Заманчивое предложение

      Не перебивай волка, когда он молчит и не еби учительский мозг ерундой, пока учитель занят документацией, ну ядрёный коллайдер, вроде такая простая истина, а логике не поддаётся!       За те три года, что я работал в школе меня вызывали на директорский ковёр столько раз, что я со счёту сбился ещё на пятом, но ни один из этих ковровых разговоров не проходил так, как мои недоброжелатели того ждали. Помню первый раз, когда на мою методику преподавания поступила жалоба — я тогда был молодой и зелёный парниша в строгом костюме, который боялся повысить голос даже на децибел, из-за чего ученики совершенно не хотели воспринимать меня всерьёз, но как-то раз юные разгильдяи меня довели и я посмел, прикиньте, немного прикрикнуть на них, чтобы успокоились и не срывали контрольную. К чему это привело? К тому, что я в свои тогдашние двадцать один йерсов олдов, стоял как малышка-девственница перед столом директора и боялся на него поднять глазки, пока он, Иван Геннадьевич, зачитывал мне пришедшую к нему на почту претензию. Чем закончилось? Тем, что Иванушка поржал, сказал мне не ссать, а то атаманом не буду — или как там это звучит, — усадил на стульчик и налил чай с ромашкой для успокоения, принявшись зачитывать лекцию о том, что это важный этап адаптации к новой реальности и к такому нужно только привыкать.       С тех пор Ванёк стал моим верным кентом и союзником, к которому я без зазрений совести мог обратиться по любой мелочи и который слал нахуй всех, кто говорил, что я отвратительно работаю. Завёл любимчика? Так нечестно? А какого хуя родители учеников решили, что это честно лазить по моим страничкам в интернет-паутине и откапывать фотки столетней давности, где я улыбаюсь рядом с бутылкой пива? Если вам интересно, в нашей школе больше всего стобалльников именно по химии, к которой готовлю я, и процент сдающих биологию на 80+ выше чем по остальным предметам, так что это повод задуматься о моей ценности как сотрудника. Я бы на месте Ваньки себе памятник при жизни возвёл, но мне пока и скромной зарплаты с авансами хватает, не жалуюсь.       Так вот, о ебле с документацией!       То был уже конец учебного года, и Жентос был занят примерно сто пять процентов от всего своего времени, поэтому чтобы исключить вероятность пробуждения вместе с трупом в одной кровати — у нас система вентиляции хуйня, там же запах останется, — я решил ему немножко помочь. Надеюсь, он запомнит мою благодетель и когда я выпущу своих детей, смогу рассчитывать на его помощь, иначе придётся прибегнуть к методу Танюхи из «СашиТани».       Сидели в учительской, ржали над характеристиками, которые одиннадцатый класс писал друг на друга, когда внезапно дверь распахнулась, и в заметно опустевший после окончания занятий кабинет влетел директор. Очки набекрень, волосы взъерошены, а в глазах неподдельный ужас. Я думал братан мой с ума сошёл к близившимся сорока годам, и только сильнее в этом убедился, когда он подошёл вплотную к нашим с Елагиным стульям и, взяв по нашим ручкам в свои, приложил их ко лбу.       Отлично, принц Чарминг, а че по чем вообще? — Иван Геннадьевич, это всё замечательно, — говорю, незаметно отставляя кружку с надписью «крутому учителю» в сторону. — но у вас жена и дети, а у меня — Женя и икона в углу дома, давайте обойдёмся без этого. — Да, а ещё у вас слава богу хорошая семья, — продолжает мой благоверный, повторив мои действия. — а у меня дома Слава и слава богу.       Директор лишь тогда отрывает лоб от наших лапушек, но не отпускает, а наоборот тянет ближе к себе, будто мы сейчас растаем. — Слава! Женя!       Эу, а как же ваша хвалёная субординация?       Переглядываемся с Жентосом в недоумении и как близнецы с ментальной связью, не сговариваясь, наклоняем головы набок. — Прошу вас только не увольняйтесь! Я же не смогу без вас совсем, — ещё секунда, и у Ванька из глаз слёзы крокодильи потекут, чесно слово, братцы. — Слава, ты единственный, кто умеет принтер нашенский включать, куда ж мы без тебя! — что удивительно, так то, что во время этой фразы он на меня не смотрел даже, будто к руке обращался. Ну лан, я не против. — Женя! — а вот на него посмотрел, чертила. — ну тебе же совсем немного осталось свой класс довести, останься хотя бы ради них, а? — То есть ценность Вячеслава Романовича вы измеряете в навыках работы с техникой, а я всего лишь сухой и чёрствый винтик в учебном процессе? — Женя руку из чужой вырывает — молодец, возьми конфетку, — и кладёт мне на плечо, немного отодвигаясь назад. Потому что в его личное пространство всё ещё могу вторгаться только я, а остальные нелюди, ну или как он сам говорит — «я не тактильный». — Иван Геннадьевич, два года работаю и никакого уважения!       Дошутились мы с Женькой, в общем, директора после нашего дуэта юмористов пришлось откачивать, потому что у него будто тумблер переключился, и он то и дело, что повторял «не увольняйтесь», «принтер», «ценные сотрудники», «зарплата», и всё это без какой-либо смысловой нагрузки! Просто слова, вырванные из контекста. Этот невъебический шифр даже Елагин с его высшим образованием и вторым неоконченным не смог разгадать!       Пришлось перебить этот монолог сумасшедшего, потому что сил у меня к концу дня уже не осталось. — Хорошо, хорошо, Иван Геннадьевич, я не уволюсь, правда! — и тот, будто последнего слова не расслышал, тупо повторил своё прежнее «не увольняйтесь». — Почему мы вообще должны увольняться? У нас аванс через неделю!       А вот тут-то, блять, и пошла пизда по кочкам.       Дело было в мае, доебались в ноябре. Ещё в ноябре! А я живу и в ус не дую, суки. Не знаю вообще-то какими навыками скрытности мы с Елагиным затарились и на каком чёрном рынке, но за те несколько месяцев, что мы крутили шашни и обустраивали своё новое любовное гнездо, сведения о наших отношениях не смогли просочиться наружу. То есть из числа охуевших с такой информации был только Дамир, твёрдо убеждённый в том, что я безответно влюблён либо в Алинку, либо в загадочную филологиню с универа, в то время как остальные, услышав сии вести, только выдохнули облегчённое «наконец-то». Так что когда Иванушка нам любезно сообщил, что ему тут в преддверие родительских собраний прилетело по башне жалобой о развращении детей всякой гомосятиной некоторыми конкретными лицами, мы со вторым конкретным лицом знатно обалдели. И как узнали вообще? Если я перестал ебашить Елагина всем, что попадётся под руку и орать на него в коридорах по поводу и без это не значит, что мы трахаемся. Ну, вернее, значит, но… Ладно, значит!       Пока Иван качественно исполнял роль великого мученика, который не хотел терять своих верных бро и единственных, не считая астроёба и физика, молодых специалистов, на нашу долю выпала нелёгкая роль слушателей. Пришлось сделать вид, что нам его жаль, укутать в плед, налить кофию — Иван захлебнулся, кстати, потому что никто кроме Елагина пить эту хуйню не способен, — и заверить в том, что мы никуда не уйдём. Куда уходить-то, у нас аванс через неделю?! И мы не перестанем трахаться, если внезапно сменим место работы.       Так мы плавно перекочевали ко дню родительского собрания. Признаюсь честно, пришлось мне нелегко: одеться не по понятиям, а по рабочему дресс-коду — уму непостижимо! Перед выходом из дома похлопал сожителя по плечу, растрепал старательно уложенную им шевелюру и сбежал в подъезд под злорадный злодейский смех как из кино — и вот такие люди развращают молодое поколение, да чтоб меня сожгли черта ебучего!       Стоически отвёл пять уроков в разных классах, заебался, бога ради, отвечать на кочующий из класса в класс вопрос «а что это вы сегодня красивый» очень непиздабольским «сегодня меня одевала жена, поэтому красивый». Во-первых, я всегда красивый, а во-вторых, меня одевала не жена, а Женя, но это так, по мелочи.       Перед полем боя залетел в учительскую за табелями успеваемости и заранее подготовленной речью. Вчера решили забить хуй на Ванькины страхи и пустить всё на самотёк. Зассут сказать прямо — проигнорируем, а если-таки скажут — сымпровизируем, я в этом мастак, а Елагин чуть послабже, но тоже ничего. — Что ты, воин, — говорю, обращаясь к фигуре, склонившейся над столом, которую видел в отражении зеркала, пока поправлял галстук. — готов?       Женя, на лице которого отражалась вселенская усталость, медленно повернулся с постным таблом, и слабо улыбнулся, когда наши взгляды встретились. — Да похуй.       Вот это я понимаю настрой! Кабинеты учителей в день родительских собраний чем-то напоминали класс, полный учеников, в котором все друг с другом болтали, обязательно перебивая и хвастаясь кто и как провёл каникулы. Пока только шёл к свою обитель уже мог представить тысячу и одну вариацию «ой, Людочка, то ли дело Кронштадт! Мы вот были в Люблино!», отчего хотелось повеситься на всё том же идеально выглаженном галстуке.       Ну ладно, Славочка, ты эту работу выбрал сам, теперь пеняй на себя. Вернуться к маменьке никогда не поздно.       Нацепил на рожу дежурную улыбку для детсадовцев и лёгким движением руки толкнул дверь в свой кабинет, оставшись один на один с двадцатью с лишним парой глазок. — Доброго всем дня и великолепного настроения, дорогие родители! — бахаю на стол табели успеваемости, подключаю к розетке интерактивную доску, после чего сам уже бахаюсь на свой стул. — сегодня, значит, у нас на повестке дня…       И дальше как в тумане. Помню как раздавал табели, отвечал на вопросы про ЕГЭ, результаты пробников и какие-то бытовые конфликты, которые были не настолько уж СВЕРХ пиздецовыми, чтобы отводить меня в сторонку для их разрешения, а дальше было… ничего? Серьёзно ничего. Я будто к своим чутка возрастным подружкам поболтать зашёл, и они со мной обсудили дела насущные, похихикали над моими уёбищными шутками и теперь мы разойдёмся как самолёты в небе.       Только под конец собрания, когда я сказал, что можно закругляться, если вопросов не осталось, вверх взметнулась рука, которую я с задних парт сперва было и не заметил. Зрение подвело, ц, мог притвориться великим слепым. — Конечно, Зарина Анатольевна, спрашивайте. — Простите за нескромный вопрос, Вячеслав Романович, — вот вроде женщина взрослая говорит, а я так и слышу в её интонации голос Санька, сына её. Издержки профессии, эх. — но вы не планируете менять место работы? Дети в последние дни много про вас рассказывают всякого.       Ха-ха, прикол, че говорят?       Надеюсь, про аэробные организмы, потому что я по состоянию был уже ближе к анаэробным.       Вздохнул, отключил интерактивную доску и, откинувшись на спинку стула, оглядел класс, полный родителей. Все матери в основном, да и отцов детей я видел от силы раза два, так что по еблу пока прилететь не должно. Надеюсь.       Ладно, поболтаем. — Ах да, я вспомнил, — ага, будто о таком забудешь. — нас с коллегой вчера Иван Геннадьевич вызвал на важный разговор, — «прошу, не увольняйтесь», — чтобы донести до нашего сведения информацию о поступивших на нас жалобах. В связи с этим, мне бы хотелось уже до вас, уважаемые родители, донести, что мы учли всё, о чём нам говорили и сделали свои выводы.       Выражаясь иначе: вас ебёт? — Хотите сказать, что вы бросите класс за год до выпускного? — спрашивает уже другая родительница, имени которой не вспомню, потому что она пропускает собрания так же часто, как её дочка занятия. — Само собой не брошу, это мой учительский долг в конце-то-концов, — даже отсюда вижу, как Зарина закатила глаза. Ну да, плохой, и че вы сделаете. — Просто хотел сказать, что пока личная жизнь учителей не сказывается напрямую на учебном процессе, директор вправе отклонить жалобу, какой бы красочной она ни была.       Повисла тишина.       Я-то ожидал скандал, бросание помидорами и пятое десятое, но взрослые люди напротив просто промолчали. Возможно, потому что большая часть в душе не чаяла, о чём я говорю, а возможно, потому что позориться не хотелось. Как знать. — Вячеслав Романович, — завидев, как я начал собирать в кучу разбросанные по своему столу бумажки, начала мама Даши, и после моего «слушаю» неловко продолжила: — а это правда, что вы с учителем русского языка, который мужчина, состоите в… таких отношениях.       Как интересно сказано, однако. — Любовь Никовна, мы с моим коллегой, который мужчина, — сам иногда удивляюсь этому факту. Как штаны снимет — каждый раз хуею. — состоим в таких отношениях, которые касаются только нас двоих и не имеют никакого дела к нашей работе.       Не считая тех дней, когда мы как ёбнутые носимся друг за другом по всей школе, таская друг другу чаи и сладости, потому что у одного из нас адски болит очко, но в простонародье такое называют заботой. — И раз уж о том зашла речь! — захотелось даже встать ради такого.       Вышел специально в середину класса, расслабил немного галстук — половина мам тут же смущённо отвернулась, но не понимаю, чего они боятся, я согласен раздеваться только перед своим мужиком или за конкретные суммы, — и средним пальцем — случайно получилось, — вытянул серебряную цепочку, на которой болталось кольцо. — Доношу до вашего сведения, что ношу это кольцо без малого шесть лет, и все эти шесть лет даже упомянутый вами Евгений Николаевич, — киваю в сторону задавшей вопрос. — который мужчина, не знал о том, что оно у меня есть. Исходя из этого, могу вам сказать, что выставлять свою личную жизнь напоказ я пока ещё не намереваюсь, и вашим детям не грозит никакая гомосятина, потому что на работе мы с моим «товарищем» исключительно коллеги, делящие на двоих одно пространство. — Вячеслав Романович, но откуда-то дети всё-таки узнают о вас! — Отличное замечание, Людмила Фёдоровна! — мама Димона, к слову. — Но догадки учеников не входят в зону моей ответственности! В школе к Евгению Николаевичу я приближаюсь исключительно чтобы обсудить рабочие моменты, и обращаюсь с ним так же, как с любым другим коллегой, а если Дима ненароком увидел что-то, что к этому «исключительно» не относится, то это было в явно нерабочее время в нерабочей обстановке, потому что мы с моим коллегой тоже хотим иногда жить свою жизнь.       Напрямую вопросы они не задают больше, замолкают все как один, но начинают друг с другом перешёптываться, и я без труда вылавливаю из их обсуждений некоторые моменты, которые тоже можно бы и вынести на обсуждение. — Дети говорят, что в этом нет ничего такого? — ну надо же! — А что в этом такого? Что такого в том, что я за закрытой дверью дома, на который накопил сам, кстати, занимаюсь обычными семейными штучками с человеком, к которому пылаю чувствами семь лет? Мне не составит труда выйти на улицу и проорать как он, извините меня, хорош в постели и всякое такое непотребство, но как-то смысла я в этом не вижу. — Вячеслав Романович, с ноября и по сей день жалобы поступали, ну значит же, что дети что-то замечают! Вы могли бы себя посдержаннее вести, даже если не видите в этом ничего такого.       А ещё я мог бы описывать каждого нового персонажа, которого ввожу, но жилка на моём лбу вздулась так, что я мог слышать только вопросы и совершенно не различал лиц тех, кто их задаёт. — Мог бы, — как я и сказал, в целом. — только вот, начнём с того, что я о жалобах узнал вчера, а значит Иван Геннадьевич с остальными коллегами не видят никаких проблем в моём поведении. Закончим тем, что, если моё поведение неподобающе, — вы вообще видели текучку учителей? ХА-ХА. — вы всегда можете забрать своих детей, но портить им будущее тем, что за год до экзаменов им придётся адаптироваться к новой среде и изучать материал с незнакомыми учителями, идея не лучшая. Я не очень-то и скромный, и если бы я был плохим учителем, то мы на уроках бы обсуждали, прошу прощения, нечто извращённое, а не строение папоротников для двадцатого задания.       Телефон пиликнул, поэтому на секунду отвлёкся, чтобы глянуть и слабо улыбнулся. елагин физра фил: БЛЯТЬ. Я БЕЗ БОЯ НЕ ДАМСЯ. ОНИ СКАЗАЛИ, ЧТО Я ПОЗОР РУСЛИТА. Я ИМ РАССКАЖУ, ЧТО ПОЛОВИНА ПИСАТЕЛЕЙ ГЕИ.       Как он умудряется помнить о пунктуации в напряжённых ситуациях мне было непонятно, но настроение подняло. Оторвав взгляд от экрана телефона, ещё раз оглядел родителей и упал обратно на стул, принявшись небрежно завязывать галстук. — Надеюсь, что мы с Вами друг друга поняли, — конечно нет, я жду завтра новую волну жалоб на себя. — завершая эту ветвь разговора, сообщаю вам, что на сайте школы какое-то время будут публиковаться мои открытые уроки в онлайн-формате, чтобы вы, родители, могли убедиться в том, подходят ли для ваших детей мои образовательные методы. Но если вдруг вы всё же решите перевестись, обратите внимание на учительницу химии и биологии в школе номер 3, Алину Дмитриевну, которая по совместительству моя близкая подруга и раньше всех в этой комнате догадалась о моих наклонностях. И не забудьте про учителя в шестой школе, потому что Руслан Вениаминович знает даже слишком много обо мне и ничуть за это не осуждает.       Разговор себя исчерпал, я ещё раз напомнил про приближающиеся выпускные экзамены для перехода на следующий учебный этап, ответил на вопросы по успеваемости и, попрощавшись с родителями, начал собирать своё шмотьё. — Вячеслав Романович!       Обернулся и увидел стоявшего в дверях Женю, похожего на выжатый лимон. Если до этого я был в состоянии «вы все суки ебливые меня заебали», то при виде него, сердце как-то сразу смягчилось и выкинуло из думалки все матерные слова, оставив только добрые прилагательные.       Мой коллега мужчина без сил рухнул на парту напротив учительского стола и, уткнувшись в неё лицом, начал показательно хныкать. Решил сделать вид, что я поверил в его слёзы, и погладил по голове. — Нет, они сами половина в разводе, и ещё предъявляют что-то мне?! — он резко выпрямился, и я чуть руку себе не вывихнул. — им завидно, что я шесть лет убивался по кому-то и хранил ему верность или как это работает? — я было открыл рот, чтобы что-то сказать, но мне не дали. — У тебя нет права голоса, ты не хранил верность и встречался с женщинами.       Получилось только поражённо рассмеяться. Да что вы говорите, уважаемый! — Им, Евгений Николаевич, не нравилось ни то, что мы ругаемся, — это, к слову, была пятая жалоба, на меня поступившая. — ни то, что мы с Вами встречаемся. Если мы и уволимся, то им не понравится и это.       Женя вздохнул и, коротко на меня глянув, снова упал головой на парту. Я рассмеялся, но вмиг посерьёзнел, услышал по правую сторону от себя два настойчивых стука.       С бойфрендом тут же перестали паясничать и повернулись в сторону звука, чтобы столкнуться с мамой одной из моих учениц, которая на каждом собрании сидела ниже воды тише травы и только изредка задавала уточняющие вопросы. На сегодняшнем поле боя она не проронила ни слова, поэтому, увидев её, мне захотелось расплакаться и ляпнуть нечто в духе «и вы туда же», но она, увидев, что мы её заметили, мягко улыбнулась. — Не хотела вас отвлекать, прошу прощения. — Ой, Екатерина Семёновна, вы ничуть не отвлекаете! — хлопнул Елагина по хребту, чтобы выпрямился и состроил гримасу, которую обычно люди называют улыбкой. — Случилось что? Могу чем-то помочь? — Ой, вы знаете, Вячеслав Романович, я поблагодарить вас хотела! — … хорошо? — Машенька же вообще ни бе ни ме в биологии была, пока вы не устроились, а тут заинтересовалась сильно, в медицинский хочет поступать! — «Машенька умная, она поступит» — хотел сказать я, но кто бы мне дал это сделать ещё. — Сегодня послушала, что вы говорили, и хочу сказать, что для школы будет огромным упущением ваше увольнение, и я верю, что вы со всем справитесь.       Мы с Женей переглянулись, и что-то в тот день в нас перевернулось.       Екатерина Семёновна задерживаться не стала, её на парковке уже ждал муж, который не мог понять почему она так задерживается, если большая часть уже вышла из здания. Только пожала нам с Евгением Николаевичем руки перед уходом и сказала, что отдать дочку в эту школу было её лучшим решением.       Оставшись наедине с литератором, я почувствовал, что тяжесть в груди куда-то внезапно исчезла, а глаза отчего-то защипало. — Ты что, плачешь? — гнусавым голосом спросил Женя, ко мне наклонившись. — Нет, Вы что? — А по-моему плачешь. — У тебя самого голос гнусавит, заткнись! — подхватил со стола ключи и, не оглядываясь, пошёл к двери. — Поехали домой уже.