи. Люди здесь пахли по-другому. У них не было много, но они жили по-своему. Ли лишь проходил мимо лавок, корчась и затыкая нос, чтобы спрятать рецепторы от этих чудных запахов. Он взглянул на продавца, у которого изо рта лилась речь, когда он предлагал свой товар. Он взглянул на женщину, которая продавала леденцы, и по странному внутреннему ощущению понял: это место его манило. Это был мир людей, которых Минхо никогда не знал. Его взгляд застыл на одном прилавке. Шапки — чудовищные, причудливые, с разными вышивками и перьями, которые он никогда бы не носил в своем доме. Но ему было интересно. Как это — надевать такую шапку? Продавец с улыбкой предлагал примерить. Минхо взял одну, ведь любопытство взяло вверх. В этот момент его взгляд упал на группу подростков, которые мчались по рынку, смеясь и играя. Смех был необычный — живой, беззаботный, настоящий. Смех, который не знали стены его дома. Они были разными, но вот одно объединяло их — свобода. Первый — старший, с длинными черными волосами, сидящими на плечах, — ярко выделялся. Он был ярким пятном на фоне грязных улиц. Его смех раздавался громко, искренне. Рядом с ним был другой, с белыми, почти серебристыми волосами и глазами цвета морской волны. Они смеются, подшучивают друг над другом. Минхо заметил, что среди них есть один, который молчал. Тот шёл позади. С тёмно-коричневыми волосами, глазами цвета пролитого кофе. Он не смеялся — но в его взгляде было то, чего Минхо не видел даже у матери: забота Минхо невольно уставился. Он изучал его губы, как ребёнок — узор на конфете. Щёки казались мягкими, как рисовый пирог. И когда взгляд мальчика на миг встретился с его — Ли покраснел. — Он меня увидел… — мелькнуло в голове. Они ушли, и Минхо не решился подойти. Он мог бы поговорить, познакомиться — но вряд ли его приняли бы. Его жизнь — это жизнь, где ему нужно было молчать. В отличие от этих детей. Продавщица закричала им вслед что то про шапку, толпа загудела. А Минхо стоял, ошеломлённый этим вихрем, и впервые в жизни… хотел быть кем-то другим. Прошло несколько лет. Минхо продолжал ускользать от взглядов своих родителей. Всё чаще он блуждал в темных уголках города, пытался найти свой путь. А однажды, вернувшись после очередной прогулки, он застал в своей комнате фигуру, которой прежде здесь не было. Комната была залита мягким светом от высоких настенных ламп. Золотисто-жёлтые отблески скользили по лакированному дереву шкафа, по рисунку на шелковых обоях. Слышалось лишь ровное, слишком ровное тикание часов — такое, от которого хотелось зажать уши, лишь бы не слушать, как уходит время. Минхо стоял на месте, будто впаян в ковёр, с выпрямленной спиной и едва заметно подрагивающими пальцами, сцепленными за спиной. Тишину нарушил только он — собственным голосом, дрогнувшим, как струна: — Добрый вечер, отец. Что вас сюда привело? Он пытался говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул. За несколько лет — это был их первый разговор с глазу на глаз. Без секретарей, без гувернанток, без слуг в углу, что замирают, едва отец бросит взгляд. Силуэт у окна медленно шевельнулся, но лицо оставалось в тени — мужчина стоял спиной, как будто и не хотел, чтобы сын знал, с какой интонацией он говорит. Голос был глухим, но в каждом слове чувствовалось привычное превосходство: — Сын мой, ты уже взрослый. Я не вправе указывать тебе, где ходить и с кем водиться. Но не пользуйся моей добротой… и не порть мой имидж. Не возись на улицах отбросов Внутри всё опустилось. Как ледяная вода по позвоночнику. Минхо сглотнул — слюна, ставшая комом, будто перекрыла воздух. Он едва вдохнул, словно боялся шумно выдохнуть. — Да, отец. Я прошу прощения… Он хотел посмотреть на него, но когда увидел, как фигура у окна сдвинулась с места, и мужчина начал приближаться, — глаза сами собой опустились вниз. В пол. Туда, где безопасно. — Отец… — вырвалось слишком тихо, почти по-детски, но этого было достаточно, чтобы привлечь внимание. Шаги приблизились. Глухие, ровные, будто в унисон с теми часами. Минхо не осмеливался поднять взгляд. — Что же ты молчишь, сын? Говори. Чего хочешь? Голос не изменился. Всё тот же: надменный, выверенный, сухой. Голос, от которого хотелось сжаться, пока не исчезнешь совсем. Минхо крепко сжал руки за спиной, костяшки побелели. Он открыл рот, но будто что-то — не физическое, но тяжёлое и вязкое — мешало произнести хоть слово. Сердце колотилось в горле, дыхание сбивалось. — Я знаю, кем хочу работать, — наконец прошептал он. Неуверенно. Тихо. Молчание затянулось. Только дождь за стеклом и часы. — Ну же, не томи. Я и так потратил на тебя кучу времени. Он уже повернулся, собираясь уйти, словно вопрос был задан ради формальности. И тогда Минхо почти выкрикнул: — Я хочу быть репортёром. Слова повисли в воздухе, как выстрел. Он не поднял глаз — взгляд всё так же метался по узору ковра, будто ища спасения, способ уцепиться за реальность. Пальцы дрожали. Губы пересохли. Но он сказал это. Но ответа он так и не услышал. Отец лишь хмыкнул. Глухо. Безразлично. И, не сказав ни слова, вышел, прикрыв за собой дверь — так буднично, словно заходил не к сыну, а проверить, не капает ли с потолка. Минхо остался один. В комнате, где воздух был пропитан тёплым светом ламп и холодным равнодушием. И всё же… именно в этот миг его тело будто оттаяло. Он расслабился. Не сразу, не внезапно — это было похоже на то, как тает лёд под ногами: медленно, трещинами, с болью, но — неотвратимо. Словно выдохнул то, что годами держал внутри, — и в груди стало немного просторнее. Ни страха. Ни вины. Ни даже злости. Только тишина. Освобождающая. Он давно хотел сказать отцу, кем хочет стать. Но всё не находилось ни слов, ни подходящего часа. А теперь… будто кто-то выбил дверь изнутри и в комнату ворвался кислород. Впервые за долгое время Минхо почувствовал, что живёт, а не ждёт. Вот и хорошо, подумал он. Пусть мучается теперь с этим знанием. Пусть ночами прокручивает в голове тот единственный разговор, в котором он — его сын — вдруг оказался не продолжением фамилии, а самостоятельным человеком. Может быть, именно в этот вечер отец впервые его увидел. Не как фамилию, не как случайность или разочарование, а как взрослого мужчину, сделавшего выбор. А может, и нет. Минхо больше не собирался гадать. Он надеялся, что с того дня между ними появится мост — пусть не из любви, но хотя бы из попытки понять. Что отец однажды придёт и спросит: почему именно репортёр? Почему улицы? Почему слова, а не цифры? Но жизнь, как он знал с детства, редко подстраивается под чьи-то надежды. Прошло ещё пять лет. Пять лет уговоров, упорства, бессонных ночей, в которых он оттачивал стиль, собирал заметки, писал тексты, которые никто не читал. Пять лет споров, давления, молчания. Но в итоге — добился. Победа стоила дорого. Многое пришлось потерять. Но… Если честно — наплевать. Потому что теперь он там, где должен быть. Ли Минхо вошёл в редакцию рано утром. Город только просыпался, улицы пахли свежим углём, мокрым деревом, горячими лепёшками с рынка. Он нёс в руках картонную коробку с вещами — блокнот, сломанный карандаш, старую печатную машинку, которую когда-то подарил себе сам. Всё звенело внутри при каждом шаге. Он поставил коробку на стол. Новый стол. Его. Вдохнул. Выдохнул. И сел. Ли Минхо— теперь официально репортёр.И пусть отец так и не понял, кто он. Зато коллеги узнают. Начальство. Читатели. Улицы. Мир. Он будет работать не покладая рук. Писать до тех пор, пока пальцы не сотрутся в кровь, пока не научится ловить суть словом, как кукловод ловит взгляд зрителя. Он сделает всё, чтобы им гордились. Пусть не семья — так улица. Пусть не по крови — так по духу. Как только Минхо наконец устроился за своим столом, за окнами разразился проливной дождь. Сначала — едва слышное шуршание, будто кто-то рассыпал по подоконнику пригоршню крупы. Потом — первый тяжёлый вздох неба. И следом — разом, будто кто-то резко сорвал завесу — хлынуло. Шумно. Обволакивающе. Монотонно и сильно, как набат, как барабанное соло перед бурей. Город исчез за завесой воды, словно утонул в собственных улицах, смыв с себя летнюю пыль и накопленную усталость. Офис наполнился другим воздухом. Запах сырой черепицы, угля и железа, прогретого днём, а теперь с глухим треском остывающего под дождём. С крыш стекали потоки, и аромат Сеула начал меняться — он стал влажным, почти кожаным, с горечью мокрых газет, прелой бумаги и давно не чищенных чернильниц. Где-то недалеко, в каком-то закоулке, кто-то только что закрыл окно, и звук тяжёлой деревянной рамы эхом прокатился сквозь гул дождя. Минхо сидел, опершись локтем о край стола, и смотрел в стекло. Оно дрожало от капель. Рабочее место оказалось рядом с окном, и теперь он чувствовал, как его, словно зрителя в театре, посадили на первый ряд к великому действу — водная стихия, танцующая в отблесках уличных фонарей, была гипнотична. Дождь бился о подоконник так, будто хотел прорваться внутрь — в сухой, пыльный, пахнущий старыми записями и кофе кабинет, где над головами скрипели вентиляторы, а лампы под потолком потрескивали, словно старые радиоприёмники. За спиной кто-то разговаривал вполголоса. Где-то щёлкнула зажигалка — табачный дым, тяжёлый и с нотками дешёвого папироса, вплёлся в сырой аромат улицы. Бумаги шуршали, люди передвигали стулья, и вся эта суета будто происходила под куполом дождя, в полумраке, где весь мир сузился до этого офиса, этих стен, этих голосов. Минхо, впервые за долгое время, почувствовал, что он не один. Ему казалось, что за этим дождём, за этой какофонией воды и ветра скрывается какой-то знак. Не очищение, нет — скорее, начало. Что-то сдвинулось. Невидимо. Молча. Дождевые капли расплывались по стеклу, превращая город в акварель. — Добро пожаловать, новенький, — раздалось где-то за спиной. Минхо обернулся резко, даже немного дернувшись, словно голос выдернул его из собственных мыслей. Перед ним стоял парень — на вид чуть старше, в белой рубашке с закатанными рукавами. Его лицо освещала улыбка, тёплая, почти лисья, как у уличных артистов из старых фильмов. — Я — Ян Чонин, — сказал он и протянул руку. Тонкие пальцы, аккуратные ногти, лёгкий запах одеколона с цитрусовой ноткой. В голосе — мягкость, как у человека, которому доверяют сразу. — Ох, я… Ли Минхо, — Хо неловко вскочил со своего скрипащего стула и пожал протянутую руку. Ладонь Чонина была тёплой, уверенной. — Приятно познакомиться. Надеюсь, мы подружимся. Он улыбнулся — немного слишком широко, как бывает, когда хочешь понравиться, но боишься, что это заметно. — Чонин, ты что, уже нашёл себе парнишку для ношения кофе? — раздался ещё один голос. Он был мелодичный, почти насмешливый, как у тех, кто слишком красив, чтобы быть добрыми. К ним подошёл второй парень — с чуть прищуренными глазами и манерой держаться, будто он знает о тебе всё заранее. — Ким Сынмин, — представился он. — Ой, заткнись, Ким, — лениво закатив глаза, протянул Чонин, словно привык к его язвительности. В его интонациях всё растягивалось, как карамель на солнце. — Ли… — начал Минхо. — Ли Минхо. Новенький. Да, я знаю, — перебил он Ли с надменной полуулыбкой. — Надеюсь, ты не будешь халтурить. Я таких не люблю. — И в планах не было, — сухо ответил Минхо, отдёргивая руку. — Я планирую усердно работать. Чонин повернулся к нему чуть боком, склонив голову. Его волосы упали на лоб, а взгляд стал любопытным, почти детским: — Ты уже нашёл тему, над которой хочешь работать? Минхо промолчал. Легко облизнул губы. На секунду его пальцы сцепились в замок, большие — нервно крутились друг вокруг друга. В комнате послышался только гул дождя и щелчки пишущей машинки в углу. — Если хочешь, мы с Кимом можем поделиться своими заметками, — предложил Чонин, чуть подаваясь вперёд, будто хотел заглянуть в душу Минхо. — Пффф, ещё чего, — скривился Ким, его голос был как царапина по стеклу на фоне тёплой интонации Чонина. — Нет, знаете… не нужно. — Минхо сжал плечи и опустил взгляд, голос его дрожал, но в нём была решимость. — У меня есть одна тема… Просто не уверен, понравится ли она читателям. — Расскажи, — чуть ли не подпрыгивая, потребовал Чонин. Его глаза горели, будто он сам хотел написать эту статью. — Успокойся, дурень, — тихо буркнул Ким, придерживая Чонина за плечо, чтобы тот не упал вперёд. Минхо вдохнул. В комнате стало тише. Даже дождь будто затаил дыхание. — Вы знаете… того парня. Которого посадили за убийство собственного брата. В двенадцать лет. — Он говорил медленно, сжав губы в тонкую линию. — Мне кажется, будет интересно — попытаться раскрыть его. Понять… почему он это сделал. Молчание. Тишина длилась чуть дольше, чем комфортно. Только где-то в другом конце офиса звякнула ложка о чашку. — Ты про… — сглотнув, Сынмин посмотрел на него пристально, почти без выражения. — Хан Джисона? Ли кивнул. Лёгкий озноб прошёл по его спине. Минхо — мальчишка из зажиточной семьи, привыкший к шелесту дорогой бумаги и запаху свежесваренного кофе, к стукам каблуков по полированным полам и к отсутствию настоящей нужды, — с недавних пор всё чаще ловил себя на странном, почти неуместном интересе. Интересе — к человеку, чья жизнь начиналась совсем в других координатах. Хан Джисон. Имя, звучащее почти как легенда, как страшная история, которую шепчут на кухнях и за углом — парень из трущоб. Минхо слышал о нём случайно, между делом, — короткое имя, проброшенное кем-то с насмешкой и осторожностью, но оно зацепилось в памяти, как заноза под ногтем. С тех пор он не мог выбросить его из головы. Не потому, что хотел сенсации. Не потому, что мечтал о славе. А потому, что в этом имени звучала не злоба, не вина, а тишина. Боль. Что-то, чего сам Минхо никогда не чувствовал в полной мере. Он решил: Даже если никто не поверит, даже если история выйдет неидеальной — он напишет её. Он раскроет его. Пусть мальчишка из особняка расскажет миру, кем был мальчишка из трущоб.