Квартира напротив.

Я проснулся от того, что за стеной играла музыка. Сначала я не понял, что это. Сознание возвращалось медленно, как из густого тумана. Я слышал какой-то ритм, глухой, ровный, но не мог понять, откуда он. Может, с улицы? Может, сосед сверху снова сверлит? Совсем забыв, что он переехал. Я повернулся на другой бок, натянул одеяло до подбородка, закрыл глаза. Но звук не исчезал. Он становился ближе. Громче. Чётче. Я открыл глаза. В комнате было темно – плотная, липкая темнота, в которой даже очертания мебели терялись. За окном не горели фонари – лампочка под окном перегорела ещё месяц назад, и я всё никак не подавал заявку. Света не было. Луны не было. Только чернота за стеклом. Я повернул голову к часам. Зелёные цифры светились в темноте, как глаза ночного зверя: 02:34 Пол третьего ночи. Я сел на кровати. Свесил ноги на пол. Пол был холодный – я не надел тапки, и холод пополз вверх по ступням, к щиколоткам. Я поёжился, но не встал. Просто сидел и слушал. Музыка была попсовая. Я не знал этой песни – какой-то дешёвый ритм, басы, от которых вибрировала стена. И не только стена – пол, кровать, воздух в комнате. Бас проходил сквозь меня, как ультразвук, заставляя сжиматься внутренности. Я чувствовал его в груди, в горле, в зубах. Я сжал край одеяла. Он не выключал. Минута. Пять. Десять. Я встал. Прошлёпал босыми ногами к стене. Прислонился к ней ухом. Обои были холодными, шершавыми. За ними – бетон. За бетоном – его квартира. Его музыка. Его жизнь, которая влезала в мою без спроса, без приглашения, без права голоса. Я поднял кулак. Стукнул. Один раз. Не сильно. Просто чтобы он знал – я здесь. Я слышу. Я не сплю. Из за него. Музыка затихла на секунду. Бас пропал. Остался только стук в груди – мой собственный, встревоженный, громкий. – Неужели он наконец понял, что не один в этом доме. – Подумал я. Зря. Музыка стала только громче. Я стукнул снова. Сильнее. Костяшки хрустнули, по руке пробежала боль. Тишина. Снова. Я стучал три раза, потом ещё два. Он не выключал. Он прибавлял громкость каждый раз, когда я стучал. Словно ждал, когда я взорвусь. Словно ему было весело. Словно это была игра – кто кого переупрямит, кто у кого сдаст нервы первым. Я опустил руку. Не потому что сдался. Потому что понял – он не выключит. Не сейчас. Может, никогда. Я вернулся в кровать. Лёг на спину, уставился в потолок. В темноте я не видел трещины – той самой, похожей на ветку, которую разглядывал по утрам. Сейчас я не мог её найти. Только чернота. И музыка. Бас проходил сквозь подушку, сквозь одеяло, сквозь мои ладони, которыми я закрыл уши. Я сжимал голову руками, но ритм всё равно был здесь – внутри, в висках, в рёбрах. Я не спал. Через час музыка стала тише. Не выключилась – просто перестала бить по стенам. Теперь это был фон. Глухой, далёкий, но всё ещё здесь. Как комар в комнате, которого не можешь поймать. Я перевернулся на другой бок. Сжал край подушки. Натянул одеяло на голову. – Завтра позвоню участковому, – подумал я. Слова сами сложились в голове. Я представил, как набираю номер. Как объясняю ситуацию. Как диктую адрес. Как участковый обещает приехать и поговорить. – Напишу жалобу, – решил я. – Всё равно, пусть знает, что я не шучу. Я представил, как сажусь за ноутбук. Как открываю сайт полиции. Как заполняю форму. Как печатаю: «Прошу принять меры к жильцу квартиры 43». – Напишу утром, – повторил я себе. – Как проснусь. Сразу. Я почти поверил. Но внутри, где-то глубоко, знал – не напишу. Не позвоню. Не потому что боюсь. Потому что жалоба – это война. А я не хотел войны. Я хотел тишины. Но сейчас, в темноте, под гул чужой музыки, я мог себе врать. И я врал. – Напишу. Обязательно. Я закрыл глаза. Музыка играла. Бас пульсировал в висках. Я не знал, когда заснул. Помню только, что под утро ритм стих. Или я просто перестал его слышать. Тишина. И сон – тяжёлый, чёрный, без снов.

***

Утром звон будильника ощущался особенно тяжело. После того, как почти всю ночь по ушам били басы из соседней квартиры. Голова гудела. Я открыл глаза и отключил будильник. И ненавидел всё и всех. Соседа. Свою квартиру. Соседнюю квартиру. Музыку. Пол третьего утра. И самого себя, что не смог заснуть. Я сел на кровати, потёр лицо. Глаза слипались. Из за этого соседа мой сон испортился. В голове была пустота и гул. И вчерашняя ночь. Музыка, стук в стену и свое обещание, которое я дал сам себе. «Напишу жалобу». Это обещание нашло во мне силы встать, и начать свой день. Я думал. Заправил кровать думая, чистил зубы думая, умывался думая, ставил чайник думая, и доставал компьютер думая. – Что конкретно написать в жалобе? И как правильно? Примите меры? Чайник вскипел и выключился. Я не заметил. Сидел за столом, смотрел на ноутбук, держал пальцы на клавиатуре. Экран горел белым светом – слишком ярким для раннего утра. Я прищурился. Сайт участкового. Форма жалобы. Я открыл её ещё полчаса назад, с тех пор как налил воду в чайник и забыл про неё. Вода остыла. Я не заваривал чай. Просто сидел и смотрел на пустые строчки. Курсор мигал. Ждал. Я начал печатать. «Квартира номер 43. Неоднократные нарушения тишины в ночное время». Остановился. Перечитал. Слишком сухо. Никто не воспримет всерьёз. Я добавил: «Музыка, голос, шаги. Шум не прекращается даже после личных замечаний». Вспомнил, как стучал в стену. Как он делал громче. Как я стоял у двери и слушал его голос – громкий, хриплый, чужой. Всё это можно было описать. Но не в жалобе. «Неоднократные замечания», – напечатал я. Потом стёр. Потом напечатал снова. Я добавил адрес: улицу, номер дома, номер квартиры – свою, рядом написал «43» – чужую. Свою фамилию, номер телефона, адрес электронной почты. Всё как в анкете. Курсор мигал в конце формы. Оставалось нажать «отправить». Я смотрел на экран. Палец застыл над мышкой. – А если он узнает? – подумал я. Не если. Когда. Он узнает. Участковый придёт к нему, спросит. Комаэда не дурак – поймёт, кто написал. Сосед. Тот, кто стучит в стену. Тот, кто не здоровается первым. Тот, кто ходит злой по коридору. Он постучит в мою дверь. Со злостью. Или с обидой. Или с чем-то похуже. – Ты написал жалобу? – спросит он. А я не смогу соврать. Не потому что я честный. Потому что у меня краснеют уши. Он заметит. Все замечают. Я представил, как он смотрит на меня. Не насмешливо, как обычно. А холодно. Как на врага. Я сжал пальцы. Стер адрес. Потом снова напечатал. «Прошу принять меры». Курсор мигал. Я смотрел на экран. Минуту. Две. Три. Потом снова стёр. – Не хочу конфликтовать, – сказал я себе. Но это была не вся правда. Я не боялся конфликта. Я боялся, что он окажется не врагом. А просто – дураком, который не думает о других. Или не думал. Или думал, но не умеет иначе. Я не знал. Я вообще ничего о нём не знал. Только музыку по ночам. И голос. И шаги. Я закрыл ноутбук. Жалоба осталась неотправленной. Я отодвинул ноутбук в сторону. Встал. Подошёл к окну. За стеклом было серо. Октябрь. Голые ветки качались на ветру. Ни одного листа. Только мокрый асфальт и лужи. Я заварил чай. Чёрный. Без сахара. Сел у окна. Смотрел на пустой двор и думал. – Поговорю с ним сам, – решил я. – Без полиции. По-человечески. Но я не верил, что это поможет. Он не слушал, когда я стучал в стену. Не слушал, когда я просил быть тише. Или слушал, но забывал через минуту. Я сжал кружку. Чай был горячим, но я не чувствовал. За стеной было тихо. Он спал. После ночи музыки он отдыхал. А я сидел на кухне, не выспавшийся, злой, и не знал, что делать. Только одно я знал точно: жалобу я не отправлю. Не сегодня. Может, потом. Может, никогда.

***

Я вышел из подъезда, и холодный воздух ударил в лицо, сразу, без предупреждения. Осень в этом городе наступала внезапно: ещё вчера было терпимо, а сегодня ветер пронизывал до костей. Я застегнул куртку, поправил воротник и пошёл к остановке. Шапку я так и не купил. Уши мёрзли, но возвращаться не хотелось. Я считал шаги. Сбился на сорок с чем-то, потому что думал о другом. О жалобе. О том, что сидел утром перед ноутбуком, печатал и стирал, печатал и стирал. О том, что закрыл экран и сказал себе: «Поговорю сам». О том, что сейчас жалел об этом решении. Надо было отправить. Просто нажать кнопку и забыть. Участковый сделал бы свою работу. Комаэда получил бы предупреждение. Может, испугался бы. Может, стал бы тише. Я представил эту картину. Участковый стучит в дверь номер 43. Комаэда открывает – растрёпанный, в своей мятой футболке, с сонными глазами. «На вас жалуются», – говорит участковый. Комаэда хмурится. «Кто?» Участковый не называет имён, но он не дурак. Есть только один сосед, который стучит в стену. Один, который просил быть тише. Один, который живёт напротив и никогда не улыбается. Я. Только я. Сосед из сорок второй. И тогда он постучит в мою дверь. С обидой. Или со злостью. Спросит: «Ты написал?» Я не смогу соврать. Я всегда краснею, когда вру. Он заметит. И тишина между нами станет другой не пустой, а враждебной. Мы будем жить напротив, но не здороваться. Или здороваться, но сквозь зубы. Или вовсе перестанем выходить в коридор одновременно. Я не хотел этого. Не хотел войны. Не хотел врага по ту сторону стены. Я свернул за угол. Цветочный киоск – бабушка уже считала монеты. Она помахала мне рукой. Я кивнул. Она крикнула: «Шапку надень, замёрзнешь!» Я кивнул снова. Шапку не надел. Доска объявлений. Старая листовка про кота – «рыжий, с белым пятнышком на макушке». Я остановился на секунду, посмотрел на фото. Мотя. Интересно, нашелся ли он? Наверное, нет. Иначе листовку бы сняли. Я пошёл дальше. Думал о том, что надо было написать жалобу. Что надо было нажать «отправить» и не думать о последствиях. Что последствия всё равно были бы лучше, чем эта бесконечная музыка по ночам. Но я не написал. И теперь шёл на остановку, с чувством, что снова всё сделал неправильно. Автобус пришёл через минуту, как всегда. Я сел у окна. Улица мелькала за стеклом – серые дома, мокрые ветки, люди в пальто и шапках. Я смотрел и не видел ничего. Думал о вечере. О том, что скажу Комаэде, когда увижу. О том, что он скажет мне. - Поговорю с ним сам, – повторил я себе. Но я не верил, что это поможет. Автобус остановился. Я вышел, поправил лямку рюкзака и пошёл к училищу. В кармане лежал телефон. Я мог бы достать его, открыть сайт участкового и отправить жалобу прямо сейчас. Прямо с улицы, не заходя в здание. Я не достал. Я не отправил. Я зашёл в гардероб, сдал пальто и поднялся на второй этаж, где меня уже ждала первая пара. Я поднялся на второй этаж, но в аудиторию заходить не стал. До звонка оставалось ещё минут десять, а сидеть в душном коридоре, где мимо тебя каждые пять секунд кто-то пробегает, не было никакого желания. Я свернул в боковую часть – туда, где стоял старый диван. Он был как всегда пуст. Я сел, положил рюкзак рядом, вытянул ноги и откинулся на спинку. Обивка была потёртой, кое-где даже порванной, но это было лучше, чем стоять. В окно дуло – холодный октябрьский ветер пробирался сквозь щели, но здесь хотя бы было тихо. Почти. Я закрыл глаза. Голова всё ещё гудела. Недосып накапливался, как долг, который я никогда не верну. Третья ночь подряд я не спал. Третья ночь подряд за стеной играла музыка, стучали шаги, иногда прорывался голос – громкий, хриплый, чужой. Я лежал в темноте, сжимал край одеяла и слушал. Стучал в стену – она становилась громче. Стучал снова – она затихала на минуту, потом возвращалась. И так до самого утра. Я думал о жалобе. О том, что надо написать. О том, что не напишу. О том, что надо поговорить. О том, что не получится. И каждый раз думал: «Завтра». Завтра не наступало. – Хината-кун? Я открыл глаза. Передо мной стояла Сония. На ней был длинный тёмный кардиган, волосы собраны в аккуратный низкий хвост. В руках – стопка книг, на плече – сумка. Она смотрела спокойно, без улыбки, но и без осуждения. Просто – вежливо. – Можно сесть? – спросила она. – Садитесь, – сказал я. Она села рядом, на расстоянии, положила книги на колени и расправила юбку. На секунду замерла, глядя в окно, потом повернулась ко мне. – Вы выглядите уставшим, – сказала она. Не спросила «почему», не спросила «что случилось». Просто констатировала факт. – Не выспался, – сказал я. - Учёба? – Сосед, – сказал я. – Новый. Въехал на прошлой неделе. Она посмотрела на меня с лёгким удивлением. – И что он делает? – Шумит. Всю ночь. Музыка, шаги, иногда голос. – Я потёр переносицу. – В час ночи. В два. В три. Я уже не помню, когда нормально спал. – И вы ничего не можете сделать? – спросила она. – Могу. Жалобу написать. – И напишете? – Думал. – Я помолчал. – Не решился. Она не спросила «почему» сразу. Сначала просто смотрела на меня, как будто ждала, что я продолжу сам. – Не хочу конфликтовать, – сказал я. – Мы живём напротив. Один подъезд, один этаж. Я не могу от него уехать. Не хочу, чтобы он стал моим врагом. – Понимаю, – сказала она. – Но если он не перестанет? – Не знаю, – сказал я. – Привыкну, наверное. Уже привыкаю. – А учёба? – спросила она. – Вы же не высыпаетесь. Это будет влиять на ваши проекты, на контрольные. – Уже влияет, – сказал я честно. – Не могу нормально делать проекты, пока за стеной шумят. – Она смотрела на меня с лёгкой тревогой – не сильной, не назойливой, но заметной. – Может, вам стоит поговорить с ним ещё раз? – сказала она. – По-человечески. – Пробовал, – сказал я. – В первый же день. Сказал, чтобы был тише. Он извинился, сказал, что почти закончил. Не закончил. И видимо не собирается. – Попробуйте ещё, – сказала она. – Иногда людям нужно время, чтобы понять. Я не ответил. Она взяла книги в руки, встала, поправила сумку на плече. – Удачи, Хината-кун. – Спасибо, – сказал я. Она кивнула и ушла – бесшумно, как и появилась. Я остался сидеть на диване. Смотрел в окно, на серое небо, на голые ветки, на мокрый асфальт. Ветер гонял по земле сухие листья, и они кружились в воздухе, как маленькие коричневые птицы. – Попробуй ещё, – повторил я про себя. Прозвенел звонок. Я встал, поправил лямку рюкзака и пошёл на первую пару.

***

Я зашёл в аудиторию, на последнюю пару, когда звонок уже отзвенел. Опоздал всего на минуту, но чувствовал себя так, будто пропустил половину лекции. В коридорах ещё толпились студенты, но здесь, за дверью, уже установилась та особенная тишина, которая бывает только перед началом пары – напряжённая, готовая вот-вот разорваться голосом преподавателя. Я сел на своё обычное место – у окна, на втором ряду. Отсюда было видно и доску, и двор, и кусок серого неба за голыми ветками. Место, которое я выбрал в начале первого курса и больше никогда не менял. Сосед слева – парень, чьё имя я так и не запомнил, – уже разложил тетради и что-то писал в телефоне. Он не поднял головы, когда я сел. Я тоже не поздоровался. Достал тетрадь. Руку. Положил руки на парту. И замер. Голова всё ещё гудела. В висках стучало – то ли от недосыпа, то ли от музыки, которая всё ещё звучала в ушах, хотя за стеной давно было тихо. Стук отдавался в затылке, спускался к шее, заставлял плечи напрягаться. Я потёр виски, но это не помогло. Преподаватель – пожилой мужчина в очках, с уставшим лицом и вечно недовольным голосом – стоял у доски и писал мелом схему. Какая-то сложная конструкция, линии, стрелки, формулы. Я не разобрал. Не пытался. Смотрел на доску, но не видел ни одной линии. Мысли были не здесь. Они были дома. За стеной. Я вспомнил, как ночью стучал в стену. Как музыка становилась громче. Как я сидел на кровати, сжимал кулаки и слушал. Слушал, как он передвигал мебель. Слушал, как он говорил по телефону. Слушал, как он смеялся. Один. Ночью. В пустой квартире. А потом я вспомнил утро. Как сидел за ноутбуком, открыл сайт участкового, напечатал адрес. Как стёр. Как напечатал снова. Как закрыл ноутбук. Как заварил чай и смотрел в окно, думая о том, что надо поговорить с ним самому. Я думал о том, что он не специально. Просто он другой. Не злой. Не враг. Просто – другой. Или специально. Или ему всё равно. Я не знал. Я вообще ничего о нём не знал. Только музыку по ночам. Только голос. Только шаги. – Хината? Я поднял голову. Преподаватель смотрел на меня поверх очков. В его взгляде было раздражение – не сильное, привычное. Он часто так смотрел на студентов, которые не слушали. – Повторите последний тезис. Я посмотрел на доску. На свои записи. В тетради было пусто. Только дата и ничего больше. – Не записал, – честно сказал я. – Будьте внимательнее. – Он отвернулся, продолжил писать. Я кивнул. Сделал вид, что записываю. Но рука не двигалась. Я смотрел на пустой лист и думал о том, что совсем скоро сессия. Что надо готовиться. Что я не могу готовиться, потому что по ночам не сплю. Потому что за стеной – музыка. Потому что я не могу написать жалобу. Потому что я боюсь. Или не боюсь. Просто – не хочу. Я смотрел в окно. За стеклом было серо. Облака низко висели над крышами, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь. Голые ветки качались на ветру, и мне казалось, что я слышу их скрип – хотя окна были закрыты. – Поговорю с ним сегодня, – подумал я. – Скажу всё, что думаю. Попрошу ещё раз. Может, услышит. Я не верил в это. Но другого выхода не было. Пара тянулась медленно. Каждая минута была как час. Я смотрел на часы, прибитые над доской, и считал секунды до звонка. Иногда я ловил себя на том, что снова слушаю. В аудитории было тихо. Только голос преподавателя и скрип мела. Но мне казалось, что я слышу басы. Глухие, далёкие. Как в ту ночь. Сосед слева чихнул. Я вздрогнул. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. Отвернулся. Я сжал ручку. Бесполезно. – Хината, вы спите? – Нет, – сказал я, открывая глаза. Я не заметил, когда закрыл их. – Тогда слушайте. Я кивнул. Сделал вид, что слушаю. Через десять минут прозвенел звонок. Я выдохнул, собрал тетрадь и ручку, положил в рюкзак. Встал. Вышел из аудитории. В коридоре было шумно – люди разговаривали, смеялись, кто-то бежал на следующую пару. Я пошёл к выходу, лавируя между рюкзаками и локтями. Кто-то толкнул меня, кто-то извинился. Я не отвечал. Не смотрел. Домой. Наконец-то домой. Я спустился по лестнице, забрал пальто из гардероба, вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и я на секунду зажмурился. Потом открыл глаза и пошёл к остановке. Автобус подъехал ровно через минуту, как всегда, будто ждал меня за углом. Я сел у окна, на то же место, что и утром. Рюкзак поставил на колени, сцепил руки на нём и уставился в стекло. За окном мелькали дома, деревья, люди, машины. Всё серое, мокрое, унылое. Я смотрел и не видел ничего. В голове всё ещё шумело, не от музыки, от мыслей. Они кружились, как листья на ветру, не давая сосредоточиться. Жалоба, которую я не отправил. Соня, которая посоветовала поговорить. Комаэда, который, наверное, дома. Или нет. Или ушёл. Или спит. Мне было всё равно. Но я думал об этом. Автобус остановился. Я вышел, и пошёл к подъезду. Ветер дул сильнее, чем утром, и я снова пожалел, что не взял шапку. Уши замёрзли, нос тоже. Я ускорил шаг. Подъезд встретил меня привычным запахом сырости и старой краски. Лампочка над входом всё так же мигала, отбрасывая на ступени неровный жёлтый свет. Я поднялся на лифте на седьмой этаж. Лифт дёрнулся на третьем, как всегда, и я на секунду зажмурился. Потом двери открылись. Коридор был пуст. Дверь напротив – закрыта. Табличка «43» висела криво, как и в тот день, когда я её впервые увидел. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шагов, ни голоса, ни музыки. Тишина. Я постоял секунду. Потом достал ключи, открыл свою дверь и зашёл. В квартире было тихо. И холодно. Я не включал отопление с утра, и воздух успел остыть. Я скинул пальто, повесил на вешалку, разулся. Поставил рюкзак у стола. Прошёл на кухню, включил чайник. Пока он грелся, переоделся в домашнее — серые штаны, старая футболка, в которой ходил уже года два. Потом сел за стол. Чайник закипел. Я заварил чай. Зеленый. Без сахара. Сел у окна. Смотрел на голые ветки. На серое небо. На мокрый асфальт. Я открыл ноутбук, посмотрел на чертежи. Те же линии, которые правил вчера. Крыша, заказчик, правки. Я должен был переделать три угла и добавить одну секцию. Я смотрел на экран и не понимал, что делаю. Рука зависла над мышкой. Я закрыл ноутбук. Не работалось. Просто сидел. Смотрел в стену. Ждал. Не знал – чего. Стука? Голоса? Или того, что он наконец успокоится? Тишина давила. Не так, как раньше. Раньше она была моей – я укутывался в неё, как в одеяло. Теперь она была пустой. Чужой. Я пил чай. Листал телефон – новости, погода, ничего важного. Открыл диалог с мамой. Не написал. Открыл диалог с Содой. Не написал. Комаэде не писал. У него не было моего номера. И у меня – его. Я и не хотел. Я смотрел на стену. За ней было тихо. Может, он спал. Может, ушёл. Может, его не было дома весь день. Я не знал. Я посмотрел на часы. Пять вечера. Ещё даже не стемнело. Я снова взял кружку. Чай остыл. Встал, вылил, заварил свежий. Сел обратно. Работать не хотелось. Спать – слишком рано. Просто сидеть и ждать – глупо. Но я не знал, что ещё делать. Я включил телевизор. Какой-то канал, какое-то ток-шоу, люди спорили о чём-то. Я не слушал. Просто чтобы был шум. Не тот шум, за стеной, а другой – безликий, безопасный. Я смотрел в экран и краем уха слушал. Ждал. Когда он постучит. Или не постучит. Я не знал, чего хочу больше. Я сидел за столом, смотрел в стену и слушал. За стеной было тихо несколько часов. Сначала я думал, что он ушёл. Потом – что спит. Потом перестал думать вообще. Просто сидел, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрел на обои, на трещину в углу, на свои руки, которые так и не начали чертить. А потом я услышал шаги. Сначала далёкие – внизу, на лестнице. Кто-то поднимался медленно, с остановками. Потом шаги стали ближе. Я узнал походку – неспешную, чуть тяжёлую. Комаэда. Он поднимался на свой этаж. Я замер. Прислушался. Ключ в замке. Щелчок. Дверь напротив открылась, закрылась. Шаги затихли. Он вернулся. Я не знаю, зачем я встал. Не знаю, зачем вышел в коридор. Я просто оказался там – в тапках, в старой футболке, с взлохмаченными волосами, которые я не причесывал с утра. Я стоял перед его дверью и смотрел на табличку «43». Облезлая краска, потёртая ручка. Знакомая дверь. Я никогда не рассматривал её так близко. Всегда проходил мимо, отводил взгляд. Я поднял руку. Постучал. Три раза. Не сильно, не слабо. За дверью послышались шаги. Они приближались. Дверь открылась. Нагито стоял на пороге. В старой футболке, в тех же домашних штанах, что и всегда. Волосы растрёпанные, глаза усталые. Он, кажется, не спал - или спал, но плохо. – Хината? – он удивился. По-настоящему. Брови поднялись, глаза расширились. – Мне нужно с тобой поговорить, – сказал я. – Заходи. Он посторонился, пропуская меня внутрь. Я зашёл. В его квартире был бардак. Не тот временный, который бывает при переезде, а какой-то постоянный, въевшийся. Коробки в углу – картонные, с надписями «книги», «одежда», «кухня». Некоторые открытые, из них торчали вещи. На подоконнике лежали какие то бумаги, я заметил их краем глаза. На полу – кружка с остатками чая, рядом тапки, ещё одна футболка. Диван был завален одеждой – джинсы, толстовка, какие-то носки. Нагито сел на единственное свободное место, сдвинув одну из футболок на пол. Я остался стоять. Не хотел садиться. Не хотел находиться здесь дольше, чем нужно. – Ты шумишь, – сказал я. Он молчал. – Каждую ночь. Я не сплю. – Я знаю, – сказал он тихо. – Несколько дней. Я не спал нормально несколько дней. Я смотрел на него. Он смотрел на свои руки. – Ты включаешь музыку в час ночи, – продолжал я. – Орёшь по телефону. Передвигаешь мебель. Я просыпаюсь, стучу в стену – ты делаешь громче. – Извини, – сказал он. – Ты извинялся в прошлый раз. Сказал, что почти закончил. Не закончил. – Я думал, что закончил. – Ты не думал. Он поднял голову. В его глазах не было злости. Усталость. Только усталость. – Я просил тебя быть тише, – сказал я. – Не на час, не на день. Постоянно. – Я стараюсь. – Не стараешься. Мой голос дрожал. Я сжал кулаки, чтобы унять эту дрожь. – Я не могу работать. У меня учёба, проекты, заказчик ждёт правки. А я сижу и слушаю твою музыку. В час ночи. В два. В три. – Я не специально, – сказал он. – Специально. – Немного. – Сказал он уже тише. Я вздохнул. Он замолчал. В комнате было тихо. Только слышно было, как за окном шумит ветер – октябрьский, холодный. – Я не хочу конфликтовать, – сказал я. – Мы соседи. Я не хочу жить с кем-то, кто будет моим врагом. – Я не враг. – Тогда веди себя по-человечески. Он опустил голову. Смотрел в пол. – Если ты не перестанешь, – сказал я, – я напишу жалобу. Участковому. – Напишешь? – Напишу. Он кивнул. – Понял. Я развернулся и вышел. Не хлопнул дверью – закрыл тихо. Прошёл к себе. Зашёл. Закрылся. Сел за стол. Злой. На него. На себя. На то, что не написал жалобу раньше. На то, что пошёл к нему сейчас. На то, что всё равно ничего не изменится. Я сжал кулаки. Посмотрел на стену. Ни звука. Я сидел за столом, смотрел в тёмный экран ноутбука, который так и не включил. Настольная лампа горела, выхватывая из темноты край стола, клавиатуру, мои руки, сжатые в кулаки. В комнате было тихо. За стеной – тоже тихо. После того как я вернулся от него, он не издал ни звука. Ни шагов. Ни голоса. Ни музыки. Я не знал, радоваться этому или бояться. Голова была пустая. Я не думал ни о чём. Просто сидел и смотрел в одну точку – на трещину в обоях, которую разглядел ещё в первую неделю после переезда. Она тянулась от потолка к окну, тонкая, едва заметная, но я знал её форму наизусть. Сколько я так просидел? Десять минут? Полчаса? Час? Я не знал. Время потеряло смысл. А потом раздался стук. Три удара. Негромко. Уверенно. Я не встал. Не повернул головы. Просто замер. – Хината, – сказал он за дверью. Я молчал. – Я знаю, что ты дома. – Пожалуйста, – сказал он тихо. Голос у него был не такой, как обычно. Не громкий, не наглый. Просто – усталый. Просящий. Я встал. Подошёл к двери. Открыл. Нагито стоял в коридоре. В руках – пакет. Белый, бумажный, с ручками. Волосы растрёпанные, под глазами тёмные круги. Он тоже не спал. Он смотрел на меня. Я смотрел на него. – Что это? – спросил я. – Возьми, – сказал он. – Не надо. – Возьми, – он протянул пакет. – Пожалуйста. Я взял. Пакет был не тяжёлым, но и не лёгким. Внутри что-то шуршало. Я заглянул. Там была пачка зелёного чая. Рядом – маленькая коробка печенья. Шоколадного. И ещё – сложенный вчетверо листок бумаги. Я поднял глаза. – Что это? – Извиниться, – сказал он. – Чай и печенье? – И записка. Я посмотрел на листок. Не стал разворачивать при нём. – Ты не обязан меня прощать, – сказал он. – Я просто хотел... ну. Сказать. Он замолчал. Я тоже. В коридоре было тихо. – Спасибо, – сказал я. – Не за что. Он помолчал. Смотрел на меня. – Давай дружить? – спросил он. – Нет, – сказал я как отрезал. – Почему? – Не хочу. – Боишься? – Нет. – Тогда почему? Я смотрел на его взъерошенные волосы, на круги под глазами. – Потому что ты шумишь, – сказал я. – Буду тише. – Не будешь. – Я обещаю. – Твои обещания ничего не стоят. Он усмехнулся. – А ты упрямый. – А ты наглый. – Ладно, – сказал он. – Не хочешь – не надо. Он развернулся и пошёл к себе. Я смотрел ему вслед. Он зашёл, закрыл дверь. Я зашёл в квартиру. Закрыл дверь. Прошёл на кухню. Поставил пакет на стол. Выдохнул. Потом достал чай. Поставил на стол. Печенье – рядом. И записку. Я развернул. «я правда не специально просто не умею быть тихим даже когда стараюсь» Записка была написана без каких либо знаков препинания, без заглавной буквы, и кривым почерком. И снизу записки было: «Нагито =)» Я смотрел на записку. Перечитал два раза. Потом три. Не знал, что чувствовать. Я открыл шкаф. Поставил зелёный чай на полку. Рядом с чёрным и своим зеленым. Печенье убрал в другой шкаф. Записку оставил на столе. Не выбросил. Заварил чёрный чай. Сел у окна. За стеной было тихо. – Не хочу с ним дружить, – сказал я себе. Но чай оставил. И печенье. И записку. Я допил чай. Помыл кружку. Я лёг на кровать, натянул одеяло до подбородка. За окном было темно – ни фонарей, ни луны, ни одного светлого пятна за стеклом. Только чернота, плотная, как стена. В комнате царила тишина. Не та, к которой я привык – плотная, как одеяло, в которую я раньше укутывался с головой. Другая. Чужая. Но не враждебная. Тишина, которая дышала. Я закрыл глаза. Веки были тяжёлыми – недосып навалился, как груз, который я тащил несколько дней подряд. Тело ныло, голова гудела, но мысли не отпускали. Они кружились вокруг одного – пакета, чая, печенья, записки. И его голоса: «Я правда не специально. Просто я не умею быть тихим». Я думал о том, что он пришёл сам. Не я к нему – он ко мне. Стоял в коридоре, смотрел усталыми глазами, протягивал пакет. Извинялся. Не оправдывался, не спорил, не говорил «ты сам виноват, что не спишь». Просто – извинялся. Я думал о том, как он написал на листке «=)». Знак равно и скобка. Как будто мы обменивались сообщениями, хотя живём напротив, через стену, в которой я столько раз стучал кулаком. Как будто он не мог сказать это вслух, а написать - смог. Я думал о печенье. Шоколадном, в красной упаковке. Я никогда не покупал такое. Он принёс его, потому что – зачем? Просто так? Чтобы показать, что он старается? Или потому что ему самому нравится, и он подумал, что понравится мне? Я не знал. Я думал о чае. Зелёном. Он пил зелёный, я – зачастую чёрный. Он принёс мне зелёный. Не тот, который я люблю, а тот, который нравится ему. Может, он хотел, чтобы я попробовал. Может, просто купил что было. Может, это был единственный чай в его шкафу. Я не знал. Где-то далеко, наверное, в соседнем дворе, лаяла собака. Два раза, потом стихла. Где-то на лестнице хлопнула дверь подъезда – глухо, далеко. Потом снова тишина. Я уже засыпал, когда услышал. Шаги. Тихие. Аккуратные. Сначала я подумал, что показалось. Может, ветер за окном. Может, старая труба за стеной. Но звук повторился. Кто-то ходил по квартире напротив. Не громко – не так, как в первую ночь, когда гремели коробки и падала мебель. Не под музыку – её не было вообще. Просто – ходил. Туда-сюда. Медленно. Не спеша. Я открыл глаза. Смотрел в потолок, слушал. Шаги были мягкими – он, наверное, был босиком или в носках. Пол скрипнул один раз, потом другой. Где-то в углу его квартиры что-то мягко упало – может, подушка, может, одеяло. Или книга, которую он уронил, засыпая. Шаги приблизились к стене. Затихли. Потом снова – туда-сюда. Он не спал. Тоже. Так же, как я. Я лежал, слушал. Тишина за стеной не была пустой. Она была наполненной – его дыханием, его шагами, его присутствием. Он был там. За стеной. Так же, как я – здесь. Я не знал, радоваться этому или бояться. Но я перестал сжимать одеяло. Шаги стихли. Я слышал, как скрипнула кровать – он лёг. Потом – тишина. Не та, которая была раньше – мертвая, пустая. Другая. Тёплая. Как будто стена между нами стала тоньше. Я закрыл глаза. Долго не мог уснуть. Прислушивался. Но он больше не ходил. Только тишина. И его дыхание – я почти слышал его. Или мне казалось. Я не знал. Я уснул. Под утро. Без музыки. Без стука. Просто – уснул.