Заманчивое предложение

      В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было, сука, педагогический.       Я, знаете, считаю себя человеком широких взглядов, широченных бы сказал, и вот, проведя несколько лет в рабстве системы образования, полностью удостоверился в том, что пидор — это не оскорбление, это как дёготь в ложке мёда — вроде глупец оскорбить пытается, а вроде бы и факты изрекает — суть то, в любом случае, в любви к мужикам и их достоинству, это дела не меняет. Дело меняет Елагин, которого не иначе как пидорасом назвать не получается.       То был третий год моей звёздной карьеры мастера по пестикам и тычинкам и второй год классного руководства — тот самый момент, когда человеческие детёныши привыкают к новому тирану в своей тяжкой жизни и не пытаются произвести на тебя впечатление — неважно плохое или хорошее. День был замечательный, солнышко светило, между уроками всплыло окно длиною в два часа, а чай из столовки за 10 рублей был вкусен как никогда.       Хорошо звучит? Мне тоже нравится. И энергетическому упырю справа от меня это тоже, мать твою за ногу, нравится.       Сидит такой, весь в своём деловом одеянии, как из мюзикла про 70-е вышел, на полуразрушенной скамейке опустевшего школьного двора, да ножкой виляет, довольно свой мерзкий кофий попивая. Я, бывает, двинусь в сторону, подальше, чтобы социальную дистанцию сохранить, а он за мной движется, — почему? — да потому что ветер дует, холодно ему в рубахе синтетической в +15 на улице сидеть, понимаешь ли, а от меня тепло исходит. Всё жду, когда он ночью ко мне в комнату заявится, мол «Славик, ахтунг, одеяло не одеялится, а кровать не кроватится, всё левое полупопие отлежал, двигайся, с тобой лягу» — и это я случайные слова из его лексикона только перебрал.       Посидели, помолчали — удивительно, иногда Елагин отлично притворяется немым, — и разошлись каждый в свой корпус.       Казалось, день прожит, худшее позади, да только вот молва интересная прошлась по нашей обители знаний часом спустя и, в конечном итоге, дошла до меня. Я, по правде сказать, неладное заподозрил ещё когда поймал на себе пару десятков заинтересованных взглядов, брошенных украдкой школьницами прямо в разгаре моей увлекательной лекции про млекопитающих. Какая наглость! — А почему это правильно говорить орангутан, вместо прижившегося «орангутанг» нам, я полагаю, расскажет Лизонька, не так ли? — Лизонька не потому что я дед-маразматик и занимаюсь травлей детей, а потому что из всей окружающей меня команды пубертатников только их староста могла по полкам мне разложить что да как там обстояло. С манипуляциями? Конечно да, я учитель в первую очередь. — Из-за того, что на латинском у этих слов разный перевод? — В точку! Только не на латинском, а на малайском, сам дивлюсь с чего они так резко любимый научный язык сменили, но суть одна. — учебник биологии для десятого класса отправляется на край рабочего стола, а я, драматично заткнувшись, падаю на свой родной уютный стул, который тут же привычно скрипит под тяжестью моего тела. — А теперь господа орангутаны захотят поведать в чем причина такого усиленного внимания к моей персоне, или мы дружно начнём изучать латинские названия млекопитающих для контрольной?       Под протяжное «не-е-е-ет», доносящееся даже с самых задних парт, удовлетворённо улыбаюсь и в ожидании предстоящих объяснений утыкаюсь в записную книжку, всем своим видом демонстрируя, что уши мои готовы услышать всё. — Вячеслав Романович, — не стоило и долго ждать. После короткого «внимаю», сразу несколько ребяток с первых парт переглянулись и, отправив на растерзание самого смелого из них — Димасика, — притаились. — а вы случаем не знаете, Евгений Николаевич женат? — Евгений Николаевич? — Евгений Николаевич! — подтверждает орава моих подкидных детей и вновь замолкает в ожидании ответов. — Значит, Евгений Николаевич, — откидываюсь на спинку стула и вижу, что класс слушает меня с такой внимательностью, с какой ни один урок мой не слушали. Хороший момент, чтобы пустить скупую биологическую слезу, драматично расплакаться и сбежать, оставив без ответа, но вторым моим хобби после валяния дурака было выведение из себя Елагина, бывшего по батюшке с матушкой не иначе как Евгением Николаевичем. — а вы с какой целью интересуетесь? Молодой, перспективный учитель, — с шилом в жопе, вечно теряющий свои очки, но ссыкующий купить линзы, да. — внешностью не обделённый, — да и умом наверное, когда под дурака не косит специально, подстать мне. — но я сомневаюсь, что он нуждается в пятнадцати спиногрызах разом, у нас, понимаете, не настолько высокая зарплата. — Вячеслав Романович, вопрос жизни и смерти, правда, — вновь вступает в разговор Лизонька, и понимаю я, что отвечать, похоже, для сохранения авторитета среди учеников, мне придётся правдиво и без утаек. Ничего, переживёт Елагин своё разоблачение, мне мой класс дороже всяких литераторов. — А вы кольцо на пальце у него видели? — спрашиваю заговорщически, уже предвкушая дальнейшую реакцию.       Класс синхронно вздыхает, и плечи у всех до единого опускаются так, будто из тел всю кровь повыкачивали. Кольцо Елагин носил, ещё серебряное такое, на солнце красиво переливающееся, да и на пальце не случайном, а безымянном. И руку выбрал неспроста — правую, благословенную.       Мельком гляжу на настенные часы позади себя и, когда уже звучит эта услада для ушей в виде звонка с урока, под медленные сборы детей, договариваю то, что так вовремя умолчал: — Обманку носит, чтобы вопросов меньше было.       Отличное время для побега, Славочка, замечательное!       Благо урок был последний и последствий организованного мною инфоповода я не увидал. Прошёл мимо кабинета литературы как ни в чём не бывало, помахал ручкой своим переместившимся ученикам, которым предстояло ещё сорок минут провести в компании завидного холостого мужчины, и упорхал на родненький сорок шестой автобус.       Утром проснулся с чувством, что в квартире внезапно отключили отопление. Прям в середине сентября. Прям спустя неделю как его только дали. Вышел из комнаты, увидел Женю, который сидел, съёжившись на полу у дивана — интеллектом он же не блещет, — и усиленно что-то черкал в своём ежедневнике. На звук захлопывающейся двери вздрогнул, и в следующее мгновение я уже даже представить не мог куда он успел запихать блокнот с сотней листов за пару секунд. — Вячеслав Романович, утреца! Кофию? — Евгений Николаевич, выбрось уже этот кофий нахуй, у него срок годности вышел лет сорок назад.       По традиции сборы на работу прошли в извечных спорах про ненавистный мною и обожаемый Елагиным кофе, который никто, само собой, выбрасывать не намеревался, и после коронного «сам пей свой басурманский яд» пути наши вновь разошлись — кто в тёплую машину греться после ночи в ледяной камере, а кто продолжать морозить жутко очаровательный зад в автобусе.       Первые четыре урока стоически объяснял один и тот же материал словами разного уровня сложности, на пятый стало труднее — вернулись мои десятиклассники. Дверь даже закрыться не успела, как я обнаружил себя окружённым оравой детей. — Сегодня вас чья личная жизнь интересует, детёныши Адама и Евы? — Вячеслав Романович. — Уже третий десяток как, — сесть мне всё-таки, слава тебе господи, дают, но к партам не уходят — их выбор, до урока ещё десять минут, если не хотят обедать — не мне принуждать. — говорите быстрее, мне вам на доске ещё весь кайнозой чертить. — Вячеслав Романович, а как Вы относитесь к Евгению Николаевичу? — спрашивает, что же это такое, всё тот же Димас. — Я в твоём возрасте, Димочка, не учителями интересовался, а попытками закадрить девчонку, знаешь ли. — пиздёж ли? Однозначный. Кадрить то кадрил, но вот девчонку ли… — Понимаете, просто Евгений Николаевич… — Катя переглядывается с Анютой и обе глаза в пол опускают, так и не договорив, что именно Евгеша там «просто».       А Евгеша нихуя не просто. Евгеша это пиздец.       Евгений Николаевич это когда ты после универа облегчённо выдыхаешь, приходишь на новую работу, а тебе директор говорит, мол «знакомься, Славочка, наш новый литератор, вот так совпадение, вы же в одном университете учились!»       Евгений Николаевич это когда «Валевский, аренда 7500 с человека, соглашайся, я заебался на работу с окраины ездить, а один не потяну», а на красноречивое «пошёл нахуй» в ответ прилетает «ну пожалуйста». И ты соглашаешься, потому что Евгеша!       Елагин как сектант, караулящий приезжих у забора института в свою прикольную богодельню, да только заводит он не в красивую церквушку с идеями греховными, а в клуб глиномесов. — Елагина так беспокоит, что наши чувства невзаимны? — класс многозначительно переглядывается между собой и, все как один, кивают. Вот оно как. — Можете не переживать, драться с ним я точно не собираюсь. Ещё вопросы?       Вопросов больше не оказывается. Со звонком режим доброго классрука исчезает из поля видимости до окончания лекции про разных представителей рода homo и как потомки обезьян пришли до сапиенсов, и вот, сорок минут спустя как раз заканчиваю разбирать со стола все эти невероятные чертежи с перемещениями предков по земному шару, как ко мне подходит староста моего класса, неловко сжимая в руках лямки рюкзака. — Как мне помнится, Лизонька, у вас следующий урок на пятом этаже и топать до него отсюда ого-го сколько. — девочка, однако, не исчезает, и я временно откладываю свою миссию по уборке хаоса и, сложив руки домиком на бумагах, готовлюсь слушать. — Две минуты. — Вячеслав Романович, Вы не злитесь на ребят за сегодня и вчера, просто, понимаете, Евгений Николаевич… — Смущает меня, Лизонька, — Евгений ваш смущает особенно. — не то, что вы личной жизни учителей уделяете больше времени чем учёбе, а то, что по какой-то причине естественно-научный профиль так внезапно заинтересовался литературой. Я что, настолько скучно рассказываю? — Нет, нет, нет! — пиздёж чистой воды, конечно, я сам не в восторге слушать кто и откуда припёрся в мир наш алчный, но услышать от других такую ложь приятно. — Просто дело в том, что на той неделе Евгений Николаевич пообещал нам, что если мы все напишем следующую контрольную на оценки выше тройки, он пригласит Вас на свидание.       Часы позади меня тикают, птички за окном орут что-то на своём животном, а у меня в голове обезьянка бьёт в тарелочки, глупо улыбаясь. Подышал над рюмочкой в выходные и глюканы словил, не иначе. Прощаюсь с Лизонькой с интонацией «да-да, очень смешно, увидимся на контрольной», слышу в ответ дежурное «досвидань-ВчлсвРмнч!» и только тогда с чистой душой позволяю себе лечь лицом на стол.       Что там Огузок говорил? Вот и все! Неплохая получилась история: интересная, весёлая, порой немного грустная, а главное поучительная. Она научила быть нас смелыми и не бояться вызовов, которые готовит нам жизнь. Помогала нам добиваться поставленных целей несмотря ни на что.       Звучит жизнеутверждающе, да и мне подходит — я теперь, судя по всему, тоже в ситкоме живу, иначе же это не назвать. Какие у меня цели я, правда, в душе не ебу, но кого бы это ещё волновало. Не меня точно.       Однажды в тёмной-тёмной школе, в тёмном-тёмном химбио корпусе, из глубин старого пыльного кабинета биологии раздался низкий зловещий смех.       Зря ты это ляпнул, конечно, Елагин, ой как зря!       После шестого урока, пребывая в настроении крайней степени хахаечном и мерно размешивая ложечкой чай в термосе, выхожу в коридорчик прогуляться и продышаться, оставив кабинет на проветривание, будто ему это поможет. Учеников на этаже поубавилось, мои так и вовсе все разбежались, радуясь отсутствию дополнительных, поэтому моя репутация учителя строгого и серьёзного ничем не подорвалась от того, что я нескольким ребяткам остатки конфет из тайника раздал и улыбнулся. Сказали бы они об этом моим — те б не поверили, муа-ха-ха-ха!       Заворачиваю в сторону туалетов, проводив взглядом очередного будущего «мама-я-врач», и по иронии судьбы тут же натыкаюсь на своего соседа. В очках стоит, в костюме, как на показ! Ещё и галстук не снял, в отличии от меня, бросившего ненужный кусок ткани на стул ещё после первого урока. — Неужто благоверный мой ко мне в корпус забрёл!       Хотите верьте, хотите нет, рука сама предательски потянулась к чужой щеке, чтобы нежно по ней провести. А она у него ничего такая — мягенькая, пусть и не скажешь по этому Кощею, питающемуся святым духом и своим плебейским напитком. — Нажаловались всё-таки, да? — интересуется, будто грустно даже — глаза в пол опустил, не язвит как обычно любит. Заболел ли, аль из-за кофе утром обиделся. — Дети, знаешь ли, больше верностью твоей обеспокоены, — руку прячу за спину и, сделав новый глоток чая, продолжаю. — ЕвгенНиклаич, перед тем как говорить, что зовёшь кого-то на свидание нужно хотя бы сказать про своё семейное положение.       Елагин всё-таки голову поднимает и сразу сам на себя похожим становится, ну либо у него всегда такая рожа бесящая, я так и не понял, если честно. Брови ещё хмурит, смотрит вопросительно — очарование.       Не удержавшись, снова протягиваю к нему руку, но в этот раз чтобы похлопать по плечу. Он же, в свою очередь, следит за моими движениями и, как завороженный, не говорит ничего. Реально обиделся что ли. — Два дня пытались выведать у меня о наличии у Вас жены, — и отношением ко мне, но это был наименее интересующий меня аспект — бесил бы — давно б съехал. — я думал было, что с тобой замутить хотят, а сегодня мне как скажи о вашем уговоре! Дара речи почти лишился, ей богу, ЕвгнНиклаич!       Вопреки моим ожиданиям скандала не последовало. Нет, я конечно знал, что Елагина из себя так просто не вывести, но какой-то он чересчур спокойный был, меланхоличный что ли. — Домой поедешь? — спрашивает, глядя на мою руку, лежавшую на плече его, которая от взгляда будто гореть начинает. — Кабинет на проветривание оставил, закрыть бы его сначала. — Пойдём.       Я ещё с секунду тупо пялюсь вслед его уходящей спине и не могу опустить резко скинутую с точки опоры руку. Евгений Николаевич оборачивается только перед тем, как завернуть за угол и явно удивляется тому, что я всё это время не шёл за ним. — Ты из-за кофе обижаешься что-ли? — до моего кабинета рукой подать, я и не горю желанием туда возвращаться, потому шаги наши, когда мы равняемся, замедляются по моему хотению. — Евгений Николаевич, хоть ты плюйся, хоть ругайся, не могу я твой кофий пить! Я когда гравий в молодости жевал — ощущения такие же были, честнослово! — Вячеслав Романович… — о, мой кабинет! Отворачиваюсь, собираясь ступить в своё место силы, как чувствую крепкую хватку на руке — той самой, которая за пару минут и к чужой плоти прикоснулась и в воздухе загадочно повисела. Вот это день у неё насыщенный.       Это голоса в голове у меня такие смелые и юморные, на деле же я замираю сразу же и мурашками покрываюсь как пятиклассница перед признанием старшаку в любви. Сглатываю ком в горле и, послав нахуй открытое окно, поворачиваюсь обратно. Что ж, говори, коль удумал.       А он не говорит! — И тишина рядом с ним была дороже мне любых слов! — в каком бульварном романе я это прочёл я не помню, но к ситуации подошло как влитое. — Слав, — ой, как мы заговорили. — я же пошутил, ты не обижайся, ладно?       Я будто даже оскорбился. — Елагин, — будь по твоему, друже. — из нас двоих, похоже, твой прикол этот ебёт только тебя. Расслабься, юный квирбейтер, всё в норме.       А окно я, всё-таки, закрою.       Под оглушительную тишину со стороны своего обычно неугомонного соседа собираю монатки и не успеваю опомниться, как оказываюсь сидящим на пассажирском сидении его машины. Вот это да, я будто личным водителем обзавёлся, не привык к тому, что можно жить в удобстве, а не трястись в тесном автобусе часами. — Ебать ты молчаливый сегодня, — говорю. — приедем — отпраздную, впервые такое вижу. — Контрольную сегодня проверил, — горло у бедолаги от молчания пересохло. Ну ясен пень, не приучен же он к долгому молчанию. — И как успехи? Мы вступаем в клуб глиномесов, или мне всё ещё доказывать маме, что Алинка — не прикрытие и мы с тобой дома реально просто кроссворды вместе разгадываем?       Жентос тут же мрачнеет. Да что не так то?!       Алинка, для контексту, — моя звёздная бывшая. Звёздная, потому что актриса от бога и на деле ни дня мы не встречались, дружим до сих пор чистой мужско-женской дружбой и за все эти годы желания долбиться в дёсна друг с другом так и не возникло. Дай бог, чтобы всё так и продолжилось. — В основном у всех четвёрки, — вот это да, неужто реально на свиданку позовёт. Евгений замолкает на секунду, чтобы по губам языком провести, а я чувствую как умираю изнутри. Вот уж змей-искуситель, я почти поддался. — и одна тройка.       Показалось. — Ну Вы, Евген-нич, не расстраивайтесь, — виды за стеклом опупенные, я уже даже вижу подъезд. До чего техника дошла, какой балдеж доехать до дома за двадцать минут, а не за час. — теперь знаешь, что на биохим надежды возлагать себе дороже.       Тормозит Евгеша резко, причём настолько, что я сомневаюсь в его навыках вождения, но поздно пить боржоми, когда уже приехали.       В квартире за день теплее не стало, всё такой же сквозняк и морозильня, хотя с учётом настроения моего спутника я уже и не уверен от чего, или кого, исходит этот холод. Когда входная дверь с характерным звуком хлопает, я даже вздрагиваю. Как во времени в университетские годы вернулся — Елагин растёт, а ведь совсем не меняется, всё так же дверь закрывать не умеет. — Спасибо, что подвёз, маэстро, я тебе пять звёзд поставлю, — салютую двумя пальцами и падаю на диван, повидавший эту жизнь, но застеленный моим пледом так, что выглядит вполне норм.       Сосед скрывается на крыльях ночи в ванной комнате, а я смиряюсь с его странным поведением — мало ли что у этих Евгениев в заводские настройки вшито, — и принимаюсь лениво проверять социальные сети, игнорируя рабочие обязанности, ютящиеся где-то на подкорках сознания. — Блять, Слава.       Сучара вы, Евгений, вот кто.       Телефон от испуга роняю на живот и понимаю, что нихуя я сейчас, собственно, не понимаю! Нормально разговаривали, хорошо помолчали, вчера день вообще невероятный был — меня не бесил никто, что сегодня началось? Женечек стоял прямо напротив меня, заграждая телевизор, купленный на казенные деньги арендодателя, галстук расслаблен, рубаха расстёгнута наполовину, а с волос вода капает, стекая на пол, вымытый мной, блять, в эти выходные. — Водяной, сука, — поднимаюсь на ватных ногах — устал я, товарищи, ох как устал, — и предусмотрительно оставляю между собой и безобразником расстояние в два шага, чтобы самому не намокнуть. — рожай свою мысль быстрее, ты заебал второй день загадочно молчать и беситься на меня снихуя. Как родишь — тряпку берешь в зубы и пол драишь так, чтоб блестел.       С Евгением смотрим друг на друга, гляжу за тем, как его грудь медленно вздымается, отсчитываю в уме секунды, чтобы успокоиться, его глаза, похоже, дыру во мне прожечь пытаются, по крайней мере я точно чувствую как тлею.       Считаю до тринадцати — вижу, как грудь соседа замирает.       До четырнадцати — он подходит ближе.       На пятнадцатой секунде чувствую чужое обжигающее дыхание и мягкое прикосновение чужих губ к своим.       Шестнадцать. Отстраняется почти сразу же, но не отходит. В глаза мои смотрит так проникновенно, будто в душу залезть пытается, портрет свой на обратной стороне сетчатки выбивает. — А вы, Евгений Николаевич, я посмотрю, кровей благородных, голубых.       Литератор улыбается губами одними — так коротко и печально, будто грустное видео с котиками смотрел, а не засосал самого обворожительного мужика на Земле! — Иди ты нахуй, Елагин, — говорю, с замиранием сердца наблюдая, как изврат напротив шумно сглатывает слюну и неловко отводит взгляд в сторону, и, схватив его за ворот этой дурацкой красивейшей рубашки, притягиваю к себе. — я таких же кровей.       Губы у моего коллеги мягкие, податливые, а если по ним языком провести, то парня ловить придётся, потому что ноги подкашиваются. За талию его обнимать мне, к слову, тоже понравилось.       То был третий год моей звёздной карьеры мастера по пестикам и тычинкам, второй год классного руководства, а также шестой год влюблённости в Женю, которая, на удивление моё, оказалась взаимной. — Слава, ты мне нравишься пиздец, — шепчет, носом своим к моему прижавшись и дыша тяжело.       Сердце моё кульбит делает и, по ощущениям, сальтуху по всей сердечно-сосудистой крутит, иначе свою расслабленную улыбку, растянувшуюся до ушей, я не объясню. Я вообще уже ничего не объясню. — Ты мне, Женечка, тоже пиздец.       На следующий день очнулся, не алкаш же, чтобы в себя после попойки приходить, не в своей комнате, а в соседней, елагинской, пригвоздённый к кровати чужой ногой. Романтика домашняя. Думали, греху всю ночь после признаний предавались? А хуй там плавал! Полежали, по-мужски помолчали, лениво телевизор листая, и, замёрзнув окончательно, укрылись у Женьки в комнате — не потому что планы я на него строил, а потому что ближе была, а я замёрз.       Завтрак нашаманил я с утреца бомбический, никогда так не старался, даже когда матери самостоятельность демонстрировал перед универом и сковороду сжёг. Ничего даже кофе женькин басурманский не испортил — оказывается, когда он мой парень, а не сожитель, привычки его не так сильно уж и бесят. Кофий всё ещё хуйня, но пусть пьёт на здоровье, его право.       По пути на работу вчерашний Женечка исчез, а на его смену вернулся вечно неугомонный Елагин, который мне понравился то изначально, так что права жаловаться я не имею. Сообщил мне имя предателя, завалившего контрольную по литературе, траванул горстку несмешных анекдотов из 90-х, клюнул в щёку, пока стояли на парковке и пулей улетел в школу. Да уж, я думал, он на 24 год жизни поумнел. Ошибся. — Доброе утро, орангутаны! — как же замечательно приезжать в школу впритык к началу уроков, а не за полтора часа, ребятушки! — начинаем с повторения домашнего задания, я уверен, что Димочка нам подробно опишет все рудименты человека.       Дима к доске идёт как на повешение, взгляды на него направлены скорбные, но это не я ставлю чужую личную жизнь под угрозу. Коли хочешь быть врачом, Димасик, должен знать всю эту брехню, которую от вас требует учебник биологии. Я тут тоже жертва!       Когда Димас в третий раз путает рудимент с атавизмом, я всё-таки сажаю его на место, ставя в журнал утешительную четвёрку. — Не ожидал я такой подставы, но есть у меня идея для вас… Класс даже не слушает, опечаленный несчастьем друга своего верного. — Если вы завтрашнюю контрольную напишете на оценку выше «тройки», позову вашего литератора на свидание.       Остаток урока мои дети старались как никогда. Такой коварный план, зато действует и не подводит.       А Елагин, который с завидной регулярностью стал отсвечивать в нашем корпусе, чтобы влететь в мой кабинет и поделиться своим тупым кофе, тот ещё пидорас.