Ради мира...

На взлётной площадке становилось тесно. Люди прибывали медленно, парами — на плечах тяжёлые ящики. В ангаре: гул, шаги, механические звуки, всё заглатывала растущая суета. Ящики с провизией в трюм, снаряжение туда же, аптечки кидали вперемешку — всё было наспех, без особой заботы. Шаттл, выданный под «гуманитарную миссию», сам по себе был насмешкой: огромный летающий ящик — грузовик с крыльями. Не корабль, а контейнер, рассчитанный на технику, бетон, платформы, но не на людей. Внутренний отсек больше напоминал фуру: ни кресел, ни укладки, ни смысла и это злило Мира. Гуманитарная миссия? Скорее политическая показуха. Очередной жест под выборы: «Мы заботимся о глубинном народе!» «Мы слышим всех!» «Даже тех, что на задворках системы!» Фальшь, сладко приправленная сочувствием — им было плевать. Эта жестянка, лучшее тому доказательство. Для дикарей? — сойдёт. Никаких условий не надо. Железо у большинства племён, по легендам, считалось проклятием. А тут прилетевшая летающая глыба из стали. Мир подошёл к передней секции, там, где размещались пилоты, блок для команды, связь. И тут же словил на себе взгляд одного из военных: снисходительный, чужой. В этом взгляде было всё: недоверие, лёгкая усмешка, и молчаливое «Что ты тут забыл, мальчик?» Ничего нового, Миру было семнадцать и он уже видел таких: военные, учёные, политики. Он знал их до отвращения — слишком близко. Его родители были известными этнологами, специалистами по культуре, языкам, племенным структурам и традициям. Сам он вырос среди экспедиций — мальчик из двух миров, застрявший между цивилизацией и дикой, глубинной культурой. Амазония, Андаманы, Папуа и дальше — в звёздные миры. Его детство было дорогой, а Мунги стали первой внеземной культурой, с которой он говорил, жил, думал. Он не просто знал их язык, он слышал в нём себя. Племя только выходило из изоляции: начало обмен — сырьё на защиту, лекарства, питание. Конечно, их обманывали, но Мунги или не знали, или не хотели знать. Мир сжал зубы, придётся снова быть «переводчиком», через которого пройдут чужие сделки. Его взяли не за заслуги — по нужде. Извержение вулкана началось раньше, чем ждали, сигнал был плохим, а родители в экспедиции. Мир как раз был дома, на каникулах, только вернулся из университета — учился и шёл по их стопам. Без бунта, но с надеждой, хотел диалога, верил в культуру, в цивилизацию, в мосты между мирами. Он и родился в дороге, в экспедиции на Мадагаскаре. Полевой ребёнок: их сын, их дело, их инструмент, а теперь — гуманизм по расписанию и по приказу. Капитан Освальд, отвечающий за перелёт и эвакуацию, отреагировал на просьбу отца без особых возражений. Мальчишка, знающий язык? Отлично. Ему была не нужна дипломатия: прилетел — погрузил — увёз. В безопасную зону, как скот, только двуногий. Плевать, что у этих «дикарей» — лица, дети, имена. Минимум ресурсов, минимум забот, минимум людей. Семь человек состава: Мир. Трое солдат — охрана дипломата. Двое медиков на случай ранений или… хуже. И сам дипломат, тот, кто «торговал» условиями спасения.

***

Мир шёл по ангару, холодная, стальная среда давила будто давала понять: ты здесь чужой. Он всё же чувствовал себя куда комфортнее в бескрайних степях. Во влажных, тропических лесах, там, где жизнь пряталась под каждым камнем. А здесь — мёртвый, молчаливый металл и бесконечная серость. Хотя бы одно радовало: это всего лишь плацдарм, стартовая точка их дальнейшего путешествия. Дальше — путь в дикий мир, честный, не запятнанный масками. Там не надо было притворяться и соблюдать политический этикет. Краем глаза он заметил свои ящики — минимум, который разрешили взять по весу. Пара необходимых вещей: гигиена, несколько книг, чтобы скрасить вечера и, конечно, дневник — его личное пространство. Он всегда был при нём, с заметками из экспедиций, зарисовками тотемных символов, случайными бытовыми записями вроде: «Мама заставила готовить ужин после пар. Опять…» С припиской в виде ворчливого смайлика. Ящики, как и прочий груз, бросали в трюм без особой церемонии, просто скидывали, как мешки с картошкой. Мир только покачал головой: хорошо, что ничего хрупкого не взял. В каюте его встретили предсказуемо. Два молодых солдата переглянулись и выдали плоскую шутку: — Мальчик, ты дверью не ошибся? Тут не детский сад. Мир привык к такому и промолчал, подобные сцены его уже не задевали. Внешность тоже играла не на руку: лохматые пшеничные волосы, чуть прикрывающие уши, синие глаза и лицо, не успевшее утратить округлости с россыпью веснушек на загорелой коже. И самое удручающее рост — 165, унаследованный от матери. Она была совсем миниатюрной — всего 155. Мир, конечно, надеялся вытянуться хотя бы до отцовских 180, но телу было всё равно. Особенно обидно это ощущалось рядом с подругами, которые будто нарочно надевали каблуки, подчёркивая его рост ещё сильнее.

***

Он пристегнулся, устроился в кресле, хотелось немного вздремнуть. Полёты давно стали привычными: сначала немного тряхнёт, сожмёт внутренности вакуумом, заложит уши… А потом — тишина, ровный ход, как будто сидишь у себя дома в кресле. Корабль тряхнуло, вокруг рассаживался экипаж — те самые «напарники». Они почти не общались, просто случайно подобранные люди. Только капитан и двое военных — из одной части. Остальных собрали с миру по нитке. Капитан сам сел за штурвал. Проверки прошли на автопилоте, никто не заморачивался, всё было по протоколу — обыденно и быстро. Капитану хотелось поскорее покончить с этим заданием, как и всем здесь. Мир дремал уже около полутора часов, когда его резко дёрнуло вперёд. Тело встряхнуло, будто кто-то резко потянул за ремни. Если бы не фиксаторы, вдавившиеся в грудь и плечи, он бы, скорее всего, встретился носом с полом. Судно трясло, стёкла иллюминаторов дрожали, будто вот-вот вылетят. Из рубки донеслась сдавленная ругня капитана, а справа вскрикнул дипломат: тонко, испуганно. — Почему нас трясёт?! — вскинулся он, почти с обидой. — Дорога неровная, бюджет распилили, — буркнул один из солдат. Сам хмыкнул, сам рассмеялся. Второй лишь усмехнулся, но всё чаще косился в иллюминатор. Вдруг раздался глухой грохот. Мир вздрогнул, потом попытался понять, откуда звук. Ещё один хлопок — и через окно он увидел, как во внешнее стекло врезалась чёрная глыба — астероид. Мерцнул голубоватый свет, сработало экранирующее поле. Глыба отлетела и исчезла, пока защита держалась. Но Мир знал: такие древние посудины не любят долгих «дождей». Энергомодуль перегреется — и всё. Он сглотнул, хотелось верить, что это были просто одиночные валуны: случайные, дрейфующие. Но голос из рубки эту надежду не поддержал. Капитан говорил сухо, по-военному, но в интонации уже сквозила злость и тревога: — Впереди астероидное поле. Рухлядь не отобразила их на радаре. Уходим с маршрута. В ближайшие полчаса, дамочки, нас знатно потрясёт. Оставайтесь на местах. За бортом — прекрасная погода, минус двести семьдесят. Спасибо, сука, что выбрали нашу авиалинию. Связь оборвалась и Мир сжал ремни сильнее. По обшивке ударил очередной астероид. Они всё ещё были внутри поля. Корабль резко повёло в сторону — всё накренилось и с верхних полок попадали вещи. Курс меняли вручную — аварийно. Звуки напоминали град, барабанящий по крыше. Мир вжался в кресло, упёревшись затылком в спинку. Дышал медленно и глубоко, будто мог тем самым стабилизировать корабль. — Успокойтесь, — хмыкнул один из медиков, — по последним данным, вероятность, что мы разобьёмся, составляет всего 0,001 процента. — А меня вот как раз эта единица и напрягает, — нервно усмехнулся солдат. — Вдруг именно мы те самые «счастливчики»? — Глупости, — буркнул медик. — Современные технологии спра… Он не договорил. Раздался хруст, по стеклу поползла трещина, тонкая, медленная, как паутина. Экранирующее поле, как и боялся Мир, отключилось. Теперь мелкие камни, каждый размером с кулак — били по корпусу, как дробь. — А каковы шансы разгерметизации? — спросил второй военный, следя за трещиной. Медик промолчал, губы сжались в тонкую линию, а взгляд не отрывался от иллюминатора. Послышался скрип, похожий на звук старых жалюзей. Металлическая створка медленно закрывала окно и обрезала тусклый свет звёзд. Становилось темнее, теснее, будто они оказались в консервной банке — без связи, без неба, без направления. Свет моргнул, сначала Мир подумал, что просто моргнул сам, но нет — панели мигнули ещё раз. Голос из рубки прозвучал с явной натяжкой. — Что-то глушит технику — радар отказал. Переход на ручное управление. Лейтенант Мо́рис, на мостик, нужен второй пилот. Капитан больше не шутил.Теперь в голосе чувствовалась сдержанная паника и она пугала куда сильнее любых прямых предупреждений. Мир вытер пот со лба. Судно трясло, как воздушный лайнер, попавший в турбулентность. Он сразу отметил Мо́риса — рослый парень, молча поднялся, качаясь, держался за стены и направился к рубке: — Знал же… Не надо было менять смену… Сейчас бы пиво, сиськи… а не это. Дипломат уже начал паниковать в полный голос: — Я буду жаловаться в комитет нацбезопасности! Я не соглашался на такое! Мне обещали защиту! Комфорт! Спокойный полёт!.. — Ага и двухразовое питание, — процедил сквозь зубы оставшийся военный. Мир усмехнулся про себя. Фраза «мне обещали» здесь стоила не больше медного пятака. Люди из этой системы должны знать цену громким обещаниям верхушки, и как их надо умело делить на части. Каждый из этих «важных» был уверен, что законы — не для них. Что с племенами можно как угодно, но не с ними. Внезапно раздался щелчок, в затем треск, стекло под створкой рассыпалось в пыль. — Совершаем аварийную посадку, посудина разваливается на хо… — голос из радиорубки оборвался. И вдруг гул, протяжный, будто вздох и свет погас — наступила настоящая, густая темнота. Корабль тряхнуло с новой силой, Мира впечатало в кресло: рывок, разгон, словно машина сорвалась с тормозов. Такое ускорение означало только одно — беду, он сглотнул и прикрыл глаза. Крепко сжал в ладони камешки на браслете, подарок вождя Мунгов — талисман удачи. Они входили в атмосферу, а если точнее — падали.

***

Мир почувствовал, как грудную клетку сдавило — будто её втиснули в стальные тиски. По ощущениям, на него поочерёдно укладывали бетонные плиты, всё тяжелее и тяжелее, не оставляя ни малейшего шанса вдохнуть. Воздух выскальзывал из лёгких, не доходя до горла. В ушах шумело, словно приливная волна накатывала изнутри. Перед глазами плясали чёрные пятна. Сбоку сидел врач или скорее то, что от него осталось под натиском перегрузки. Он что-то кричал: про декомпрессию, про дыхание, как не отключиться, как держаться. Слова доносились глухо, как сквозь стеклянную стену. Никакой защиты не было: ни костюмов, гасящих перегрузку, ни кислородных масок. Они летели с экономией на всём, особенно на жизнях. Сознание сужалось, где-то рядом уже отключился дипломат, его голова безвольно упала на плечо, рот приоткрылся. Медик всё ещё боролся. Тяжёлое дыхание, хриплое, частое. Грудь судорожно вздымалась, лицо стало белым, как известь. Мир стиснул зубы, крепко, до скрежета, до боли в челюсти. Где-то читал: перед смертью пролетают воспоминания. Фильмы так любят это — кадры жизни, имена, сожаления… Но в голове была пустота, ни образа, ни слова. Паника растекалась по сознанию, заполняя каждый угол. Мысли не складывались, только холодный, чистый ужас. Пальцы подрагивали, потом резко сжимались, вцеплялись в подлокотники. Он даже не сразу понял, что ногтями рвёт обивку кресла. Интересно… Думали ли его родители, что их шаттл может не долететь? Глупость, конечно, нет. Становилось нестерпимо жарко. Воздух густел и обжигал на вдохе. Краем глаза Мир заметил: металл на обшивке начал темнеть, краснеть, плавиться, как в печи. Атмосфера планеты буквально выжигала корабль. С мостика выл сигнал тревоги — протяжный, тягучий, надрывный. Похожий на звук, когда забываешь пристегнуться, только громче и безысходнее. Аварийная батарея ещё держала питание, оставалась слабая подача кислорода. Резкий толчок и Мир вздрогнул: челюсть клацнула, зубы едва не раздробились друг о друга, позвоночник будто сложился в гармошку. Мир захлебнулся — не от воздуха, от боли, она перекрыла всё остальное. Сознание поплыло, цвета слились в вязкую тень. Металл скрипел, кто-то кричал, но даже это тонуло в тишине — в той особой, звенящей пустоте внутри головы. И вдруг… всё прекратилось. Тряска утихла или, может быть, он просто перестал её чувствовать.

***

Мир почувствовал лёгкие шлепки по щекам — не сильные, но ритмичные. Его настойчиво пытались привести в чувство. Он сдавленно простонал: тело всё ещё болело. Но, с другой стороны, это означало, что он жив. Господи… они приземлились. Он открыл глаза, зрачки тут же сузились — фонарик бил прямо в лицо. Видимо, врач проверял реакцию на свет. — Хватит над ним скакать. Вставай, сопляк, — голос капитана пробился сквозь вату в ушах. — Дайте мне работать, капитан. У мальчика может быть повреждён позвоночник, — отрезал врач. Мир сглотнул, попробовал пошевелить ногами. Всё работало, чувствительность была. — Мальчику точно станет легче, когда он взлетит на воздух вместе с этим корытом, — оборвал капитан. — Мы дымим, как шашка. Всем немедленно покинуть корабль! — Морис, хватай пацана и на выход! — Территория может быть опасна! — вмешался дипломат, вставая. — Мы не знаем эту планету. А вдруг атмосфера отравлена?! Вы с ума сошли! Я отказываюсь! — Прекрасно, — … Мир почувствовал, как чьи-то руки аккуратно отрывают его от кресла, очевидно, тот самый лейтенант Морис. — В таком случае оставайтесь, мистер Олдон, — сухо бросил капитан, — раз уж вам больше по вкусу сдохнуть от угарного газа. Напоминаю, эта жестянка больше не фильтрует воздух. Это дымящий железный гроб! Он ударил по кнопке аварийного открытия шлюза. Дверь начала медленно подниматься. Мир зажмурился — яркий свет полоснул по глазам, их щипало от резкой перемены. Он попытался сделать шаг — и тут же завалился на человека, что поддерживал его за плечо. — Спасибо, — пробормотал хрипло. Голос был посаженным, будто он простыл. Лейтенант не ответил, только нервно смотрел в сторону открывающейся двери. Если с атмосферой что-то было не так — благодарить было бы уже некого. — Проверю, — бросил капитан, выходя на поверхность и скрываясь в ослепительном свете. Мир занервничал, за спиной топтался дипломат, переминаясь с ноги на ногу, глядя куда-то вглубь корабля. Мир последовал его взгляду и тут же пожалел — в кресле остался второй врач. Из головы торчал кусок металлической обшивки, который пробил ему череп. Видимо, обломок рухнул с потолка, когда корабль трясло. Случайность. Просто случайность. Мир оцепенел от осознания, как легко и без шансов смерть может забрать. Они попали под астероидный дождь, рухнули на неизвестную планету, а врач погиб просто из-за хлипкой конструкции. Он едва заставил себя отвести взгляд. Холод внутри от осознания, что он мог сидеть на том кресле, липко пробежал по спине. Его тоже могло пригвоздить. Это и пугало — смерть, в которой ты ничего не решаешь. — Чисто! — донёсся голос капитана. — Атмосфера пригодна, выходите! Мир шагнул наружу вместе с лейтенантом. Сзади шёл второй солдат, подгоняя под локоть дипломата. Последним вышел врач, бросив взгляд на мёртвого коллегу… Мир замер. Они были… в лесу? Вокруг раскинулся тропический хаос. Влажный воздух пропитан гарью от аварийного спуска, но сквозь неё пробивался густой, приторно-сладкий аромат местных цветов. Зелень слепила глаза: огромные листья, лианы, корни в паутине. Ни намёка на цивилизацию — только дикая, первозданная жизнь и сотни оттенков зелёного. Из глубины доносились звуки: хлопанье крыльев, стрекот, журчание реки или, может, водопада. И москиты, огромные, гудящие, повсюду. Мир сделал шаг вперёд, вдыхая. Этот мир напоминал Амазонию, но был не ею — новый и дикий.