Когда дождь утихнет

— Помни о том, что мы сегодня проговорили: твоя главная задача — перестроить свою реакцию на негативные события, — подвел итог Дмитрий Темурович. — В ближайшую неделю, если будешь чувствовать отрицательные эмоции, пользуйся моими рекомендациями, хорошо, Антон? Еще на середине встречи Антон предложил перейти на «ты»: как-никак, странно сидеть друг напротив друга, рассказывать о проблемах и переживаниях, но в то же время говорить так, будто ты на важной встрече по работе. С другой стороны, Дмитрий Темурович действительно на работе… Но, к удивлению Шастуна, в ответ на просьбу психолог лишь мягко улыбнулся и сказал, что не против. Выпутываясь из паутины мыслей, пришедших так некстати, Антон встряхнул головой и наконец ответил: — Постараюсь. Спасибо за сеанс, — кивнул он и поднялся с знакомого зеленого кресла, после чего набросил на плечи куртку. — До свидания! — проговорил парень, слабо улыбаясь, и наконец-то вышел из кабинета. Эта встреча далась Антону непросто: мало того, что он целую вечность мялся, прежде чем сказать, что за последние дни в очередной раз нанес вред себе, так еще и пришлось обсуждать собственные эмоции и безуспешно их разъяснять. — А что делать, если я сам себя порой не понимаю? Что мне говорить? Как мне оправдать свои действия? — без остановки крутилось в голове. Да, он каждый раз не справляется со своими чувствами, поэтому выражает их не слезами, не через творчество или спорт, а самым быстрым и надежным для него способом: когда сознание отходит на второй план из-за боли, то душевная тоска забывается, а выраженная хоть на что-то обида или злость оставляет рыхлый, еле заметный осадок… Выслушав его сбивчивую речь, психолог быстро пометил что-то в тетради и задал еще один вопрос, подтекст которого был ясен как день: есть ли риск того, что он случайно или специально закончит свою жизнь? И это выбило Антона из колеи окончательно: он не самоубийца и никогда таким не станет! Даже если в старшей школе его однажды накрыло, после чего он полночи пытался остановить кровь, а в ближайшие дни чувствовал дикую слабость от ее потери, подобного больше не повторится. Теперь Антон понимает, что на серьезный вред не решится: просто не сможет закончить жизнь самостоятельно; тем более что его болевой порог снова стал низким: годы без порезов не прошли даром. Услышав роковой вопрос, Антон еле всплыл на поверхность из водоворота мыслей, горько усмехнулся и тихо проговорил что-то бессвязное о том, что не решится и что нет поводов для беспокойства. Так и была закрыта злосчастная тема… Но вопреки желаниям Шастуна, психолог его в покое не оставил и остаток сеанса чуть ли не щипцами (впрочем, весьма аккуратно, но с ощутимым напором — психолог же) вытягивал из парня его интересы и хобби, которые можно приспособить под новый, более безопасный механизм преодоления. Антон только устало выдохнул, когда наконец сошлись на том, что он будет рисовать, если станет плохо. Плевать, что не умеет и что природа обделила его аккуратностью — пусть попробует хотя бы. На худой конец ему разрешили избивать подушки или остужать руки под холодной водой: тоже отрезвляет, но действовать строго в разумных пределах. Закрыв дверь в надоевший кабинет, Антон облегченно прикрыл глаза и хотел было идти, как увидел на своем родном диване сидящего (впрочем, уже поднимающегося) Арсения. — Пришел все-таки, — усмехнулся парень про себя. — Привет. — Вы задержались, уже мой сеанс начинается, — поморщился Арсений, рассматривая знакомую фигуру у двери. — А ты все-таки пришел, — Антон не сдержался и озвучил засевшую в голове мысль. — Друг заставил, — Арсений скрестил руки, показательно закатив глаза. — Выглядишь замученным до невозможности. Что, опять курить пойдешь? Попов задает вопрос и никак не понимает, зачем спросил о курении напрямую, чуть ли не в лоб: то ли чистосердечно беспокоился, но из-за нервозности выбрал неверный тон, то ли правда стремился оскорбить человека, которого видит в последний раз; если больше не встретимся, какое мне дело? Антон бросил возмущенный взгляд на Арсения — мне и так плохо, а ты тут насмехаешься! — и, не говоря ни слова, быстрым шагом направился к лестнице. — Телефон только не забудь! — с явной насмешкой крикнул Арсений вслед, горячась из-за собственной тревоги. Но, оставшись один, к нему приходит удушающее осознание: он обидел Антона. Не имеет значения, что Арсений просто неудачно пошутил, что ненароком сорвался из-за нервов, что совсем не хотел. Какая разница? Снова он все портит… Наверное, даже лучше, что Арсений — одиночка: обижать попросту некого. — Кроме Сережи, конечно, — усмехнулся он мысленно. — С другой стороны, я пришел сюда, только чтобы ему угодить. Наверное, оно того и не стоило. Арсений вздохнул, оглянулся и посмотрел на лестницу, где скрылся Антон. Интересно, зачем он сюда ходит? Что лечит? — надменно подумал Арсений, пытаясь вернуться в душевное равновесие. — Свою обидчивость что ли? Ну и пусть! Мне-то что. Взяв себя в руки, Арсений постучал в дверь, понимая, что чем быстрее сеанс начнется, тем быстрее он закончится. В его случае это правило было верно: он последний клиент, поэтому задержать его могут без особых проблем. — Здравствуйте, — с трудом натягивая на лицо вежливую улыбку, сказал Арсений. Вот как ему себя вести, если он не планировал здесь больше появляться? — Добрый вечер, — поглядывая на часы на руке, так же приветливо ответил Дмитрий. — Присаживайтесь. После того, как Арсений молчаливо облокотился на кресло, психолог продолжил: — Мне известно, что Вы пришли по настоянию друга, — Позов решил, что начать стоит с отвлеченной, но важной для Арсения темы — с дружбы. — Как Вы относитесь к его просьбе и в принципе к идее терапии? В ответ Арсений недовольно прикрыл глаза — его уже начали заваливать вопросами! — но крепко держал себя в руках. — Я считаю, что не стоило тратить на меня столько денег. Это бессмысленно, тем более что я больше не вернусь. — Вы так в этом уверены? Как-никак, вы снова здесь. — Это было добровольно-принудительно, — усмехнулся Арсений и замолк, не желая ничего пояснять. — Я понимаю. В таком случае давайте поговорим о том, что для Вас значит дружба. В чем она выражается, по Вашему мнению? Арсений не хотел отвечать первое, что придет на ум. Что значит для него Сережа? Почему его Арсений называет другом, а остальных людей — нет? Почему он не проигнорировал сообщения Серого и не остался дома, хотя имел полное право так сделать? Означает ли его поведение доверие к Сереже или нежелание ссориться? — И то и другое, — нехотя осознал Арсений. — Доверие и взаимопомощь, наверное, — пожимает плечами Попов. — И искренность. — Хорошо, — кивает Дмитрий. — Вы упомянули взаимопомощь и были совершенно правы. Но как Вы думаете, что главнее для человека: помогать самому или чувствовать, что помогут ему? Арсений прищуривает глаза и осторожно отвечает, не прерывая зрительного контакта: — Одно неизменно приводит к другому, разве не так? Если человек тебе помог, вы становитесь ближе и ты тоже готов его выручить, — рассуждает Арсений, медленно подбирая слова. — Если ты помог человеку, то в сложной ситуации будешь подсознательно полагаться и на него. — Я Вас понял, — говорит Дмитрий, надеясь на конкретизацию, но так ее и не получает. — На прошлом сеансе Вы упоминали, что иногда собираетесь с друзьями. Значит, взаимопомощь — неотъемлемая часть вашей дружбы? — спрашивает психолог, стремясь узнать, по каким принципам Арсений строит взаимоотношения с людьми, как ведет себя при повседневном общении. — Сможете назвать ситуацию, когда Вы помогали друзьям или они — Вам? Вопрос со словом «друзья» заставил Арсения впасть в мимолетный ступор. Аукнулось, черт возьми… — Когда я достал для них билеты на пьесу «Без вины виноватые», — чуть запнувшись, говорит Попов, на ходу придумывая ничем не примечательную для актера ситуацию. — И зачем Вам это? — он презрительно поднимает вверх правую бровь. — Тоже хотите сходить в театр? — усмехается Попов, внутренне обороняясь от надоедливых, слишком личных вопросах. — Чтобы больше узнать о Вас. Доверие всегда было и будет основой терапии. Даже если Вы больше не придете, — добавляет Позов и, не позволяя Арсению сказать ни слова, продолжает. — Что значит для Вас человек, который попросил сюда прийти? Вы близкие друзья? — Так и есть, — спокойно говорит Арсений чуть погодя. Повисает давящая тишина, которую Арсений решает не нарушать: зачем? — Я не обязываю Вас говорить. Но помните, что Вы могли бы провести этот час с пользой, а не закрываться, как сейчас. Почему Вы чувствуете неприязнь к психотерапии? — Потому что сам справлюсь, — Дмитрий сразу отмечает эту установку у себя в голове; почему тогда он ассоциирует дружбу со взаимопомощью? — Вы незнакомый мне человек, мы даже не родственники. Почему я должен Вам доверять? — Потому что я хочу Вам помочь, — от чистого сердца говорит Позов. — Я чувствую, что Вам тяжело открыться. Может быть, Вы пережили некий негативный опыт, который мешает Вам довериться? Арсений следит за спокойной мимикой психолога и никак не может придумать, что ответить на размытую формулировку собеседника. Нет, не в пережитом дело — в том, что Арсений не хочет быть честным и не видит в честности смысла, по крайней мере сейчас. — Не знаю, — пожимает плечами Арсений. — У меня все в порядке, — отвечает он, избегая привычное «все хорошо». Остаток сеанса утомил обоих: Арсений не видел смысла добросовестно отвечать на вопросы, поэтому либо говорил обобщенно, либо не отвечал совсем; последние минуты они провели в полной тишине. — Осталось отсидеть еще немного, — думал Попов, поглядывая на часы и избегая настойчивые взгляды Дмитрия Темуровича. Ожидая ответа на очередной вопрос, психолог тоже задумался: как много значит желание работать над собой! Поразительно, что даже за первый сеанс Антон понял куда больше, чем Арсений: он осознал, кем станет, когда справится с проблемами. Вполне возможно, что Арсений тоже хочет измениться, только сам еще не знает об этом… Когда минутная стрелка часов завершила оборот, Арсений тотчас встал, взял в руки пальто и, сказав тихое, но уверенное «Всего доброго», вышел из кабинета, так и не надев верхнюю одежду. После того, как «до свидания» Дмитрия было встречено закрытием двери, психолог лишь разочарованно покачал головой, закрыл и убрал в шкаф тетрадь, подписанную буквами «АП», и принялся собирать свои вещи. Позов искренне надеется увидеть Арсения еще раз, но отчетливо понимает: установить доверие, так необходимое для терапии, не получилось. Неужели Попов боится сказать что-то лишнее, о чем говорить не хочет, и потому держит дистанцию? Он не привык говорить о своих проблемах честно, напрямую?

***

Доехав до долгожданного подъезда съемной квартиры, первым делом Антон заварил чай. Опьяненный согревающим напитком, он выполнит работу на день-другой вперед, лишь бы избежать хаоса, не дававшего ни минуты покоя: так хотя бы напишет новую статью об очередном мероприятии, а не будет мучиться из-за противоречивых мыслей, советов психолога и собственных переживаний; как-никак, он решил сбежать куда подальше и от Позова, и от нового знакомого — первого за последний год после переезда. Проснувшись в обед, Антон совершенно не понимал, куда себя деть: от работы начинало тошнить, глаза болели от яркого солнечного света, а вера в себя и счастливое, желанное будущее угасали. Казалось, ему никогда не станет спокойней на душе: попросту не хватит ни сил, ни причин радоваться. — Наверное, мне уже ничего не поможет, — Шастун по привычке нашел ненавистные, но одновременно с этим спасительные лезвия, намеренно спрятанные поглубже в недрах шкафа. Провел по коже раз, другой, третий… Перечеркнул нанесенные линии, на мгновенье погружаясь в упоительный туман, а затем ощущая привычную острую боль и бордовые дорожки крови, стекающие на пыльный пол. Опомнившись от глупого срыва, Антон был готов биться головой о стену: может, ему ничего уже не поможет, но нужно хотя бы попытаться! Нет же, он сдался на первый день после того, как договорился проживать эмоции как угодно, но не с помощью устоявшегося механизма. Может, рассказать Паше?.. Или и дальше молчать, притворяясь счастливой версией себя? Нет, разочаровать лучшего друга он не в силах: ужасная благодарность человеку, вытянувшему тебя из болота, — прыгнуть туда снова, да еще и с разбегу. С другой стороны, Антон погрузился в трясину еще год назад, а сейчас снова не может выбраться самостоятельно. Но как бы плохо ему ни было, просить помощи казалось жалким, неуважительным. — Если потону, мир даже лучше станет, — горько смеясь, заключил Антон и снова принялся печатать статьи, иногда морщась от боли в забинтованном запястье.

***

Завтра волнительный для театра день: вечером состоится первый показ «Вишневого сада», над которым актерский состав и режиссер работали с начала осени. Арсений волнуется, но непременно жаждет испытать себя в новой значительной роли — Петра Трофимова, вечного студента и мечтателя. Однако он знает, что среди 780 человек будет и Сережа, взявший билет в первых рядах — воодушевляющий поступок; осознание, что в огромном зале сидит лучший друг и поддерживает тебя пусть бессловесно, но всей своей волей, неизменно согревает душу. Утро, как и всегда, начинается с пробежки и петляющего маршрута по любимому парку. Дождя нет, а в лицо светит слабый свет мартовского солнца. Арсений почему-то уверен, что погода улучшилась специально для него, чтобы поздравить: сегодня его день рождения. — Как быстро прошел последний год… — думает он с улыбкой. Прошлой весной казалось, что рухнувший мир уже никогда не восстановится, что после разрыва Арсений навечно останется один. Но жизнь снова стала предсказуемой, а выходные стал скрашивать Сережа, твердо вознамерившийся не бросать новоиспеченного знакомого. Полностью оправившись от травм, Попов решил сменить коллектив и работать на новом месте, чтобы лишний раз не видеть прежних знакомых и не вспоминать прошлое — какой в этом смысл? Сначала ему, как интроверту, было непросто запомнить людей и ужиться с ними, но Арсений справился: в первые дни он молчаливо наблюдал за окружением, потом наладил с коллегами какое-никакое общение, а затем всецело отдался искусству, не обращая внимания ни на непривычные декорации, ни на долгие часы заучивания слов. Прослыв одиночкой, Арсений чувствовал себя свободно, да и больше одного близкого человека ему ни за что не потянуть: обеспокоенного Сережи и так хватало с головой. Но почему Серый решил помочь? Они были незнакомы, и Арсений даже его фамилию — Матвиенко — никак не мог запомнить и потому писал через две «е». Но Сережа, одержав победу в суде, продолжал надоедливо спрашивать о самочувствии и даже сумел напроситься на встречу. Конечно, познакомившись с Матвиенко как с человеком, а не как с профессионалом своего дела, Арсений тоже стал проявлять инициативу в общении, но самые первые побуждения Сережи он так и не выяснил. — Но ничего, — думает Арсений, — когда-нибудь я обязательно спрошу, чем я такой особенный, что Серый настолько прицепился со своей дружбой. Будучи в долгу у человека, ты неосознанно стараешься ему помочь — Арсений знает по себе. Хотя никакие бесплатные билеты на дорогой спектакль не могли выразить благодарность Попова за поддержку и помощь, Сережа никогда не просил о соразмерных услугах — только переводил тему, если разговор случайно затрагивал события прошлой весны: чувствовал, что Арсений не выдержит ни одного упоминания. Так и продолжали дружить, помогая кто чем сможет, и разговаривать о каждой мелочи: о людях, о театре, об адвокатских делах, о долгожданном отпуске, о книгах, о собственных эмоциях… — Вот и сегодня Сережа придет, нет, уже пришел поддержать меня, — размышляет Арсений, одеваясь в черный сценический костюм. — И я справлюсь, я оправдаю ожидания каждого человека в зале, — победно улыбается Попов, расправляя плечи. Выступать Арсений обожал всеми фибрами души: только на сцене он мог показать свою суть — выкладываясь на максимум и вживаясь в роль, он проживал не только чужие эмоции, но и собственные, яро подавляемые в повседневной жизни. Еще немного, и Арсений выйдет на сцену, чтобы поделиться со зрителями не только сюжетом пьесы, но и самим собой; повторив заученный текст, он наконец-то выдыхает и шагает вперед, навстречу публике.

***

Только утром перед спектаклем Антон вспомнил, что на вечер куплен билет в театр — странно, что успел об этом забыть. Впрочем, начало дня прошло без изменений: кофе на завтрак, очередные статьи и поглощающее чувство одиночества, которое не смогли развеять даже сообщения от Паши. Но вечером Антон заставил себя подняться с кровати, прилично одеться и пойти в сторону метро, все время повторяя: — Ты же хотел разнообразить жизнь, значит, действуй! Эти слова звучали как упрек к своим будням и извечному чувству пустоты, загонявшему его в глупые рамки съемной квартиры. И вот, вырвавшись из этих самых стен, Антон шагает к метро: сначала мимо хрущевок, а потом мимо монументального Дома Советов. Когда-то планировали, что он станет центром города, но теперь, в 21-м веке, вокруг красуются унылые жилые дома, в которых нет даже лифтов. Проехав добрую часть пути на метро и добравшись до нужного здания, Антон заходит внутрь. Поднявшись по лестнице, наконец садится на купленное место в первом ряду бельэтажа — не самое дорогое, но дающее неплохой обзор с высоты. Звенит второй звонок, затем — третий; как только свет плавно затух, занавес медленно отъезжает в стороны, являя за собой сцену. Постепенно Антон «втянулся» в события спектакля и запомнил основных героев. Но он неизменно ожидает выхода Арсения: хочется увидеть, как тот покажет себя зрителям. Наконец на сцене появляется Трофимов и, наблюдая за подружками-героинями, произносит: «Солнышко мое! Весна моя!» Да, это точно Арсений. Арсений со своими темными-темными волосами, крепкой фигурой и уверенной поступью. Но его голос и манеры изменились: стали театральными, совершенно чужими, но живыми как никогда. Антон только смеется этой мысли: — Вижу его третий раз в жизни, но уже рассуждаю… Прервав разрозненный поток идей, Антон обратил все свое внимание на актеров. И все-таки странно наблюдать за человеком на сцене! Как он преображается, показывая себя с новой стороны, как меняется его голос! Наступает антракт, но в сознании Антона до сих пор застыли произнесенные Трофимовым слова: «Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом.» Все равно, что они говорятся в контексте крепостного права и новых преобразований в России, все равно… Антону кажется, что только неподъемными усилиями, необъятными стараниями можно спастись от прошлого; что начать новую жизнь непросто, но необходимо; что нужно идти вперед, не оглядываясь назад. Почему же он перестал бороться, когда снова принялся за старое? Почему перестал бороться Арсений, хотя и ассоциировал реплику с самим собой? Зачем не стремился к переменам, а словно закрылся в себе, не желая двигаться дальше? Неужели он не сможет проститься с прошлым и навсегда останется одиноким? Хотя актер и вкладывает в слова Трофимова больше смысла, чем переживание о судьбе России, он уже не верит, что сможет прийти к освобождению, что сможет стать открытым и доверчивым, каким, наверное, не был никогда. Но он по-прежнему хочет видеть, слышать, чувствовать людей, подпускать их близко к себе, а не просто наблюдать! Однако не может, как ни старается… Выступление пролетело незаметно — вот актеры вышли на сцену в последний раз, чтобы получить заслуженные аплодисменты. На мгновенье Антону показалось, что он хлопает Трофимову громче всех остальных зрителей.

***

— Подумать только: в последнюю встречу я почему-то разозлился и презрительно ушел в закат, а сегодня на спектакле только и делал, что смотрел на Трофимова, — по пути домой Антон сталкивается с чувством вины. — Кажется, он тогда сказал что-то о моей усталости и спросил, пойду ли я снова курить. Глупо было обижаться на чужое беспокойство, — корит себя парень. — Дожили, обо мне побеспокоился даже человек, сам посещающий психолога… Честно говоря, Антон надеется увидеть Арсения снова: хотя бы извиниться сможет. Но вдруг он больше не придет? Сам же говорил, что его «друг заставил». — Как и меня, получается, — грустно улыбается Антон. Вернувшись домой, парень все-таки пришел к решению: если увидит Арсения еще раз, попробует завести разговор и извиниться. Как бы то ни было, Антон не был плохим человеком, хотя порой и сомневался в этом. Но он никогда не мог позволить себе грубить без причины; даже если такое случалось, он каждый раз извинялся. Почему теперь не пойти навстречу?