через звёзды – к тебе

***

      Ким Сокджин обожал хроники космоса и с детства знал, что станет космонавтом. Это столетие назад космос казался далёким и неприступным, но во второй половине XXI века освоенный космос больше не внушал человеку — песчинке по сравнению с ним — былого страха и трепета. Он был интересен и манил, но не пугал. Всё больше мальчишек и девчонок шли в космонавты и изучали космические профессии, отбор ужесточился, пройти все испытания для поступления стало ещё сложнее, чем когда-то, но Сокджину они были по плечу. Тут же нашлись и верные друзья.       Когда осенью его назначили командиром на миссию по взятию проб для последующего исследования межзвёздного объекта «TreaSure», нельзя было встретить человека более гордого собой. Ещё бы — ведь он обскакал других пилотов Корпуса Zeta: Намджун не прокатил из-за роста, Чонгука не взяли из-за того, что провалил тестирование — химия не его конёк, — Тэхён сам отказался — у него, видите ли, Рождество на носу и день рождения, — и только Сокджин прошёл по всем параметрам.              Заключение комиссии гласило: «Кандидат Ким Сокджин проявил интеллектуальную гибкость, эмоциональную устойчивость и высокий уровень эмпатии. Рекомендуется для нестабильных одиночных миссий в зону научной неопределённости».              Намджун предлагал распечатать и повесить заключение на стенку в рамочку. Но Джин отмахивался и сам себе завидовал, собирая взгляды, полные восхищения. Даже Хосок, выбранный ему координатором с Земли, радовался за Джина. Он тоже хотел праздновать Рождество и день рождения Тэхёна, поэтому был счастлив остаться.       

***

             Небо над севером страны озарилось быстро мчащейся «медузой» с пышным хвостом — назначенный на 1 октября 2075 года запуск межзвёздного корабля дальнего действия «Epiphany» не пропустил ни один зевака.       Миссия была запланирована на 3 года, и это звучало очень обнадёживающе. Особенно, когда были успешно преодолены первые рубежи.              Для Джина полёт в космос не был первым опытом, но на подобную дистанцию — да. Ранее он проходил обмен в учебной базе Astra Mare на Луне, затем практику на орбите Марса, и всё равно, взлетая, чувствовал, что у него дух захватывает.              72 часа перед полётом он провёл в камере изоляции для нейросенсорной разгрузки. За 4 часа до старта ему вкололи инъекцию антигравитационного стабилизатора, которая снизила влияние перегрузки на внутренние органы, благодаря чему ему было спокойно.              Система всё делала автоматически, ему не приходилось беспокоиться о работе приборов, но он подмечал, что всё идёт согласно плану: корабль вышел из зоны притяжения Земли согласно расчётному времени, мягко прошёл в верхние слои термосферы — двинулся выше.              «Per Aspera Ad Astra», — вспомнилось Джину, и он улыбнулся сам себе. Сколько раз он повторял это в детстве, и вот он делает это сам — движется через тернии к звёздам. Его уже не видно с Земли, он и сам, прикреплённый к сиденью, не видит Землю. Но перед ним находится окошко иллюминатора, а за стеклом — только смазанный свет. Здесь начинается настоящий космос.              «Epiphany» — натуральный реактивный снаряд: за первые 5 часов он должен был ускориться до релятивистской скорости, а это небывалые для землян 0,9 скорости света. Ни один болид не способен догнать его. Но ни один болид и не использует космические технологии.              Несмотря на амортизацию, из-за перегрузки при наборе оборотов, Сокджин чувствовал трудность дыхания, частота сердцебиения участилась, а тело покрылось потом, органы чувств будто сжались, но его тело было натренировано, и он не терял сознания, ему удавалось любоваться картинами в окошке иллюминатора.              Хотя любоваться — это сильно сказано. Ему казалось, что мир вокруг корабля растягивается. Не как резина — скорее как расплавленное стекло, которое льётся, а ты смотришь через него, ничего не понимаешь, но чувствуешь, что это великое искусство, которое через некоторое время обретёт форму.              Потерю связи с наземным хабом Джин принял как должное, это не сбой, а следствие эффекта Доплера и сжатия сигнала. Поэтому Джин не переживал, он знал, что всё восстановится после стабилизации. Автоматический поиск связи должен решить проблему. По плану в это время должен был активироваться ретранслятор Lagrange-7, но из-за скорости поиск падал по таймауту, из-за этого происходила ошибка в синхронизации и сигнал уходил в пустоту — наземная станция не отвечала.       

***

             Прошло 9 суток, но Джин не паниковал, он был готов к этому сценарию. К включению автоматического аварийного протокола поиска узлов, который использовал экспериментальный mesh-коммутатор, он тоже был готов. Старенький коммутатор считался нестабильным, но космические станции на Земле были настроены на его частоту, по данным наземных симуляций расчётная вероятность успешной синхронизации была гарантирована на 50%.       Сокджин дал голосовую команду, автоматическая система передачи данных активировала поиск доступных коммутационных каналов ретрансляторов. Сотни тысяч безуспешных попыток множились — система наращивала частоту, словно упрямый барабан в стиральной машине, но не сдавалась. Цепочка соединений передавала сигнал за сигналом, а «Epiphany» преодолел гелиопаузу и вошёл в межзвёздное пространство. По расчётам Джина, через 22 земных дня будет праздноваться Рождество. Это было странно, ведь для него время двигалось в совершенно другой плоскости, но Джин не терял духа и сам для себя скорректировал отправляемый на Землю сигнал на: «С днём рождения!». Надежды было мало, но если сигнал дойдёт, то это будет первым, что получит Земля. В этом Джин чувствовал надежду. Ведь он родился на ней, а сегодня там его день рождения.              Его выбрали не зря. Ким Сокджин — не просто пилот, он обладал уникальной способностью действовать в нестандартных ситуациях (включая системы, сбои и моральные конфликты), а также был участником психологической симуляции «Аврора», где единственным остался на борту в критической ситуации и смог привести корабль к цели. Он был спокойным, даже несколько рефлексивным, был совершенно не склонен к панике — он идеально подходил для этой миссии. Он имел усидчивость и умел ждать, умел манипулировать собственным сознанием, убеждая себя, что ничего не выходит за рамки нормального.              Отсутствие связи не было большой проблемой, вот если бы корабль был повреждён, тогда другое дело. Но судя по логам бортового журнала, всё действительно шло по плану.              Единственное — ему становилось скучно. В прошлых миссиях его всегда сопровождали друзья, в этой с ним должен был быть голос Хосока, а по факту Джин имел в качестве собеседника только себя, либо бот. Но в последнем не было души, и разговору с ним Джин предпочитал по сотому разу послушать записи Coldplay.              Когда на одной из песен он обнаружил смешливый голос Хосока, записанный поверх, как караоке, то долго хохотал. Потом долго возмущался, что друг испортил запись, но на душе стало спокойнее.       

***

             Прошло ещё 5 суток, и после почти двухнедельной потери связи с Землёй, ИИ-комплекс корабля переключился на резервные каналы. Согласно предустановке, он активировал старый гражданский подпакет для низкозадержной нейросвязи.       При первой же попытке, он установил соединение через несертифицированный открытый порт 6174 на Земле — узел YGMIN-Node77.local.              Сокджин опешил, когда увидел, что сигнал не упал красным.              — Так не бывает, — сам себе сказал Джин, но зелёный индикатор уверенно светился.              А ведь это настоящий человек!              Джин включил мозг и быстро прикинул, что вряд ли кто-то в современном мире пользуется старой сетью — это неактуально и вообще глупо, но он понимал, что это был персональный терминал пользователя YGMIN, который зачем-то использует нестандартный порт. Возможно, он из тех немногих фанатиков космоса, кого не взяли в космическую академию, и теперь он ищет космические сигналы сам?              И тем не менее, Джин верил, что это живой человек. YGMIN звучало как загадка, и если бы Намджун был здесь, то построил бы уже целую теорию о том, кто мог скрываться за этими буквами. Но Сокджину пришло в голову только то, что если бы это был Намджун, то назвался бы заумно. А Джин бы просто имя перевернул, и превратил Намджуна в noojman, а потом бы даже придумал, каким супергероем стал этот Нужмэн.              Отмахнувшись от собственных шуток, он не стал медлить, тут же подтвердил соединение.       

***

             Мин Юнги не любил людей. Он считал себя социофобом, а друзья, то есть единственный верный друг Чимин, язык которого был острее кинжала, называл его в шутку социопатом. Юнги не спорил. Он вообще предпочитал общаться с бездушной системой, чем с человеком. Чимин был исключением, но даже общение с ним Юнги старался сводить к чатам.       Чаты — это лучший вид общения. Можно не открывать сообщение несколько дней, а можно ответить мемом, можно заблокировать пользователя — масса вариантов, увы, недоступных в живом диалоге с человеком.              Даже работу Юнги выбрал такую, чтобы свести к минимуму общение: тестирование программного обеспечения, веб-приложений, проверка протоколов передачи данных. Чёткое техническое задание делало его неуязвимым, даже любое уточнение ТД можно было запросить в переписке.              Его последний заказ — тестирование старого ПО на нейросервере было интересным заданием. Клиент оказался любителем раритетного хлама, употреблял вышедшие из моды несколько десятилетий назад «чувак», «тюбик», «имба», «пранк» (Юнги не стыдно признаться, что каждое слово он забил в поисковик, чтобы понимать, о чём говорит клиент), но задание подкинул уникальное. Теперь в руках Юнги нейроинтерпретатор связи, созданный когда-то для военных миссий, который использовался для приёма и дешифровки автономных сигналов с дронов или спутников. Сейчас никто не пользовался такими системами, они устарели. Он подключил его к экспериментальному гражданскому терминалу связи. Скорее ради теста — проверить, как старый интерфейс справится с новыми протоколами, так что он не рассчитывал, что получит входящие данные: поймать сигнал Юнги считал сказкой, но мгновенно получил сообщение от неизвестного источника: «С днём рождения!»              Юнги не верил в сказки.              На терминале открылось текстовое окно. Первой мыслью было ввести ответ, войдя в контакт, но что-то подсказывало: либо сигнал старый, либо отправлен старым ботом. Юнги решил повременить с ответом, сохранил сессию и запустил сравнительный анализ сигнала.              Система сразу выявила сигнатуру сдвига времени: несовпадение фаз входа и выхода, лишь подтвердило его догадки, что сигнал старый. А ещё наблюдалось отклонение частоты. И это было уже интересно. Он будто попал на страницы книг научной фантастики, когда человек в своём настоящем ловил сигнал из прошлого.              Проведя ещё несколько проверок, он открыл заново терминал. Преобразованное в читаемый текст «С днём рождения!» было связано с весной и первым цветением. Юнги поморщился, ведь сегодня промок под дождём, когда бегал в магазин за едой. Он решил ввести ответ и посмотреть, что будет: «Зима на дворе, мой день рождения в марте». Да, зима в этом году дождливая. Снега ещё не видали, а ведь уже конец декабря.              Глупо было ожидать ответ, но он ждал. Как ждал снега. Юнги и снег не любил, но ему нравилось, когда каждый сезон себя оправдывал. Ради это он даже ёлку нарядил. Настоящей ёлки у него не было, но с тем, чтобы сложить книги в виде пирамиды и накинуть на неё гирлянду, справился бы даже ребёнок, а Юнги давно не ребёнок.              Да наверняка это сообщение было отправлено в мохнатые годы «по приколу», как они раньше говорили (Юнги немного поизучал сленг тех времён и тоже мог ввернуть словечко). Он понимал, что надежда получить ответ равняется тому, что к утру выпадет снег, то есть нулю. Потому что скорее всего, это старый сигнал, который был отправлен, но так и не дошёл до адресата, блуждал и блуждал долгие годы, и вот удача — Юнги запустил ПО, которое смогло его отловить.              Удача для сигнала или его отправителя, конечно, а Юнги от этого ни жарко, ни холодно. Его задача: понять, будет ли работать это старьё на новом железе, отследить, как обрабатываются нестандартные входные сигналы с допущенными багами (сгенерированные им самим, а не непонятно откуда прилетающие, естественно). Получить чужое сообщение всё ещё было чудом со страниц писателей-фантастов. С другой стороны — осуществил проверку на безопасность, раз сигнал получен, то она лагает. Брандмауэр дыряв, как решето, и это нужно будет дописать в отчёт. А ответ… Нет, Юнги решил, что ждать его глупо, отправился на кухню за перекусом.              Он достал два онигири с начинкой из тунца и майонеза, налил в высокий стакан сок и прошлёпал обратно к компьютеру. Ради них ему сегодня пришлось вымокнуть, так что еду можно было назвать трофейной.              А ответа нет — «старичок» молчал. Юнги решительно свернул терминал и, решив забить, приступил к полноценному тестированию.       

***

             Спустя два часа система пикнула, терминал раскрылся автоматически, являя пачку сообщений, будто отправитель отсылал их одно за другим. «С наступающим тогда. Новым годом и днём рождения. Я Джин. Ким Сокджин». «А ты?» «Вау, это невероятно. Ты ведь обычный человек?» «Или имеешь отношение к космосу?» «Просто странно, что…»       Пришло много сообщений, и они всё продолжали валиться. Штук тридцать, наверное, из которых Юнги понял, что они отправлены из космоса командиром корабля по имени Ким Сокджин или просто Джин. Судя по имени, он кореец, как и Юнги. Судя по бессистемным сообщениям, он действительно не бот. Складывалось впечатление, что для него самого то, что его сигнал был успешно доставлен, невероятное стечение обстоятельств.              Космонавт уточнил у получателя сигнала дату, конкретный год, и Юнги подумал, что это странно. И снова подумал, а вдруг этот парень из прошлого? Но додумывать и предполагать — это больше по части Чимина, Юнги же предпочитал проверить по общедоступной базе выпускников космической академии.              Страничка с Ким Сокджином нашлась быстро. На фото — красивый молодой мужчина, даже слишком красивый. Юнги скривился: если и пранк — то с размахом. Возрастом они были погодки.              Год рождения: 2043.       Место рождения: Республика Корея, Земля.       Образование: Орбитальная космическая академия (ОКА-55).       Профиль: Междисциплинарный специалист.              Эти данных было достаточно, чтобы понять, что Ким Сокджин не выдумка, он существует с Юнги в одном времени. Но вдруг кто-то имитирует его? Явно не кто-то из прошлого. Хотя зачем вообще? Как пранк? К сожалению, пранки не остались в прошлом, они перекочевали в их настоящее. Проворачивать их стало сложнее, но ведь не невозможно.              Юнги полез дальше и узнал, о нескольких миссиях. Некоторые были связаны с дальним космосом, но никакой конкретной информации не было. Всё засекречено протоколами шифрования, которые Юнги и в глаза не видел — не его уровень.              Вернувшись к терминалу, он прочёл всё, что упало ещё: «Удивительно, YGMIN, но ты выпал мне как счастливый билет». «Стоило сконнектиться с тобой, как всё наладилось». «Спасибо». «Я верю, что ты человек». «Я глупый?»              Хрустнув пальцами, Юнги решился написать ответ. Даже если это пранкер, то что он теряет? Потестит отправку и получение сообщений, ему только плюс. А этот пранкер пусть развлекается за бесплатно. Но вдруг это настоящий космонавт? Юнги мимолётно подумал, о том, что это было бы круто, и перешёл на корейский, отправляя ответ: «Ты не глупый, раз смог отправить мне сообщение. Или ты бот?» «И у меня есть имя — Мин Юнги». «Как докажешь, что ты космонавт?»       

***

             За прошедшие на корабле 13 дней с отправки первого сигнала на Земле прошло три месяца, задержка связи увеличилась с 3 до 6 часов, но Мин Юнги не прекращал переписку с Джином. Его ответы приходили Джину очень быстро, но так как время передачи данных до Юнги становилось всё дольше и дольше, то Джин решил использовать своё ноу-хау — отправлять сразу много сообщений. Юнги всегда отвечал, и так как цепочка не могла быть нарушена, у них получался отличный диалог.       Джину не на что было жаловаться. Стоило получить успех с отправкой сигнала Юнги, как и Хосок получил его сообщение, и даже не одно: множество текстовых сообщений-поздравлений достигли передатчика. Хосок рассказал, что Тэхён светился ярче солнца — его ведь на весь космос поздравили, а Джин не стал обнадёживать и признаваться, что поздравлял себя, ему и так за нарушение протокола влепили выговор, однако, учитывая, что радость из-за восстановления связи была куда больше — а шутка ли не ловить сигналы с корабля в течение 3 месяцев? — то это быстро отошло на задний план.              Хосок удостоверился, что миссия не отклоняется от намеченной программы, а единственной их проблемой была лишь временная потеря связи, которую удалось устранить, и старался заполнять эфир общением.              О своём новом собеседнике Джин решил не рассказывать. Ему прикажут отрубить нежелательную связь, тогда останется только Хосок. С ним весело, но на отвлечённые темы не поболтаешь: ведётся запись, которую передают начальству. А логи переписки с Юнги они смогут получить только после того, как Джин вернётся, потому что после завершения каждой сессии происходит перенаправление логов в изолированное хранилище.              Всё, что узнавал о Юнги, Джин бы и в логи не записывал, но система не спрашивала. Знаний было совсем немного, но он считал их принадлежащими себе и делиться не хотел.              Мин Юнги родился на год его позже в марте, он рыбы по гороскопу, и это Джину ни о чём не говорило. Кроме того, что Джин любит ловить рыбу. И он вроде как поймал рыбку-Юнги. Когда Джин поделился этим с самим Юнги, тот ответил: «буль-буль». Джин долго хохотал.              Они были разными, но находили точки соприкосновения. Оказалось, им родители в детстве выписывали одинаковые журналы, а в школе они были записаны в одну и ту же сеульскую библиотеку. Юнги фанател по баскетболу, а Джин — по большому теннису, но ни один из них не занимались этими видами спорта профессионально. По окончании школы Джин поступил на учёбу в космическую академию, а Юнги — на программную инженерию и познал радость жизни хикикомори.              «Меня всегда удивляло это слово», — написал Джин. «Оно такое длинное почему? Чтобы обернуться им и спрятаться от мира?» Юнги задумался, что обернуться во что-то и спрятаться звучит очень хорошо, и в ответ отправил знак плюса — вечная классика. А Джин стал отправлять ему эмодзи, собранные из букв и знаков. Юнги сразу подумал, что Джин умный и даже талантливый, либо имеет очень хорошую память, раз помнит наизусть так много эмодзи.              Джин частично помнил, частично выдумывал. Он никогда не был хорош в искусстве, его аналитический склад ума просил сосредоточиться на том, что полезно, но сейчас, в космосе, когда он сам почти хикикомори, мозг выдавал креатив по собственному желанию.              Понимал ли Джин уже тогда, что подсознательно хочет привязать к себе Юнги, что привязывается сам?..              Сколько бы ни думал он об этом потом, сколько бы ни анализировал своё поведение, но ответ всегда был один — да. Почему? Он не знал. В жизни у него были друзья, в космосе с ним оставался Хосок, но у Хосока был Тэхён, а у Джина был только он сам, и вот — Юнги. Наверное, в Сокджине говорила зависть, иначе он не стал бы поддерживать это общение, но ведь он и не думал, что что-то может пойти не так.              Ведь всё шло так.              Корабль мчался по проложенному маршруту, все рассчитанные переменные соблюдались, связь больше не обрывалась.       

***

             Если первые 2 недели в космосе казались ему тянущимися, то время после начала переписки приобрело скорость проносящегося за бортом космического мусора. Сравнивать драгоценное время с мусором было кощунственным, но в этом был смысл, ведь улетая, время обесценивалось. Ценность его была в моменте. Джин очень старался делать моменты ценнее, даже перед сном накидывал по несколько десятков сообщений, чтобы, проснувшись, зачитываться ответами.       Он мог читать документы и подкреплять знания о миссии, которая ему предстоит, но правда была в том, что о ней Сокджину было известно всё, а о Юнги — чуть, а Джин обожал получать новые знания и не стеснялся задавать вопросы.              Джину было интересно всё, вплоть до того, как выглядит Юнги. Тот пытался объяснить: «У меня чёрные волосы, недлинные, но стричь их — морока. Я не загораю, потому что у меня белая кожа. Не люблю солнце. И снег. И дождь. И я не такой высокий».              «Как ты», — подумал Юнги, но не написал. Подумает ещё, что Юнги его сталкерит. Хотя какая разница, если и подумает? Однако, Юнги ловил себя на мыслях, что не хочет, чтобы их общение, пусть пока и недолгое, но прервалось.              Джин не оказался путешественником во времени, но Юнги это не расстроило, наоборот, звучало обнадёживающе. Говорят, чтобы привыкнуть, нужно двадцать восемь дней, а прошло уже девяносто, и Юнги осознавал, что привязался крепко. Для Джина всё было иначе, думал Юнги, и всё равно ему верилось, что и он для него не просто собеседник.              Потому что Джин всегда выхватывал из сообщений Юнги самое важное. Он мог спросить: «Почему морока?» — зацепившись именно за эту фразу, потому что в ней скрывалось больше, чем обычное нежелание возиться с волосами. Юнги мог не объяснять, мог просто пропустить и сделать вид, что не заметил, но ему хотелось отвечать: «Не люблю, когда меня трогают. Я не социофоб, но мой друг Чимин утверждает, что немного социопат».              Джин и на это хохотал: «Здорово, что я нахожусь от тебя на расстоянии нескольких десятых парсек». Юнги отвечал: «Несколько десятых — это звучит как очень близко. Как будто плечом к плечу».              И Джин чувствовал невыразимую грусть.              Чувства нельзя отправить по пиринговой сети, но можно прочесть между строк. Или принять за свои.       

***

             Это было необычно, но тем более интересно, что их переписка носила отложенный характер. То есть Юнги получал сообщения почти без остановок (кроме как на сон Джина), и тем не менее все ответы на заданные ранее вопросы поступали позже, этого нельзя было избежать, только перечитать, что отправлял несколькими часами ранее.       Пара часов, плавно перетекли в три, затем в четыре, пять, и вот он уже ждёт четверть суток, а Джин сказал, что когда он выйдет на орбиту своего пункта назначения, то задержка сигнала будет составлять восемнадцать месяцев!              Это звучало волнительно, но пока у них было время, они продолжали узнавать друг друга.              Юнги рассказал, что в юношестве играл на гитаре, а Джин, жуя питательный гель, имитирующий еду, признался, что обучился одной песне на пианино «A Sky Full Of Stars», чтобы покорить какую-то девчонку, но даже имени её сейчас не помнил. Но точно помнил, как она вздёрнула свой прямой длинный нос и сказала, что песня отстой. Она любила попсу, а старые песни — нет. Они всегда о главном, но не все это понимают.              Джин тогда понял, что людей, которые не имеют вкуса, но имеют длинный нос, стоит обходить стороной.              «Я знаю эту песню, это саундтрек из Зверопоя!» — написал ему скорее Юнги. Он обожал мультфильмы и знал их множество.              А Джин не знал ни мультфильмов, ни фильмов, он и романы не читал — всё учился и учился, музыка была его единственной отдушиной.              Джин мог соврать и поддакнуть, что это его любимый мультфильм, но врать Юнги не хотелось: «На сколько я упаду в твоих глазах, если скажу, что не смотрел?»              Юнги удивил: «Когда ты вернёшься на Землю, я куплю билеты». «У нас в городе есть ретро-кинотеатр». «Можно делать заказ заранее, и когда набирается количество, то делают показ». А потом он задал вопрос, который задать боялся: «Ты же вернёшься на Землю?» «Приедешь в Сеул?»              Оба вопроса он держал в себе, опасаясь задать их и узнать, что ни того, ни другого не случится. Не будь на исходе девятый месяц общения, Юнги не было бы тревожно, но теперь было.              Как и положено, ответ пришёл через девять часов: «Я первым делом куплю билет в Сеул!» А следом прилетело: «Юнги, опиши свой нос». И теперь хохотал Юнги. А потом пальцы легли на клавиатуру и он написал: «Только не смейся». «Он как кнопка».              Джин не смеялся, почему-то на душе стало сладко, а в груди защемило.       

***

             Однажды проснувшись после тревожного сна, Юнги стало страшно, что он выдумал Джина. Он побежал проверить компьютер. Когда убедился, что логи существуют, то решительно скачал фото Сокджина с официального сайта и повесил на стену.       Когда-то у него так висели плакаты с легендой Коби Брайантом и Шреком (последний ему подарил добрый Чимин), а сейчас — Ким Сокджин. Спроси его, кто он такой, и Юнги не нашёлся бы, что ответить. Космонавт — это так мало, друг — уже много, может — соулмейт?              Но отвечать пришлось.              — Это кто такой? — Чимин пришёл неожиданно, он никогда не предупреждал о визите. Юнги всегда дома, так зачем отнимать у него время расспросами, считал он вполне искренне. — Красивый какой! Парень твой?              Юнги подавился слюной, поперхнулся и чуть не задохнулся. Чимин принялся колотить его по спине, но с такой экспрессией, будто хотел убить. Откашлявшись, Юнги вывернулся из его цепких рук и, открепив распечатку, ревниво спрятал её на груди.              — Это просто. Ничего такого.              — Ничего такой, — поправил его Чимин. — А между вами точно что-то есть. — У Чимина нюх был на всё, что по его мнению должно было лежать в горизонтальной плоскости друг на друге.              Но Юнги не поддавался:              — Глупости.              — Либо это знаменитость, а ты его фанат. Но лицо его мне незнакомо.              Чимин, конечно, делал выводы, исходя из реакции Юнги. Юнги, которого он знал, как облупленного. Юнги, которого смутить не может даже случайно открывшаяся вкладка с порно. И этот Юнги скачет перед ним горным козликом и старательно прячет фото того, кого Чимин уже даже успел щёлкнуть на телефон.              — Вот и не надо узнавать, — предложил Юнги.              — Раз ты так говоришь, — медленно протянул Чимин, будто соглашаясь. А затем достал телефон, открыл фото и нажал на поиск. — Значит, надо.              — Что? — удивился Юнги. — Откуда у тебя в телефоне?              — Мои ручки самые быстрые на Диком Западе. — Юнги двинулся на него, но вёрткого Чимина поймать было невозможно. Он не только спасался от рук Юнги, но и умудрялся комментировать результаты поиска: — Ах, нет в поисковике, значит, он не актёр. А была надежда. Модель, может? Нет. А если через ИИ? Что? Конфиденциальная информация?              Юнги сверкнул победной улыбкой и смахнул с глаз чёлку, успокаиваясь. А потом подумал: и что, если Чимин узнает, кто это? Но отмахнулся.              Оказалось, зря.              Чимин нашёл обходной путь, и уже через пару минут вопил во всё горло:              — Твой парень космонавт? Ты совсем с ума сошёл? — Чимин был на самом деле в ужасе. Каким бы ни был невыносимым его характер, своему другу он желал добра. Но космонавт? — Юнги, он тебе не пара.              Глаза Юнги потемнели, кровь отлила от лица. Он сделал глубокий вдох и, подойдя к столу, стал разглаживать распечатку, стараясь не смотреть на Чимина. Потому что чувствовал, что злится.              — Мы не встречаемся, это раз, — сказал он спокойно. — И два, чем плохи космонавты?              — О, Юнги, — прошелестел Чимин. Он сделал несколько шагов, и достиг друга, обнимая его со спины. Юнги не любил, когда его касаются, но объятия Чимина — нежные и полные заботы, редкие и драгоценные — он ценил. — Космос — их единственная любовь. Много ли ты знаешь космонавтов на пенсии? — Юнги вздрогнул. Он не знал таких. Не интересовался, или же — их не было. — Потому что они даже умереть хотят там, в невесомости.              — Джин сказал, что вернётся на Землю и прилетит в Сеул, — сказал упрямо Юнги, не замечая, как комкает пальцами лист.              Чимин уткнулся носом ему в плечо туда, где под тонкой футболкой была выбита тату — ничего особенного, просто звёздное скопление, которое видно только из глубин космоса. Если Юнги покажет Чимину, тот решит, что Юнги сумасшедший. Чимин не понимает.              А что бы сказал Джин, увидев тату?              — Будет здорово, если он выполнит своё обещание, — ответил Чимин, сжав зубы.              Он прекрасно знал, что он либо не вернётся на Землю, либо не прилетит в Сеул, либо сделает всё это, а потом всё равно вернётся в свой космос. Космонавты — они как наркоманы. Отец Чимина был из таких. Все друзья отца были из таких. Чимин знал по себе, как это — ждать. Он не хотел обрекать Юнги на такую судьбу. Ведь Юнги достоин большего.              Джин сказал, что его миссия составит три года. Это единственное, что он сказал. Если не хотел давать надежду, то зачем бы раскрывал эту секретную информацию?              — Он выполнит, — Юнги был в этом уверен.              И Джин выполнит — он дал слово.       

***

             Опасения Чимина поселили в груди Юнги тревогу. Он хотел бы разузнать у Джина больше о его миссии, но знал, что не получит ответа. Джин всегда ловко менял тему, а спрашивать напрямую Юнги не считал себя вправе.       Да и что такое двенадцать часов? Не двенадцать же месяцев.              Середина лета была в самом разгаре. Джин завистливо писал, что продал бы богу душу, чтобы поваляться на лежаке на берегу моря, жуя кукурузу. Юнги написал, что пляж не обещает, но кукурузу отварить может, и в общем-то, на этом его кулинарные способности и заканчивались. Он сам над собой хихикал, что отварить овощи в солёной воде — абсолют его мастерства. Джин рассказал, что умеет и любит готовить, и жаловался, что ему приходится сосать гель из тюбиков, а это очень далеко от еды на Земле, где она настоящее искусство.              Они условились, что пробегутся по ресторанам всех кухонь мира, перепробуют всё возможное. Юнги не стал рассказывать, что не переносит острое, или что моллюски вводят его в состояние нестояния, а маринованные огурцы — прямой билет к белому другу. Джин и сам не стал признаваться, что его любимая еда — обычный рамён, он может есть его неделями. Почему-то с Юнги хотелось строить планы, и они строили: они не просто будут пробовать новые блюда, но обязательно узнавать рецепты тех, что понравятся (они даже будут давать взятки, если повар станет отказываться), будут готовить их вместе.              Друзья Джина, вечно занятые, как и он сам, обычно предпочитали встретиться раз в месяц за бутылочкой пива. Согласный на любую его авантюру Юнги был глотком свежего воздуха. Воздуха, которого ему не хватало на Земле, но, как иронично, нашёл он его именно в космосе, среди звёзд и космического мусора, Юнги оказался для него, как Луна для Земли. Она не движется по собственной орбите вокруг Солнца, а следует за Землёй, оставаясь рядом, так и Юнги всегда оставался рядом.              Хосок тоже был постоянно рядом, но его Джин считал чем-то вроде квазиспутника, что вращается вокруг своего Солнца в лице Тэхёна, но его орбита совпадает с земной, из-за это он всегда пролетает рядом с планетой.       

***

             Лето закончилось, погода становилась всё хуже, за окном не было ничего, кроме глухой стены дождя.       Джин рассказал, что 1 октября — юбилей с начала его миссии, но кажется, Юнги опоздал с поздравлением, ведь теперь задержка связи стала составлять целый день и ночь — сутки.              Тревожность, бессистемно бьющая мокрыми каплями по карнизу, не умалялась. Каждый раз, как только Юнги убеждал себя, что привык, следом приходило понимание, что это не так. Корабль Джина уносился прочь, делая временную пропасть между ними ещё шире и глубже. Это вызывало в Юнги панику. Но в ожидании новых сообщений он открывал старые — белые буквы ложились ровным полотном в окошке чёрного поля терминала, — перечитывал их и успокаивался на время, а потом прилетала пачка новых, и становилось относительно спокойно.              Потому что каждое сообщение Джина распускалось белым цветком надежды, в каждом сообщении он писал о том, что хочет делать на Земле с Юнги. Юнги робко соглашался. Он даже был согласен пройти на концерт Coldplay, которых и сам полюбил, заслушав все альбомы по кругу. Выступать, конечно, будут не сами артисты, ведь они очень старые, а лидеру группы так вообще сто лет, а их голограммы, но Джин утверждал, что это достойное зрелище.              И Юнги верил.              Юнги, который не любил людей и считал себя социофобом. Юнги, который не любил толпы и когда чересчур громко.              Юнги, который, кажется, влюбился в Джина.       

***

             Через 26 дней Сокджин достигнет орбиты объекта «TreaSure». Сигнал связи с Землёй теперь имел длительность в несколько суток, а по достижении конечного пункта задержка будет составлять 9 месяцев, потому что космическое ускорение — это не фантастика.       Для Джина эта задержка будет почти незаметна, но он переживал за Юнги. Прошёл год, а Юнги не бросил его, он открыл своё сердце незнакомцу. Хотя не такой уж Джин и незнакомец. Юнги признался, что нашёл его фото на сайте академии и знал, как Джин выглядит. Джин немного завидовал, ему тоже хотелось знать внешность Юнги, но расширение канала связи могло дать осечку и оборваться, поэтому они не рисковали и ограничивались перепиской.              Но Джин, конечно, пытался представить его. Пытался рисовать фоторобот с его слов, а получился какой-то кот с носиком-кнопкой. Джин повесил своё художество на борту. Оно представляло из себя кособокую абстракцию, но Джину нравилось, что у Юнги появилось «лицо».              Он хихикал, когда представлял, что вручит ему его портрет и попросит угадать, кто это. Юнги, конечно, постарается быть вежливым. И конечно, не угадает.              Джин представлял себе это очень живо. Представлял и тихо радовался. Совсем скоро его миссия подойдёт к завершению. После — время и пространство между ним и Юнги станет сокращаться.              Он хотел посмотреть «Зверопой» и петь вместе с Юнги «A Sky Full Of Stars» на концерте, съездить вместе на рыбалку, сварить уху из выловленной рыбы, сделать миллион фото Юнги, ведь наверняка он очень красивый — Джин помнит: чёрные волосы, белая кожа и носик-кнопка. Хотел услышать его голос, гадая, какой он: низкий или высокий, медленный, вкрадчивый или быстрый, заикающийся? Но больше всего он хотел просто его увидеть.              Джин знал, что не полезет обниматься, ведь Юнги немного социофоб, а может даже социопат. Джин сохранит личные границы.              Ему хотелось просто оказаться рядом, плечом к плечу.              И никаких парсеков между.       

***

             Юнги тоже не раз рисовал себе их встречу. Пришёл новый март, но сигналы больше не приходили. Чимин, полный скепсиса и грусти, лишь качал головой.       Девятого марта 2077 года коммутатор пискнул новым сообщением: «С днём рождения, Юнги!» Юнги расклеился, потому что понял, что Джин специально рассчитал время отправки сигнала, чтобы он дошёл именно в этот день. Это говорило громче всяких слов.              Потом приходило ещё несколько сообщений, в которых Джин просил его дождаться.              Последним сообщением от него стало: «В небе, полном звёзд, ты — моя Луна».              Юнги продолжал ждать.       

***

             Чон Хосок стоял перед полупрозрачной консолью. На стене в воздухе проецировались телеметрические данные корабля «Epiphany», которые поступали с задержкой. Ким Сокджин отчитался, что готов к стыковке с астероидом «TreaSure», и Хосок подтвердил вход на орбиту.       Сигнал с астероида будет получен только через 18 месяцев. Джин, конечно, направит все собранные данные. Но Хосок ожидал, что получит информацию раньше, ведь как только Джин направит корабль в обратный путь, он снова окажется на связи. Им, на Земле, оставалось только ждать. С учётом длительности миссии, как минимум, 2 месяца после стыковки.              2 месяца прошли в спокойном ожидании. Они собирались с друзьями, ожидая Джина, но никто не озвучивал того, что он может не вернуться. Большей информацией владел Хосок. Он знал наверняка, что опасности объект «TreaSure» не представляет. Он не делился деталями, но его спокойствие действовало на них успокаивающе.              По истечении 2 месяцев Хосок начал нервничать. Такое же нервное напряжение было, когда «Epiphany» потерял связь с Землёй в начале миссии. И он проводил аналогию, успокаивая себя тем, что это не у Джина проблемы, а у корабля со связью. Но нервозность нельзя было спрятать от Тэхёна, который и сам переживал.              — Он вернётся, ты же знаешь, какой Джин, — успокаивал он Хосока, когда тот просыпался от кошмаров. — Помнишь, как он уделал нас всех на «Авроре»?              Хосок помнил. Бархатистый голос, ласковые объятия и поцелуи, оставленные у виска усмиряли колотящееся сердце. Тревога отступала. Но ненадолго, потому что на утро он возвращался в центр связи, и вновь видел пустые терминалы.              Пачка голосовых записей пришла ровно через 18 месяцев и 5 дней.       

***

             — Маяк стабилен. Зонд начал бурение. Всё спокойно, — проговорил Джин в микрофон под запись. — Ровно, без помех. Чистая работа. Вот что ты должен сказать мне, Хо, — усмехнулся он. Потом подчистит лог, иначе ему вновь влепят выговор. Ну, да ладно. Зато есть ощущение, что не один.       Ровно сутки заняла отправка зонда на астероид. Объект был нестабилен, но считался «спящим». Высаживаться на него было опасно. К тому же неизвестно, как вещества в его составе прореагируют на человека. Джин, защищённый специальной обшивкой корабля, проводил наблюдения через обзорный модуль.              Стыковка, посадка автономного зонда на астероид, бурение, сбор проб — спокойно, он не соврал в отчёте.              — Сбор образцов начат. Проникновение: 1,2 метра. Всё спокойно, — повторил он фразу.              «Даже слишком спокойно, — подумал он, не произнося этого вслух. — Если он взорвётся, пусть хотя бы будет красиво». — Иначе Хосока удар хватит. Он считает, что словами можно накликать беду. Смешной.              — Проникновение: 1,5 метра. Всё спокойно, — снова зафиксировал Джин.              Экран начал мигать. Видимо, буровой модуль коснулся подповерхностной жилы одного из изотопов, потому что сканеры на секунду зарегистрировали всплеск плотности.              — Что за?.. — Джин ругнулся, не понимая, почему датчики после этого сразу сорвались в красную зону.              Через долю секунды раздался звук, доходя до Джина в искажении. Он замер. Пространство чуть «вздохнуло», гироскопический модуль на «Epiphany» сбился.              На экране жирным красным текстом отобразилось:              «АЛАРМ: Магнитно-гравитационный резонанс. Источник нестабилен.              ВНИМАНИЕ: возможный искусственный триггер.»              Корабль дёрнуло. Джин ударился плечом о внутреннюю стенку, схватился за поручень.              Осевой гироскоп вышел из строя. Система предупредила, что навигация съехала: выстроенные заранее курс резко отклонился на 17°, импульсный движок компенсировал, но недостаточно.              Экран связи стал пульсировать красным — система выдала ошибку связи с зондом:              «ОШИБКА / СИГНАЛ ПОТЕРЯН / НЕТ ОТВЕТА ОТ TreaSure».              ПОПЫТКА ПОВТОРА: 1… 2… 3… — неудача.              Джин вслух зачитал текст ошибки, на всякий случай. Если корабль не стабилизируется и не вернётся на курс, который должен автоматически активироваться ровно через 5 суток, то он не вернётся на Землю. Все записи, которые он вёл на корабле, исчезнут в черноте космоса, но сигнал обязательно уйдёт. Ему понадобится время, чтобы достичь Земли, но связь с родной планетой не потеряна, поэтому он фиксировал всё, что происходило.              А потом глаз его зацепился за портрет Юнги. Джин открыл терминал их переписки на внутренней панели, набирая впопыхах, но без ошибок: «В небе, полном звёзд, ты — моя Луна».              Нажал «Отправить». Канал не ответил. Сообщение зависло буфере отправки. Джин смотрел, как оно мигает, мигает… и исчезает с ошибкой. Он нажал «Отправить» снова.              Ничего. Только ошибка. Ошибка. Ошибка.              Джин совершенно спокоен, как ему казалось, но напряжённые пальцы его выдавали, он набрал: «Юнги. Если ты это читаешь…» — Терминал свернулся, больше его нельзя было открыть.              На весь экран отобразилось: «ОШИБКА».              Согласно Протоколу он обязан зафиксировать курс возвращения и перейти в капсулу гибернации. Ему нужно доверить системе автоматическое пилотирование, запрограммированное на случай навигационного сбоя. Сорвав со стены портрет и спрятав его в грудном кармашке, он стал выполнять пункты Протокола, всё так же продолжая проговаривать всё, что делает и что происходит.              Лёжа в капсуле, Джин наблюдал через полупрозрачный экран, как отключаются подсистемы.              — Не жди меня, Мин Юнги. Но если ждёшь, то знай, я очень хочу вернуться. Потому что на орбите моего сердца только ты.              Системы запишут, конечно, запишут. Доставят ли — под вопросом. Если Джину влепят новый выговор за личное сообщение — пусть. У него не осталось ничего, кроме времени, а оно замедленное, фрагментированное. Ценность времени в моменте, но в этом моменте оно будто потеряло всё.              — Время до Земли — 1 год и 6 месяцев, — проговорил Джин.              Сканер начал отсчёт:              «Цикл: 552 дня (локально). Система «Возвращение» запущена. Гибернация активирована. Гибернация начнётся через 10… 9…»              Джин закрыл глаза.              Всё будет хорошо, нужно лишь верить.       

***

             «Я же тебе говорил», — читалось во взгляде Чимина, но он не произносил этого вслух. Юнги было всё равно, пусть бы и сказал.       Джин не прилетел в Сеул, он даже на Землю не вернулся.              Вместо него прибыл Ким Намджун. Другой космонавт, который рассказал, что корабль Ким Сокджина потерян в просторах космоса. Он намекнул, что будут другие экспедиции, которые возможно смогут обнаружить его, но честно сказал, что ждать не надо.              Юнги понимал, что не ему одному больно. Поникшие широкие плечи и невыразимая скорбь в глазах говорили сами за себя, но этому Намджуну Юнги завидовал, ведь ему привелось быть Джину другом на Земле, он его обнимал, слышал его голос, а Юнги… Юнги так и остался потерянным сигналом.                     Про Юнги на космической станции узнали из переданных с корабля логов. Намджун сказал, что Джин упомянул его, не больше. Гораздо позже, когда Намджун ушёл из космической авиации, переехал в Сеул и завоевал сердце приглянувшегося ему с первой встречи Чимина, он озвучил ему полный текст сообщения Джина, расшифрованный из звукового файла. Чимин согласился, что не стоило передавать Юнги его слова. В них всё ещё теплилась надежда, но надежды у «Epiphany» не было.              Юнги и не хотел слышать ничего обнадёживающего, в тот момент надежда его покинула.              Его накрыло оцепенение. Юнги не мог ни работать, ни есть, ни спать. Он снова и снова прокручивал в памяти их общение. Как Джин прислал «С днём рождения!», а Юнги поймал сигнал и отнёсся к нему скептически, даже принял за бота. Как они спорили о переводе текстов песен с английского на корейский. Как обсуждали найденные на просторах интернета рецепты и пытались предположить, что получится на самом деле.              Воспоминания смешивались, от некоторых в груди разливалось тепло, некоторые кололи сердце, но все они тормошили его, вытаскивали из апатичного бездействия, — надежда стала распускаться слабым цветком на тонком стебле. Юнги начал заново декодировать весь сигнал, вдруг найдёт что-то сокрытое, спрятанную метку, цифровой отпечаток Джина — что угодно! Он не мог лишить себя лучика надежды, ведь Джин обещал вернуться. А Намджун сказал, что Джин всегда выполняет обещания.              Социофобия отошла на задний план, и он сам обратился к бывшему преподавателю по нейросервисам. С его советами и консультацией Юнги протащил весь архив их переписки во время миссии через собственноручно запрограммированный ИИ, чтобы найти хоть одну аномалию, зацепку. Сам того не ожидая, он стал экспертом по анализу «мёртвых пакетов», даже опубликовал статью об ошибках субквантовой передачи.              Юнги искал надежду, но где-то через год понял, что ищет правду. Правду, которую хранит в себе космос.              Добрый он или враждебно настроенный? Наверное, космос слишком сильно полюбил Джина и решил оставить его себе. Юнги не мог с ним бороться.              «В небе, полном звёзд, ты — моя Луна.» — Было последним сообщением Джина. После него — тишина. Юнги перечитывал его много раз, пытался найти зацепку, но в какой-то момент он понял, что нужно слушать не фразу, а… тишину после.              В какой-то момент пришло осознание, что тишина — это не отсутствие, это форма присутствия.                     Наверное, Чимин был прав, и то, что Джин растворится в звёздном скоплении, было лишь делом времени.              «Ценность времени в моменте», — утверждал Джин. Юнги решил, что не хочет обесценивать своё. Он решил, что будет жить за двоих.              Он старался.              Сначала ради Джина.              Купил спиннинг и научился ловить рыбу. Научился готовить её в разных видах. Исследовал каждый интересный ресторан, заказывая всевозможные интригующие блюда. Вступил в фандом Coldplay и даже посетил несколько концертов.              А потом Юнги стал стараться ради себя.              Снова вспомнил о своей любви к баскетболу, и когда у сестры родился внук, стал таскать его с собой на игры. Дети любили Юнги. В какой-то момент своей жизни он понял, что социофобия — вещь относительная. Нужно просто найти тех, с кем тебе хорошо. Он нашёл таких людей.              Юнги издал несколько кулинарных книг со своими уникальными рецептами. Занимался благотворительностью. Записал курсы по дешифровке космических сигналов.              И главное, он не смел забыть, что всё хорошо, нужно лишь верить.       

***

             4 апреля 2127 года межзвёздный корабль «Epiphany» вошёл в гравитационный контрольный пояс Земли.       Юнги верил до конца — и Ким Сокджин вернулся на Землю. Но было уже поздно.       Катастрофически поздно.              Вся его жизнь уместилась между двумя секундами: той, когда Юнги обещал ждать, и той, когда Джин понял, что опоздал. Всё остальное — пустое пространство между этими секундами. Вечность без дыхания.              Вина была только на нём, потому что он не продумал то, что насыщенный с момента разрушения протопланеты энергией материал может быть чрезвычайно чувствителен к механическим возмущениям — к его буру. Гравитационный всплеск дестабилизировал навигационные гироскопы, антенны связи и загасил магнитные фильтры ориентации. Корабль отклонился и в то же мгновение потерялся в пространстве. Джин активировал аварийный протокол, когда система уже сбилась с курса, но тогда он об этом не думал.              Он думал о Юнги, а не об отклонении в 17 градусов.              Любой человек, непричастный к космосу, сказал бы, что отклонение небольшое, но ведь Джин астроинженер, который должен был задуматься, прежде чем отдавать себя в руки системы, потерявшей навигацию.              Но Джин думал о Юнги.              Он думал о нём всё время, как они начали общаться. Думал в последние секунды перед тем, как погрузиться в сон. Джин думал о нём постоянно.              Все причины и следствие ему рассказали, когда «Epiphany» приземлился на Землю через 50 лет после аварии.              Из друзей его встречал Хосок, но это был уже не тот озорной и веселящийся с каждой шутки Хосок. Джин не изменился, а Хосок теперь был дедушкой — низким и иссохшимся, — он был уже на пенсии, но, как ветеран, занимался координацией и обучением молодёжи. Потому что не хотел сидеть дома в одиночестве и ждать своего часа. Потому что он тоже остался один. Он единственный и дождался Джина. Хосок так сильно, по-молодецки сжал его в объятиях, расплакавшись, что Джин всё ещё не мог поверить до конца, что этот старик и есть его Хосок.              А потом он рассказал обо всём, что произошло после его исчезновения, и Джин захотел вернуться в криогенную камеру, чтобы и дальше спать в этом счастливом неведении. Криосон — хорошая штука. Там нет снов и тревог, нет переживаний, нет кошмаров. А на Земле начался ад.              Над ним, вынудив подписать миллион соглашений о неразглашении, провели миллион испытаний и тестов. Миллион часов его держали в изолированном медико-наблюдательном блоке, закрепив за ним куратора-психолога, а также аналитика по релятивистским миссиям, провели полную медицинскую диагностику. Джин не жаловался, ему нужно было это время, чтобы осознать и принять новую действительность, чтобы выйти из транса и поверить.              До Сеула он добрался не скоро, но важно было добраться, а не количество времени, которое потребуется, потому что это больше не имело значения.              Джину казалось, ничто больше не имеет значения.              Но Юнги верил до конца — и Ким Сокджин прилетел в Сеул.       

***

             Для Юнги каждый прожитый день имел значение. Он много чего успел сделать до своих восьмидесяти.       Уходя на вечный покой, он чувствовал, что прожил жизнь не зря. Джин мелькнул на его небосводе хвостатой кометой и пропал, оставив за собой яркий след. Этот след навсегда остался в памяти, даже когда растворился в небе. Юнги был ему благодарен. Искренне.              Юнги закрывал глаза с чувством глубокого удовлетворения, наконец-то он мог отдать своё сердце бесконечности — своему звёздному небу.              Сам он теперь — настоящая пыль.       

***

             Стеклянная стена отражала небо — голубое и безоблачное. На ней тихо пульсировали голографические метки: даты, имена, отпечатки голосов, записанные на прощание.       Нужная ячейка с прахом была простой, без лишних сантиментов. Она содержала лишь имя, фамилию, годы жизни и фразу, написанную на фотокарточке от руки: «'Cause you're a sky full of stars, I'm gonna give you my heart». После шли эмодзи из символов.              Стоя напротив ячейки, вместившей в себя больше, чем можно представить, Сокджин чувствовал себя тенью собственного прошлого — всё, что было, выцвело, как могла бы выцвести фотография на солнце. Но фото, защищённое специальным стеклом, сохранило краски, хотя время человека, изображённого на нём, ушло безвозвратно.              Но чувства к нему остались.              Имя его осталось — Юнги.              Имя, от которого сжималось сердце.              — Я опоздал, — шепнул Джин в пустоту. — Прости меня.              Ким Сокджин, которому криогенная камера сохранила первозданный облик, не состарился ни на каплю. А мужчина на фото был старичком. Он скромно улыбался, морща небольшой нос. Приложив палец к стеклу, Джин подумал, что Юнги не соврал, действительно, нос-кнопка. Великолепно.              — Вы кто такой? — окликнул его хриплый голос со спины.              Джин уже представил, что это смотритесь колумбария, который хочет его выгнать. Не было предпосылок, но Джин хотел, чтобы его выгнали, потому что смотреть на доказательство того, что человек, ставший ему родным, уже прожил свою жизнь и отправился на покой, было больно.              Говорят, чтобы привыкнуть, нужно 28 дней, для Джина прошло целых 72 — он осознавал, что привязался крепко. Для Юнги всё должно было быть иначе, для Юнги их общение длилось 18 месяцев. Джину хотелось верить, что и он стал значить для него хоть что-то. Вернее, раньше хотелось. Но когда он приземлился и узнал, что время не просто прошло, а улетело, Джину захотелось, чтобы Юнги никогда к нему не привязывался.              Сама мысль, что Юнги по нему скучал до самой старости, отдавалась болью в груди.              «Отдам тебе своё сердце», — разбивало сердце Джина.              — Я с вами говорю, да, — вновь повторили, но Джин не торопился оборачиваться.              Он смотрел и смотрел но фото.              Впервые он видел своего Мин Юнги, впервые мог сравнить с тем фотороботом, который изобразил собственной рукой, Юнги бы точно его высмеял. Потому что — ничего общего. Юнги был прекрасен. Глубокие морщины на лбу, складки между бровей, около носа, на щеках и множество лучиков, отходящих от кончиков глаз, испещрили его лицо, ложась как трещины на обласканный ветрами камень. Седина на висках и жидкой бородке, мудрость во взгляде кажущихся прищуренными лисьих глаз. Юнги выглядел умным. Джин знал наверняка, что Мин Юнги очень сообразительный.              Интересно, каким он был в то время, когда они познакомились? Джин думал об этом, но не искал его фото специально. Он нашёл на маркетплейсе его книги с автографом, поэтому знал его почерк, но на обороте не было его фотокарточки, Джина это успокаивало. Будто узнай он ещё больше о том Юнги, так отпустить его станет ещё тяжелее.               Ведь Джин не готов был отпускать.              — Извините, вы глухой? — проорал голос Джину на ухо, дохнув тёплым дыханием. Джин не подпрыгнул и не наделал в штаны. У Джина другие рефлексы. Он не знал, на что рассчитывал крикун — он перекинул его через себя на автомате, укладывая ровно сбоку, чтобы не разбить стену памяти, и заломил руку. — Ай-ай! — заорал поверженный. — Сумасшедший, я на тебя в полицию заяву накатаю. Больно же!              Джин его сразу отпустил, как только понял, что сделал. Тело сработало само, Джин смутился из-за выработанной годами реакции.              — Молодой человек, простите, — извинился он и стал помогать ему подняться.              — Фух, вы киборг что ли? — стал тот отряхиваться, прежде чем поднять лицо и посмотреть Джину в глаза.              Оба зависли на мгновение. Парень — потому что увидел перед собой невероятно красивого мужчину, а Джин — потому что парнишка показался неуловимо знакомым. Как будто он его видел раньше, но не мог вспомнить где и когда.              — Нет, — ответил Джин, убирая от него руки. — Просто не ожидал.              — Вы не отвечали, — простодушно сказал парень, пожимая плечами.              Он был не очень высоким и явно не был смотрителем, судя по выбору одежды. Широкая футболка на три размера больше и такие же громадные шорты, доходящие до щиколоток. На голове шапка, надвинутая по самые брови, которые то и дело то взлетали, то кривились, то пытались изогнуться, а может и вовсе — улететь с его лица.              А ещё он был колким на язык:              — В вашем возрасте, наверное, стоит задуматься о покупке слухового аппарата.              Джин не считал, что выглядит сильно старше этой язвы. Причин кричать ему в ухо Джин тоже не видел, но решил быть вежливым и представился:              — Я Джин. А тебя как зовут?              — Крис Мартин, — отозвался юноша, поиграв бровями. Это было в порядке вещей, когда старшие переходят на ты, но всё ещё было обидно оказаться перекинутым через плечо, поэтому он паясничал.              Джин хмыкнул. Он знал, как выглядит Крис Мартин, и знал, что, доживи он до современности, не выглядел бы как корейский пацан с носом-кнопкой. Забавное совпадение. Почему-то это вызывало доверие. И в то же время…              Нет же, этого не может быть.              Глаза Джина приклеились к его лицу, будто он пытался найти на нём ответ, но лицо молчало. На белую кожу отблесками ложились голографические метки, кончики чёрных волос слегка завивались.              Джин задержал дыхание. Он не смел моргнуть.              — Так как тебя зовут? — на выдохе снова спросил Джин. Услышать настоящий ответ — вот чего он хотел. И в то же время было боязно.              — Ну, можешь называть меня Шуга? — продолжал тот выёживаться.              — Это потому что ты похож на сахар?              Джин сразу отметил тон его кожи — сахарный, и хотел пошутить, чтобы скрыть собственную нервозность. Но когда услышал ответ, чуть не задохнулся от осознания:              — Да нет, конечно, это дедушка Юнги придумал, ну, знаешь, моя позиция в баскетболе — Shooting guard.              Шуга хрипло рассмеялся, а Джин замер. После повисла пауза. Колени Джина подкосились. Он чуть не упал, но вовремя оперся о стену, облизал пересохшие губы и повторил:              — Юнги?..              — Тебе плохо? — тут же среагировал Шуга, подхватывая его под руку.              Джин обхватил его ладонью за бицепс и почувствовал крепость мускулов. Он не был субтильным, как могло показаться со стороны. Спортсмен. Он же сказал — баскетболист. Юнги любил баскетбол.              — Нет, всё…              — Ясно-понятно, — Шуга помог ему сесть на лавку и встал напротив. Он деланно вздохнул и покачал головой: — Видимо, судьба у меня такая. Меня любят старики. Даже у тебя ноги подкосились, а ты меня видишь впервые.              — Ты пытаешься шутить? — не понимал юмора Джин.              Шуга скривил лицо.              — Я серьёзно. Между прочим, — он выпятил вперёд грудь. Нельзя было не заметить, что у него на самом деле широкие плечи, это не эффект футболки. — Я у дедушки Юнги был любимчиком. — Шуга показал язык. А потом продолжил, как ни в чём ни бывало: — Я так и подумал, что ты к деду, — он улыбнулся так же, как и Юнги с фотокарточки. Джин понял: поэтому он показался знакомым — у них схожие черты лица. Невероятно. — Но пальцем тыкать стекло не надо. — Шуга подошёл и, задрав футболку, стал протирать запачканную отпечатком пальца стеклянную дверцу.              — Юнги твой дедушка? — Если бы раздавали места за глупые вопросы, Джин точно получил бы первое. Но он не мог не уточнить.              — Троюродный, — отозвался Шуга. — Самый классный дедушка в мире. Ты его знал? Не помню тебя в его окружении. Но ты, наверное, один из его студентов?              — Нет, — покачал головой Джин, упираясь плечом в стену, так и не поднимаясь. Чувствовал, что не сможет стоять. — Но мы были знакомы. Довольно… долго. Он знал меня три года и всю жизнь, а я его — три месяца и миллион мгновений после. Примерно так.              — Что за научпоп? — Шуга обернулся и расплылся в широкой улыбке, обнажая дёсны. Глаза его тоже смеялись, уходя двумя шаловливыми хвостиками к вискам. — Ещё скажи, что ты писатель. Признайся, — Шуга совсем развеселился и стал тыкать пальцем в Джина, — ты писал книгу и консультировался у дедушки по нейросервисам?              — Я бы хотел прийти к нему на консультацию, — кивнул Джин, — но увы, я опоздал.              — Потому что всё надо делать вовремя, — зажглись глаза Шуги. Для него это была больная тема. Родители всегда ограничивали его стремления, но дед всегда поддерживал. — Если появилась идея в голове, и если ты знаешь, что делать для её осуществления, нужно делать.              — Мы не всегда можем делать то, что хотим. Иногда наши руки бывают связаны.              — Отмазки, — махнул рукой Шуга, фыркая. Нет, этот мужчина хоть и красивый, но какой-то нудный. — Понял я. Так зачем ты пришёл?              — Я хотел, — Джин потянулся к карману и подрагивающей рукой достал сложенный вчетверо листок. — Хотел отдать это Юнги. Его портрет.              — Портрет? — выкрикнул Шуга, удивляясь. — Настоящий портрет? Сам нарисовал? — Джин не успел среагировать, Шуга выхватил лист и тут же раскрыл, округляя глаза и опуская брови. Его палец проследил контур рисунка, рот округлился буквой «о». — Вау, никогда не видел ничего подобного.              Уголки его губ стали медленно разъезжаться, вновь демонстрируя дёсны и огоньки в глазах, которые почти исчезли с лица, оставляя лишь две узкие щёлочки. Через секунду он согнулся и начал хохотать. Его смех — звонкий и заливистый — становился безудержным. А Джин слушал его и понимал, что смех ещё и заразительный. Джин вспомнил свои соображения о том, что подумает Юнги, когда увидит свой портрет, и понимал, что смех был бы лучшей реакцией. Неосознанно, он сам начал улыбаться. Не заметил, как в уголках глаз стали скапливаться слёзы. Когда Шуга позже спросит, почему он ревёт, Джин скажет, что от смеха.              Ценность времени в моменте, но Джин был так на него обижен, что перестал замечать его ценность. Ему казалось, что время сломало всё то ценное, что олицетворял собой Мин Юнги, всё, что было между ними. Сейчас он вдруг понял, что время не сломалось, оно искривилось и изменило форму. Оно не потеряло ценности, оно не стёрлось из памяти и не стало мусором, но возможно, оно нашло новое убежище — в этом мальчике, в Шуге, и в самом Джине.              А может и нет, но это Джину ещё предстоит узнать.       

the end