Ах, какая прелесть!

Чем сильнее ты меня ненавидишь,тем глубже ты тонешь в моем влиянии.

Камияма Мидори вместе с остальными выжившими зашла на пляж. Воздух — уже влажный и прохладный, и в нём плавали шёпоты — отдалённые, как если бы море само пыталось что-то рассказать. Агуни первым направился к Анн: она быстро открыла флакон с антисептиком и ловко обработала его порез, не отрывая взгляда от раны, как будто читала по ней целую жизнь. Чишия подошёл к Камияме и жестом попросил её пойти за ним — без слов, с тем же тихим решением, с которым люди уходят с места катастрофы. Они вышли из палатки в коридор ночи: после игр здесь почти никого не было — первые час-два все считали друг друга и сдавали карты, обсуждали, кто выжил, а кто — нет. — Ты чего-то хотел? — спросила она ровно, слишком спокойно для человека, который только что вынул из кармана своё сердце и решительно показал его всем. — Хотел… куда ты пропала после выпуска? — голос Чишии был вежливым, но в нём пряталась та простая, смертная настойчивость, что режет по живому. Мидори посмотрела на него одним взглядом — глазами, за которыми прячутся миллионы мелких шрамов. То удивлённое лицо, которое когда-то появлялось при каждом её признании, исчезло; в нём осталась каменная тишина и холодная гордость. — Я уехала в Англию, — ответила она. Слова легли ровно и твёрдо. Это была правда: именно там, среди университетских коридоров и лабораторных колб, у неё и нескольких таких же «гениев» родилась идея пограничья — и идея эта росла, как плеть. Но в то же время там же что-то в ней трещало: голоса, видения, цвета, которых не должно было быть. Галлюцинации засаживали в её голове плотную сеть — узоры, что тянулись к мыслям и стирали грани между правдой и угрозой. Но даже это не остановило работу над проектом — не могло. Она всегда умела превращать хаос в план. — И кем же ты теперь? — Чишия прищурился. — Поступила на психологический факультет. — Она произнесла это без тени гордости; это было больше признание, констатация факта. Потом посмотрела на него — и задала свой вопрос: — Ты всё-таки в медицинский поступил? Шунтаро держал руки в карманах — у врачей были такие маленькие ритуалы: чистые ладони, отсутствие царапин — как будто руки могли солгать. Он покраснел, будто кто-то приложил к горлу горячий утюг. — Да. — То признание, которое ты сделал раньше… это было правдой? Выпускной вспыхнул в её памяти ярким, резким кадром: Мидори в элегантном чёрном платье, каблуки в пол, и эта белая голова — сумасшедшая, выделявшаяся на фоне ровных причёсок. Она помнила, как накануне встретилась с мини-доктором — Шунтаро, но в другой версии: он покрасился в белый — будто вызов родителям, будто заявление о том, что он больше не игрушка, что свобода — это боль, которую он выбирает. Он говорил громко, и в его словах была бунтарская горечь: «Мне до вас насрать, я — личность». Они стояли в уголке, держали бокалы, кто-то пронёс вино — и Мидори была благодарна неизвестному провокатору. На самом деле вино пила только она; Чишия «нет» — он прохладно отказался от спиртного, словно хотел запомнить каждый момент в трезвой точности. Музыка в зале смягчила мир; начался медляк — тот самый, который обещали друг другу с Чишией. Он повёл её на танцпол. Танцевали минуту, две — а потом Чишия вдруг выдал признание, которое врезалось в неё, как холодный нож в спину. — Ты мне нравишься! — прошептал он и уставился в пол, стесняясь собственных слов. — Ты серьёзно? — Мидори улыбнулась пусто, потому что училась прятать то, что больше всего ранит. В его взгляде было «абсолютно серьёзно». — Ты правда меня любишь? — спросил он снова, как будто требовал квитанцию за своё чувство. — Прости, — её голос был сух и медленен. — Я не могу ответить взаимностью. С тех пор как мы подружились, я воспринимаю тебя как брата. — Она ощутила, как внутри что-то лопается и звенит, и эта мелодия — не её. — После этого мне неприятно с тобой общаться. Она выбежала из зала, села в машину. Сердце билось так, как будто хотело выбежать из груди; если бы Шунтаро увидел её слёзы — она бы распалась на тысячу пленок и карманов. Но он остался где-то позади; хорошо. Она не могла плакать перед ним, не могла позволить себе выглядеть слабой. Чишия был ей важен; его признание — как удар по старому, но хрупкому договору между ними. Голоса в её голове вспыхнули, как спички: «Он тебя недостоин. Неблагодарная тварь. Как он посмел. Убей его. Нет, не убивай. Спи. Спрячься. Исчезни. Исчезни» — кричали голоса. Она хотела верить, что это неправда; но голоса не умирали. Они осели, как пыль на плечах. — шептало одно, и оно имело голос её собственной совести, но с искажёнными зубами. «Как он посмел? Убей его!» — кричало другое, жадно и красочно, как будто готовило пир. Она хотела верить, что это неправда; но голоса не умирали. Они осели, как птичий помёт, на её плечах. — Да, — прошептал Чишия, он хотел что-то сказать ещё, но промолчал; глаза его были мокрыми в своём молчании. — Нас будут искать, ты карту взял? — она попыталась вернуть разговор в практичное русло, потому что практичное — это якорь. — Конечно. — Давай притворимся, что этого никогда не было? — предложила Мидори. — Согласен полностью, — ответил он, и в их обоих лицах появилась временная маска. Два часа спустя Мидори подала знак Мире. Они поднялись к её люксовой комнате — комнате, которая пахла чаем и комнатными цветами. Мира наливала чай густо и душисто: в него добавила мяту и клубнику. Мидори всегда любила, как Мира делает чай — это маленький ритуал, который держал её в мире. — Я придумала игру, — выпалила Мидори; в её голосе было что-то празднично безумное. — Какой масти? — Кано, как всегда, заинтересовалась сразу, будто её мозг был устроен на любопытство. — Десятка червей, — сказала Мидори, и в её глазах засветилась искра, похожая на трещину в зеркале. — Наконец! — Мира визжала от радости. — Гейммастера уже два месяца ломают голову над заданием! — И какое оно будет? — Кудзуру, который только что ввалился, выдыхая и скорчив королевское выражение, сел за стол. Он был «гражданином» — то есть тем, кто мог видеть мир снаружи правил. Мидори положила чашку на стол и рассказала — медленно, как будто читала заклинание. — Мы устроим это на пляже. Игра — «Ведьма». Нужно найти ведьму, которая убила Момоко. Но будет подвох: я давно заметила её склонность к суициду. Как только Момоко «суициднется», мы притворимся, что её убили. Чтобы найти ведьму, нужно сжечь её на священном костре. Мира захихикала и обняла Мидори, Кудзуру хлопал в ладоши; у червовой дамы глаза загорелись идеей, и она предложила другое название: «Месть ведьмы». В комнате заиграло что-то странное: смесь тропического смеха и металлического дрожания. А у Мидори в голове было как будто несколько каналов одновременно: один — расчётный, теплокровный; другой — тот, что шепчет приказать костру съесть правду; третий — голос, что стирает грани между ПРАВДОЙ и ПРЕДСТАВЛЕНИЕМ. Мысли скакали, как горящие мухи: «Сжечь, чтобы очистить. Сжечь, чтобы увидеть. Сжечь — значит простить». И ещё: «Он сказал, что любит — значит он уязвим. Уязвимость — слабость. Убери слабость». Внутри её черепа раскручивались картинки — море, огонь, лица, которые плавятся в смехе. Но в тот же миг другой голос нашептывал мягко, почти ласково: «Не делай этого. Это — театр. Ты — режиссёр, а не палач». И Мидори сидела на грани: режиссёр или палач? Она любила порядок, но обожала хаос; это было странной, сладкой болезнью. Безумие Мидори проявлялось не только в планах и играх — оно жило в её мыслях, в мыслях, которые то мечтали, то режиссировали, то шептали угрозы. Оно звало её, как старого друга, и одновременно шептало: «Я тебя предам». И она, поступающая всегда разумно, теперь однажды решила бросить карту в огонь — посмотреть, загорится ли ответ. Бетонный пол пляжа, где через несколько часов состоится «Десятка червей», будет носить отпечатки их шагов и, возможно, запах стрижки судьбы. Мидори улыбнулась — и эта улыбка была и светящаяся, и дырявая. Голоса в её голове, как всегда, устроили двоесловие: «Ты — художник», «Ты — палач». Она вытерла ладонь о юбку и встала — потому что без движения нельзя было выжить в её мире. Она знала, что завтра всё изменится: игра начнётся, моря будут шёптать, костёр вспыхнет — и кто-то в конце концов осмелится назвать это правдой.