Когда дождь утихнет

Антон и сам не понял, зачем лишний раз перешел дорогу и сделал «крюк»: может быть, чтобы избежать неловкого молчания и остаться наедине с собой. Вот он наконец садится на поезд синей ветки и снова погружается в размышления. Интересный этот Арсений: выбежал из кабинета как ужаленный и заметно намекнул, что больше не вернется. Но почему его «до свидания» больше походило на обещание, нежели на прощание? Может, Антону почудилось? «Почему меня в принципе колышет, что он сказал?» — подумал парень и принялся массировать уставшие виски, когда в глазах резко потемнело. Перед ним, в конце концов, стояла задача поважнее — то самое «домашнее задание» от Дмитрия Темуровича: следить за собой и хотя бы постараться не наносить себе явные повреждения. Но Антон четко осознает: весомая часть души по-прежнему считает, что стравливать каждую эмоцию на собственное тело легче. Удобнее даже. После переезда из Воронежа прошлой зимой он так и не обрел новых знакомых. И с каждым днем чувство одиночества все возрастало и возрастало, даже несмотря на редкие, но вполне регулярные встречи с давним знакомым Пашей, который и помог ему перебраться в город мечты. Говоря начистоту, Антон уже много раз пожалел, что бросил свою девушку ради переезда: Ира, конечно, никогда не являлась любовью всей его жизни, но всегда была рядом и поддерживала… Быть может, ему не хватает простой близости, и даже не физической — душевной, хотя от первой он бы определенно не отказался. Разумеется, требовать что-то от Паши было бы наглостью: из-за разницы в возрасте у них так и не получилось стать закадычными друзьями, хотя взгляды и настрой на жизнь у них были почти идентичны. Как бы сказал Пушкин, они оба «и жить торопятся, и чувствовать спешат». Именно из-за его открытого от природы характера Антона в свое время знал чуть ли не весь Воронежский университет: участвовал в КВН, не пропускал ни одной вечеринки, а на парах почти из штанов выпрыгивал от интереса. Неужели он вот-вот превратится в затворника, в совершенно другого человека? После смерти бабушки и, соответственно, недолгого путешествия в Воронеж дни окончательно стали унылыми и однообразными. Тогда Антон стал находить упоение в работе: писать очередные статьи денно и нощно, перебирать и анализировать тонны информации, собирая из нее читаемый текст. Звучит внушительно, но это неправда: он работает журналистом (хотя с недавнего времени и главным!) на одинокий новостной паблик Санкт-Петербурга. Хотя по образованию Антон изучал криминальную сферу, что ему нередко помогает, в основном он дает отчеты о мероприятиях и погоде, иногда — об авариях или пьяных драках. Почему бы и нет? Платят прилично, а снимать квартиру в центре Северной столицы в какие-то двадцать семь лет — уже определение финансового успеха. Но миролюбивая жизнь Антона однозначно изменила свой ход, как только на одной из их встреч Паша аккуратно порекомендовал ему сходить к психологу, дабы «разгрести проблемы прошлого и настоящего и встать на путь истинный». Невероятно, но он попал прямо в точку, даже не подозревая, что, вдобавок к другим трудностям, парень снова позволил себе то, чего не случалось со времён школы, — прибег к помощи острых лезвий. И не раз — Шастун еще с зимы возобновил разрушительную привычку, но исправиться и бросить ее не сумел. Однако, услышав чистосердечные наставления друга на той самой гулянке, он искренне, по-настоящему захотел измениться! Захотел снова стать ярким и общительным, каким был три года назад — стать самим собой. После первого сеанса он ощущал себя потерянно, но в то же время чувствовал некую рассеянную радость: из-за встреч с Дмитрием Темуровичем он хотя бы не будет путаться в днях недели, которые обычно сливались в бессвязный, бесконечный комок рутины. Но вернувшись домой, Антон по привычке открыл ноутбук, взял в руки чашку чая и решил во чтобы то ни стало дописать последнюю на сегодня заметку — об открытии очередной выставки. Пока Антон на другом берегу Невы пил любимый чай, напрягая глаза компьютерным светом, за спутанной сетью каналов и улиц Арсений впервые за несколько месяцев решил устроить пробежку вечером. Да, зимой он тоже бегал, но всегда утром или днем: после спектаклей сил не оставалось никаких, а по окончании редких, но изматывающих репетиций его хватало только на «покушать, полюбоваться видом из окна и упасть в долгожданную кровать»; в любом случае, Арсений привык не заниматься спортом вечером, несмотря на то что когда-то он и делал противоположное. Но, как считал Арсений, именно график работы превратил его из «совы» в неуверенного «голубя», разрывающегося между утром и ночью. Но сейчас, заметив, что дождь чудом закончился, мужчина облачился в любимый осенне-весенний спортивный прикид и отправился навстречу Малоохтинскому парку, расположенному вблизи от его дома, попутно раздумывая обо всем и всех. Например, о странных наставлениях Дмитрия Темуровича в конце сеанса: разве его образ жизни можно описать словом «девиантный», что его так необходимо перестроить? Арсений так не думает и менять точно ничего не собирается — зачем? Да и с какой стати режиссер решил, что он не справится с главной ролью без посторонней помощи? Начало съемок даже не приблизилось, а в Арсении уже не уверены. — Прекрасно! Невероятно! Значит, начальство упрямо считает его неустойчивым, а коллеги это самое «слабодушие» подтвердили? Вот и еще один повод не общаться с людьми. Ни с кем, кроме Сережи. Между тем, на парк, да и на весь Петербург, давно спустились тени, неотступно покрывая небо и ужасающе чернея. — Похоже на тот день, — горько усмехнулся Арсений, глядя вверх. — Та же слякоть, то же небо, только время не такое позднее…

***

Антон проснулся рано, когда весь город спешил и собирался по своим делам, когда двери квартир в спешке распахивались и закрывались на ключ, когда метро набито под завязку. Антон поморщился, вспоминая свой неясный сон: Дмитрий Темурович со своими указаниями, собственная сконфуженность и попытки им следовать; помнится, что, опираясь на вчерашние советы психолога, во сне он пошел на выставку картин в Русском музее, о которой усиленно строчил вечером. Антон ясно помнит, что долго стоял перед автопортретом художника, что с увлечением рассматривал расписной потолок… Наверное, теперь он обязан взять туда билеты и пойти с Пашей! А если посетить еще какое-то мероприятие? Может, спектакль? Даже если в одиночестве — ничего, хотя бы из дома выберусь. Вспоминая все посещенные в городе представления, на которых он раньше бывал едва ли не пару раз в месяц, Антон выбирает театр имени Ленсовета и смотрит афишу. Он пойдет один, поэтому дата не имеет никакого значения — на вечер начальство без разговоров его отпустит. Вишневый сад, может быть? Антон читал эту пьесу в школьное время, и ему до сих пор кажется, что мир держится на одной только душевности; на той теплоте, какой делились персонажи друг с другом, говоря о саде. Как так получилось, что тема пьесы — уходящее время и прощание с прошлым, но впечатления после чтения исключительно успокаивающие, вдохновляющие? Антон лежит на кровати, смотря на виснущий телефон. Вставать за ноутбуком не хочется — лучше уж подождать. Наконец сайт «приходит в себя» и проматывается до упора вниз; но когда глаза почти сразу цепляются за знакомое имя, парень остолбенело зависает на секунду и снова перечитывает надпись «Арсений Попов». Антон автоматически нажимает на нее, с замиранием сердца открывая профиль актера, и тут же видит знакомое лицо. Серьезно? Ты ли это, знакомый незнакомец Арсений?.. Надо же, и глаза голубые, а не серые, как мне запомнилось. Не задумываясь, Антон берет билет на вечер пятницы, через девять дней, и, все еще в сонном оцепенении, идет на кухню варганить себе завтрак, попутно списываясь с Пашей, пока имя «Арсений» то всплывает в мыслях, то бесследно растворяется в памяти.

***

В субботу Арсений встречается с Сережей на площади Восстания, и они решают сначала пройтись по Лиговскому проспекту, а затем идти параллельно Невскому: на главной улице слишком много людей, машин и шума. Серый, как обычно, рассказывает о своих адвокатских делах — о том, с каким трудом он отстоял позицию разведенной женщины при делении имущества; слушая друга, Арсений в который раз убеждается в его честности и искреннем старании помогать людям. На самом деле, Попов очень ценил искренность как качество. Может, потому что сам не привык ее проявлять, а может, потому что редко встречал подобное прямодушие. Но Сережа, хотя и был слишком эмоциональным, иногда — обидчивым или грубым, всегда был искренен в своих словах и поступках; именно эту черту Арсений уважал, как ничто другое. — А что у тебя нового, Арс? Как спектакли? Ты еще жаловался недавно по телефону, что тебя «к мозгоправу» отправили. Как все прошло? Арсений только улыбается, на мгновенье теряясь в заданных вопросах: — Если о спектаклях, то наконец-то мы заканчиваем репетировать «Вишневый сад», и через неделю уже будем выступать, — отчего-то мечтательно говорит он. — А насчет «мозгоправа» посложнее: из хорошего только то, что я немного пообщался с другим клиентом, он тоже в первый раз приходил, — Попов решает начать с положительных новостей. — Антон, кажется, кудрявый такой и моложе меня. Еще и курить после сеанса пошел. — За всю нашу дружбу я впервые слышу, что ты познакомился с кем-то, — поднимает брови Сережа. — Где настоящий Арс и куда ты его дел? Признавайся, клон! — смеется он. — А что? Я вполне серьезен. Попов тоже ухмыляется, похлопывая Серого по плечу. Это странно для лучших друзей, но знакомы они только год. Хотя, наверное, если сравнить Арсения за последние двенадцать месяцев и за предыдущие почти тридцать пять лет, то сложно поверить, что его версии — не отчаявшиеся братья-близнецы, а один и тот же человек. Не в обиду Сереже, разумеется: еще в начале их знакомства они прошли и огонь, и воду. Значит, впереди их ждут еще и медные трубы? Или они тоже позади? Арсений возвращается в реальность из пучины мыслей и продолжает говорить, пожимая плечами: — Так получилось. Но человек он приятный, и я хотя бы успокоился во время разговора с ним. Просто этот психолог, Дмитрий Темурович, в определенный момент переключился на меня и стал говорить, что мне тоже терапия нужна! Вот я и взбесился, к тому же дверью хлопнул, — немного обиженно добавляет Арсений. Да нормальный я! Ну и что, что часто один — зато больше всего времени провожу в самом приятном обществе — в обществе самого себя. — Несладко тебе пришлось, — хмыкнул Сережа. — Так как его зовут? Дмитрий Темурович? А отчество пишется через «е»? Просто был случай зимой, месяца три назад, что на заседании понадобилась экспертиза психолога, и его звали Позов Дмитрий Темурович. Я запомнил, потому что фамилия на твою похожа, а отчество само по себе странное. Пока Сережа припоминает недавнее дело, глаза Арсения расширяются от удивления. Серьезно? Он, мало того, что работает с криминальными случаями, так еще и знаком с Сережей?.. Но Попов с трудом берет себя в руки и уже вслух подтверждает: — Тот самый, получается… Дмитрий Темурович Позов, в очках и с карими глазами. — Невероятно, — произносит Сережа, после чего они оба выдерживают паузу. — Я сам его в интернете среди специалистов нашел и привлек к делу. И в общении, и на суде он действовал очень профессионально. — А что за дело было? — удивленно спрашивает Арсений, желая знать больше. — Тоже развод, — горько усмехается Сережа, — но с присутствием домашнего насилия. У них был ребенок, маленькая девочка лет пяти. Но проводить беседу с ребенком и давать заключение о его состоянии может только квалифицированный психолог, поэтому я и пригласил Дмитрия Темуровича. Арсений только кивает. Неужели так много семей от этого страдают? Ладно в девяностых, когда я был ребенком: тогда домашнее насилие было почти на каждом шагу — но в современное время… Ужасно! — Бить жену или детей непростительно, бесчеловечно! — тихо, но эмоционально говорит он. — Даже представить тяжело, что ты каждый день работаешь с такими случаями. Сережа грустно улыбается, но чувствует, что еще сказал не все: — Я помогаю этим людям. И я рад, что у меня есть такая возможность. Серый на секунду прерывается и с сомнением добавляет: — Твоя ситуация была не лучше, помнишь? Арсений невольно содрогается и снова кивает, пытаясь отогнать непрошеные воспоминания. Но он знает наверняка — Сережа прав. — Арсений. Послушай меня сейчас, хорошо? — выдыхает Серый, ловя взгляд друга. — Ты… не пойми неправильно. Но если такой психолог, как Дмитрий Темурович порекомендовал тебе терапию, он сделал это не зря. Он не бросает слов на ветер, — в ушах Арсения звенит, а его глаза стекленеют. — Ты иногда мне рассказывал о своем студенчестве, о первых спектаклях, о том, что в свое время был «главным ловеласом». Я знаю, что раньше ты считал коллег своими друзьями, знаю о том, что ты был в отношениях год назад, еще до нашего знакомства. Но теперь ты как будто заперся в своем сознании и общаешься только со мной. Спасибо тебе уже за это, — на мгновение останавливается Сережа, кладя руку на плечо Арсения. — Конечно, с твоих же слов, ты всегда был интровертом. Но тогда ты контактировал с людьми, доверял им и, я уверен, когда-то не пропускал ни одной вечеринки. Откуда иначе все твои рассказы о том, «как вы с друзьями забрались в университетский подвал» или «как ты отвлекал профессора, чтобы дать кому-то там списать на экзамене»? Тебе нужны люди, но теперь ты никого не можешь подпустить близко, даже меня… Поэтому, пожалуйста, поразмышляй над тем, чтобы прийти еще раз, — аккуратно говорит Сережа, боясь преступить грань просьбы. — Заодно с Антоном познакомишься, — тихо добавляет он. Арсений продолжает идти, но вместо зданий разглядывает грязные серые плиты под ногами, всеми силами избегая смотреть на друга. Но, как бы он ни пытался отрицать сказанное, опровергнуть ни один из доводов не выходит. Поэтому Арсений, будто бы в режиме «замри», продолжает ступать ногами по лужам, бессознательно ограждаясь от чужого голоса. Но долго притворяться не получается, потому что через несколько шагов Сережа его останавливает и резко поворачивает к себе. Странно, что Арсений выше своего друга, но сейчас ощущает противоположное, пока принужденно смотрит на него своими ярко-голубыми из-за солнечного света глазами. — Арсений, — уверенно начинает Сережа. — Я не считаю, что ты сумасшедший, я никогда так не считал. Но тебе нужна помощь. Даже если ты этого не признаёшь, тебе нужна помощь. Попов хочет что-то произнести, но его категорично прерывают: — Я запишу тебя к Дмитрию Темуровичу сам, и ты пойдешь на следующий сеанс. Никаких отговорок и возражений, — строго решает Сережа. Арсений, как только чужая хватка ослабевает, мигом отворачивается, пока его настигает целая палитра эмоций: разочарование, обида и неуверенность. Но в глубине души он чувствует и другое: надежду. Надежду на прекращение одинокого хаоса, на собственное будущее, на освобождение… Однако признать собственных желаний он не может, поэтому внезапно, даже не прощаясь, пускается бежать к Казанскому собору, пока в голове вертится одно только слово — «подумать». Сережа не догоняет Арсения, а только смотрит ему вслед и покачивает головой. Пусть бежит, куда захочет: от самого себя все равно не убежит. Арсений останавливается, переводя дыхание, и выбирается на Невский проспект, стараясь затеряться в толпе. Быстрыми шагами он доходит до конца улицы и, поглощенный мыслями, выходит на середину Дворцового моста. Наконец оказавшись в одиночестве, мужчина слушает вой ветра в ушах и рассматривает темно-серую гладь Невы, все еще замерзшую у берегов. Арсений усмехается, запоздало понимая, что он только что убежал от Сережи, даже не попрощавшись. Хотя, может быть, он прав… Как и Антон со своим тихим «не зря». Но признаваться другим в собственной слабости всегда мучительно — легче ее отрицать, показывая окружающим идеальный образ себя. Арсений так делал с детства: в трудные времена наряжался в улыбчивые маски и изо всех сил старался соответствовать надуманному образу. Жаль, что сквозь прорези глаз по-прежнему можно увидеть его душу…

***

Утром в воскресенье Антон вместе с Пашей отправляется на выставку картин Карла Брюллова. Они приходят к открытию музея, иначе друзья бы гарантированно задохнулись в толпе посетителей. Рассматривая «Всадницу», «Последний день Помпеи» во всю стену зала, «Итальянский полдень» и другие, менее известные картины художника, Антон никак не может отделаться от мысли: на большинстве портретов глаза выглядят пусто и безразлично; лишь на некоторых картинах взгляд был пронзительный и живой. Но все остальное на полотнах: фигуры, платья и лица — каждый мазок лежал безупречно, восхищая своей поразительной точностью. Неужели художник устал от заказов и старался «поймать» суть человека, только если считал того достаточно интересным? Вдоволь нагулявшись по всему корпусу музея, друзья побрели до любимого кафе, пока их темы разговора все дальше и дальше отдалялись от картин. — Как сеанс у психолога прошел? — наконец спрашивает Паша. Он не мог не поинтересоваться: в конце концов, сам же и убедил друга записаться. Антон только пожимает плечами и коротко бросает: — Ничего так. Но, по его словам, впереди еще долгий путь. В ответ Паша осторожно кивает и сразу меняет тему разговора, внутренне проклиная свое любопытство. На самом деле, их странная, почти невозможная история дружбы началась тогда, когда Антон учился в школе. Шастун и сейчас помнит, как в десятом классе к ним пришел новый, молодой учитель — преподаватель русского и литературы Павел Воля, а для учеников — Павел Алексеевич. Будучи ранимым подростком, Антон уже в шестнадцать приобрел пагубную привычку курить, а затем еще одну — куда более болезненную и разрушающую. Конечно, он никому не показывал порезы — сначала до ужаса боялся разоблачения и калечил себя только там, где никто не увидит, но позже окончательно закрыл глаза на последствия и стал повреждать руки, неловко скрывая проблемы за десятком браслетов. Но Паша, несмотря на старания ученика, заметил. Странно, что это был он, а не родители или те же друзья, с которыми Антон каждый день гулял после учебы и вместе списывал на контрольных. Тогда «Павел Алексеевич» оставил его после последнего урока и постарался помочь, как смог: старался дойти до сути и причин, а не обвинял напуганного Антона. Позже такие беседы повторялись не раз, чем ученик сначала был до ужаса недоволен, но за что потом множество раз искренне благодарил. Что бы с ним было, утони он в пучине ненависти к себе еще в школе? Закончил бы он свою жизнь прыжком с моста или все-таки нашел силы бороться и восстанавливаться? Даже сам Антон не уверен. И теперь, когда разница в возрасте не чувствуется так ярко, Антон с Пашей стали если не друзьями, то по крайней мере закадычными знакомыми. Конечно, Паша до сих пор волнуется за его состояние, до сих пор беспокоится и до сих пор бескорыстно помогает своими незаменимыми советами. Как иначе? Но, как и поступают настоящие друзья, он не устраивает допросы и не навязывает собственное мнение — он всегда честен, но аккуратен в словах. — Сам расскажет, если того захочет, — подумал Паша и продолжил рассказывать об очередных выходках класса. Серьезно, вот как они додумались напиться прямо в школе, а потом попасться на глаза завучу? Гимназисты хоть куда, нечего сказать.

***

«Я записал тебя на еще один сеанс, снова во вторник в 18 часов, отказы не принимаются.» «Как минимум потому, что я за это уже заплатил». Арсений остолбенело перечитывает сообщение от Сережи, а его усталость после репетиции мгновенно пропадает. Обреченно вздохнув, он решает, что ответит как-нибудь потом. Арсений на автомате прощается с коллегами тихим «до завтра» и выходит на улицу. Так это была не шутка? Матвиенко силой потащит его к психологу, лишь бы он хоть с кем-то общался? — Великолепно, — вздыхает Арсений. Хотя монолог товарища был серьезным от начала и до конца, он всеми силами старался отгородиться от разговора и жить по-прежнему. Говорил же не раз, что все в порядке!