Точка невозврата

Даня не боялся признавать очевидное: Мира действительно хорошо целуется. Слишком хорошо, даже раздражающе хорошо. Ни неловкости, ни случайных движений, ни того, что обычно бывает, когда что-то новое и непривычное. Нет. Всё будто выверено, мягко, но уверенно. Так не получается в первый раз. Так не выходит, если у тебя нет опыта. И вот в этом-то и была загвоздка. Даня знал, что у Миры наверняка были девушки. Не одна, не две — «дай Бог», как он сам про себя саркастически подумал. Да и внешность у него всегда была располагающая: высокий, харизматичный, с этим вечным нагловатым прищуром. Он нравился. Ему не приходилось даже стараться. У него были те самые лёгкие победы, которые Дане никогда не давались. А значит… значит, он знал, как это делается. Знал, куда положить руку, когда наклониться, как замедлить поцелуй, чтобы тот не казался поспешным. И именно это вбивало занозу в Данино сознание. Он шёл по дому, делал вид, что всё спокойно, но внутри его точила мысль: Я не первый. Я, может, вообще не тот, кто ему нужен. Я просто рядом оказался в нужный момент. Он отработал своё умение — и всё. А я теперь сижу и думаю об этом каждую чёртову минуту. Нет, гомофобность он, конечно, пытался давить. Но она не уходила до конца. Она сидела внутри, как старый вирус, который даже после лечения оставляет слабость. Даня ловил себя на том, что иногда думает глупости: мужчины же так не делают, это ненормально. И тут же сам себе отвечал: а кто вообще сказал, что ненормально? Кто эти судьи? Но мысли возвращались, давили, отравляли. И к этому добавлялась ревность. Она была липкой, вязкой, как патока. Разливалась по груди, мешала дышать. Достаточно было вспомнить, как Мира улыбается в телефон, как пишет кому-то в мессенджере, — и внутри сразу поднимался холодный комок. А вдруг он пишет той, которая была? Или которая есть. А я тут — как придаток, как случайность. Эти мысли не отпускали. Они всплывали за завтраком, когда Мира с аппетитом ел сырники и ухмылялся своим же шуткам. Они всплывали на прогулке, когда Даня шёл рядом и ловил себя на том, что всё время смотрит: не думает ли Мира о ком-то другом в несколько.. Интимном смысле. Паранойя? Наверное. Но хуже всего было другое. Они так и не поговорили об этом. Тот вечер остался повисшим где-то между строк. Поцелуи, их тишина, это новое странное «рядом» — всё осталось без слов. И Даня чувствовал: оно давит. Оно не уходит. Он пробовал подводить разговор. Начинал издалека: спрашивал про музыку, про прошлое, про то, что Мира вообще думает о людях, которые… ну, которые «не как все». Но Мира ускользал. Ловко, почти незаметно. Переводил тему на ерунду: на еду, на туман, на кроссовки, на «давай завтра пробежимся». Это было не отстранение — нет, он не холодел. Он был внимательным, заботливым, рядом. Но именно в этом и крылась его хитрость: он не давал добраться до сути. И Даня замечал: каждый раз, когда он хотел выговориться, когда во рту вертелось «а давай поговорим про нас», Мира делал шаг в сторону. Смеялся, отпускал шутку, задавал какой-то бытовой вопрос. И это действовало, как лёгкий толчок: вроде бы мягко, но достаточно, чтобы сбить настрой. Сучонок, — думал Даня, наблюдая, как тот в очередной раз отмахивается. — Ты это делаешь специально. Ты знаешь, что я готов заговорить, и гасишь всё в зародыше. Ты боишься. Или не хочешь. А может, тебе и вовсе это неважно. И от этой мысли снова тянуло в грудь холодом. Но вместе с этим шло и странное тепло. Потому что, как бы он ни злился, как бы ни ревновал, всё равно — рядом с Мирой становилось легче. Усталость ушла. Спать каждые пару часов больше не хотелось. Еда казалась безумно вкусной: хлеб хрустел, чай был ярким, даже рис с овощами казался праздником. Мир как будто вернулся в краски, и это заслуга Миры. А значит, сколько бы Даня ни твердил себе «сучонок», он всё равно понимал: именно его молчание, именно его терпение помогли ему дойти до этого состояния. Только вот молчание имеет цену. И рано или поздно оно взорвётся.Весь день Даня ходил по дому, медленно шагая из комнаты в комнату, сжимая руки в кулаки и время от времени останавливаясь, будто что-то забывал сказать. После обеда он остался один за столом, еда почти не тронута, взгляд скользил по комнате, не задерживаясь на вещах. В этот момент в дверь заглянула Аллана с корзиной трав. Она мягко улыбнулась, не перебивая его молчания. — Здравствуй, Данил, — сказала она тихо. — Всё в порядке? Он замялся, затем сел на кресло рядом, аккуратно сложив руки на коленях. — Представьте себе двух людей, — начал он осторожно, — которые давно очень близки, почти как друзья, и вдруг один делает что-то, что вроде бы ничего не значит, а другой реагирует странно. И никто прямо не говорит, но оба ощущают, что это изменило что-то между ними. Аллана тихо кивнула, присаживаясь поближе, улыбка осталась мягкой и понимающей. — И что они делают? — спросила она, слегка наклонившись. — Они пытаются понять друг друга, — продолжал Даня ровным тоном, — но слова не приходят. Всё остаётся в воздухе. Аллана улыбнулась шире, глаза блестели: — Наверное, они давно очень сильно любили друг друга, а только сейчас поняли это. Вот почему всё кажется таким сложным и странным. Даня кивнул, поблагодарил и встал. Он ещё раз взглянул на неё и тихо сказал: — Спасибо огромное. Думаю, мне пора.. Старушка лишь слегка кивнула и улыбнулась. ---------- Собрав все крупицы решимости, Даня направился к комнате Миры. Сделав глубокий вдох, он открыл дверь. Судорожно, словно через силу, он переступил порог. — Что за херня была вчера вечером? — выдал он с порога, голос чуть дрожал. Мира насекунду замер, удивлённо поднял глаза и выключил телефон. — Ты про… — начал он. — Да, я про поцелуй, — оборвал его Даня, шагнув чуть ближе. — Почему тогда херня? — тихо спросил Мира, слегка нахмурившись. — Блять, Мира… — выдохнул Даня, глядя прямо на него. Мира откинулся на кровать, глаза его блестели, но уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. Они оба молчали несколько мгновений, обмениваясь этим напряжённым взглядом, как будто в тишине решался их следующий шаг. Мира замер на секунду, глядя на Даню, словно пытаясь понять, насколько серьёзно тот настроен. Затем он тихо, чуть сбиваясь, сказал: — Слушай… ну… ты же сам начал. — Что? — переспросил Даня, удивлённо приподняв бровь. — Ты первый потянулся, — пояснил Мира, наконец, с лёгкой усмешкой, — так что… это, в общем, ответ. Даня замер на месте, словно слово «ответ» ударило прямо в грудь. Он медленно кивнул, пытаясь принять это как объяснение, но напряжение в воздухе не спадало. — То есть… — начал он осторожно, — это не было случайностью? — Нет, — сказал Мира, оперевшись на локоть. — Я просто был рядом и сделал то, что счёл правильным. Между ними повисла пауза. Даня сделал шаг ближе, почти касаясь плечом. — И что теперь? — спросил он тихо, — мы типа… любовнички? Мира чуть приподнял бровь, уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Абсурдно, — сказал он спокойно, — но пусть будет так. Даня едва заметно усмехнулся, но не сделал шаг назад. Он оставался слишком близко, плечи почти соприкасались, дыхание сбивалось в синхронный ритм с Мира. — Ну что ж… — продолжил Мира, улыбаясь, — тогда это наша абсурдная маленькая договорённость. — Абсурдная, — повторил Даня тихо, — но мне хватает. Они молчали ещё несколько секунд, наслаждаясь странной гармонией момента. Ни слова больше не требовалось: дыхание, лёгкая улыбка и слишком близкая дистанция говорили всё. Даня слегка наклонился ближе, и Мира не отстранился. Их плечи соприкасались, и этого было достаточно, чтобы напряжение, ревность и страх растворились.