Ради мира...

Утро следующего дня прошло так, будто кто-то заранее проложил дорожки, по которым он обязан был пройти. Мир отдал Доре лекарства для ребёнка, выслушал хвалебные слова за суп. Та улыбнулась, сказала, что мужу и сыну понравилось, и даже попросила научить её, как его готовить. Он кивнул в ответ — тоскливо, вяло, словно это была не просьба, а формальность: «Да, обязательно… как только… так сразу». Внутри холодно подумал: главное, чтобы не с жертвенного алтаря. Весь день он цеплялся руками за любое занятие, лишь бы не сидеть на месте. Казалось, если он задержится в покое хоть на миг, тревога сомкнётся на горле, как петля. Но всё равно, как бы он ни отвлекался, волны беспокойства возвращались и обрушивались снова. Второй день подходил к концу. Арона всё ещё не было. Тревога теперь жила в нём постоянным давлением, и от неё уже невозможно было спрятаться. Вечером пришёл отец мальчика. Бросил короткое, неловкое «спасибо» за суп — будто отрывал его от себя с усилием. Мир, привычно, натянуто улыбнулся. А потом услышал то, что прожгло внутри отметину на всю ночь: — «Завтра вечером — голосование племени. Перед днём Воздаяния». Слова охотника зазвенели в голове, и от них всё вокруг стало будто тише и тяжелее. Он поймал себя на том, что мысленно пытается их вытолкнуть, стереть… Лучше бы он их не говорил. Лучше бы это стало неожиданностью — неприятной, да, но по крайней мере ночь можно было бы проспать, не считая каждый вдох до рассвета.

***

Мир остался один в комнате, и тишина, которая раньше казалась благословением, теперь давила, словно тяжёлый свод. Каждое движение ветра за стенами стало шагом грозного племени, каждое шорох листьев — предвестником решения, которое он не мог контролировать. Мысли кружились, сталкиваясь друг с другом. Завтра вечер… голосование… а после день Воздаяния… — эти слова повторялись, как заклинание, отравляя всё вокруг. Тело дрожало, дыхание срывалось, но он пытался удержаться. Нужно дышать… нужно дышать… — шептал он себе, но слова тонко терялись в шуме внутреннего хаоса. И, хотя ещё оставалась ночь, он уже понимал, что к рассвету станет ясно: завтра ничего не будет прежним.

***

Утро того самого дня встретило его непривычной, давящей тишиной. Мир проснулся слишком рано — неестественно, так, будто кто-то тихо вошёл в хижину и встал рядом. Сердце вздрогнуло, глаза ещё не открылись, но мозг, застрявший между сном и явью, нарисовал до боли реальную картину: в дверях стоит Арон. Улыбается. Говорит спокойным, уверенным голосом: «Я всё решил. Никакого голосования. Никакого Дня Воздаяния». Облегчение врезалось в него таким сильным, ослепительным потоком, что на миг стало трудно дышать. Казалось, гора, давившая на плечи, сорвалась и упала куда-то в пропасть. Лёгкое тело будто вспорхнуло над землёй. А потом — падение. Тяжёлое, обидное, в пыль и холод. Понимание, что это был всего лишь сон. Полубред недобуженного мозга. И стало так невыносимо, что где-то глубоко, под рёбрами, задёргалась готовая вырваться наружу жалкая, детская слеза. Хотелось снова закрыть глаза и вернуться туда, в тот обманчивый миг спасения. Руки не слушались. Он двигался медленно, как в воде. С трудом заставил себя насыпать Сахарку еду, отпереть дверь, чтобы тот выбежал на улицу. Ни одно занятие не цепляло. Ни одна мысль не могла отвлечь. В голове, будто чужие голоса, без остановки повторяли один и тот же приговор: «Смерть чужаку. Смерть чужаку…» Он застонал, сжал виски ладонями — тщетно. Голоса всё равно звучали где-то внутри. Мысль о побеге снова скользнула, робкая, трусливая. В джунглях шанс был мизерный, но он хотя бы был. Здесь — только ждать. Останавливали слова Арона. «Не выходи. Жди». И тот взгляд — пристальный, тяжёлый, будто пытающийся вплести приказ прямо в ткань его сознания. Просто ждать. Ждать. Приговора. Смерти. И охотника. Сегодня никто не приходил — ни отец мальчика, ни Дора. Будто решили не тревожить. А Мир сейчас отдал бы всё, что угодно, за возможность поговорить хоть с кем-то. Услышать живой голос, впитать в себя чужую уверенность, хоть на мгновение отодвинув собственные мысли. Тени в комнате вытягивались, удлинялись по стенам, и он смотрел на них с нарастающей паникой. Солнце сползало к горизонту. Скоро. Скоро начнётся это чёртово племенное собрание. Будет ли он стоять там среди остальных, как обвиняемый, или за ним просто придут, чтобы объявить приговор? Внутри поднималась тошнота, тяжёлая и вязкая. Он уже второй день ничего не ел — рвать было попросту нечем, но желудок всё равно скручивало, как от яда. Казалось, он сам выжирает себя изнутри. Шаги во дворе заставили его вздрогнуть так, что сердце больно ударилось о рёбра. Он буквально впился слухом в этот звук. С лежанки поднялся Сахарок, зарычал. И тут же в душе Мира что-то обрушилось — это не Арон. Щенок знал запах охотника и всегда встречал его с радостным визгом, слыша ещё на подходе. Дора? Её муж? Может, всё же за лекарствами? Резкий, жёсткий стук в дверь расколол тишину. Короткий, отрывистый — и тут же дверь распахнули сами. Мир невольно попятился, и всё внутри него обвалилось в пустоту. На пороге стоял тот самый Убийца. Тот, что тогда перебил их отряд, и будто запоздало, спустя столько времени, пришёл и за ним. В горле стало сухо, язык прилип к нёбу. Он сглотнул, но ком только вырос. — «А, ягнёнок», — насмешливо протянул мужчина тёплым, почти радушным голосом, но глаза сверкали хищным, голодным блеском, — «я за тобой». — «Первый охотник сказал»… — начал Мир, но слова сорвались в пустоту. — «Первого охотника здесь нет», — сухо, жёстко перебил он. И в тот же миг его лицо изменилось: тяжёлые мрачные брови сошлись, а тонкие, почти бесцветные губы растянулись в злой оскал. — «Ягнёнок, ты либо идёшь со мной на своих ногах, либо всё равно окажешься, где нужно… но уже без них». Холодок пробежал по спине, словно кто-то провёл там остриём ножа. — «Иду», — хрипло выдохнул Мир. — «Жаль», — убийца ухмыльнулся, — «я бы предпочёл другой вариант. С тобой скучно». Мир вздрогнул, но пошёл к двери, осторожно оттесняя щенка, чтобы тот не приближался к угрозе. — «Шавка тоже составит компанию»? — лениво бросил тот. Мир присел, аккуратно подтолкнул Сахарка к лежанке. — «Дома. Жди», — шёпотом сказал он, и только внутри добавил: пусть хоть кому-то будет кого ждать. Мир вышел во двор, чувствуя, как ноги будто становятся ватными, каждая ступня тяжела, как будто топчется в вязком песке. Сахарок, поняв, что остаётся дома, отряхнулся и устроился на лежанке, настороженно поджимая уши. — «Идёшь»? — насмешливо бросил мужчина, в голосе не было приказа. Он оставлял выбор, а именно это делало угрозу острее. Мир медленно двинулся вперёд. Каждый шаг отдавался в коленях и ступнях, казалось, что они вот-вот сломаются под тяжестью его страха. — «Можешь попытаться убежать, ягнёнок, побегаем», — хмыкнул мужчина, — «в прошлом у тебя это хорошо получалось», — почти шёпотом, но этот звук прожигал тело Мира, заставляя мышцы дергаться, дыхание сбиваться. Двигаясь рядом с мужчиной, Мир ощущал чужую силу, её упорство и контроль, который буквально «вшивался» в его тело. Словно невидимая нить тянет каждое движение, заставляя подчиняться.

***

Как и в прошлый раз, всё племя собралось на площади. Мир шёл сквозь людскую массу на едва гнущихся ногах. Толпа расступалась перед ним, как вода, но каждый взгляд был как холодное лезвие по коже. Люди смотрели, оценивающе, почти прицельно — будто снова и снова взвешивали своё решение и внутренне убеждались в нём. Холодные, бесстрастные лица пугали сильнее, чем ярость. Мир не мог прочитать в них ответа, и именно это лишало опоры. Это было страшное равнодушие — как к живому, так и к мёртвому. Старики не скрывалиль, в их сморщенных, сухих лицах читалась злость, ожидание и нетерпеливое предвкушение. Здесь всё было ясно без слов. В толпе только Дора одарила его улыбкой, а охотник рядом просто кивнул — ни приветствие, ни ободрение, а сухой знак: мы здесь. Наверное, с ним. Наверное… Мир уже ничего не знал. Здесь могли улыбаться мягко, тепло, а потом с той же улыбкой вонзить нож в сердце, глядя прямо в глаза. Его вели в центр площади, туда, где толпа образовала плотное кольцо. Там ждала шаманка — почти как в его сне, только без окровавленного ножа в руках. Вождь стоял неподвижно, уверенный в себе, скользя по нему липким, неприятным взглядом. Рядом — представитель старейшин, тот самый, что на церемонии прощания кричал громче всех, требуя его смерти. Мир сглотнул, чувствуя, как во рту становится горько. В центре не было ни одного друга, ни одного человека, способного хотя бы изобразить нейтралитет. Эта троица уже всё решила. Голосование казалось пустой формальностью, бюрократическим жестом — как и в мире, который он оставил позади. Иллюзия демократии, где исход предопределён заранее. — «Теперь все в сборе», — прогудел вождь, поднимая руки вверх. — «Приветствую, братья и сестры. Сегодня мы решим судьбу этого аташи. Боги пожелали принять в дар на День Воздаяния кровь чужака. Наша достопочтенная вахала говорила с ними: жизнь чужака — в обмен на блага для племени и спокойствие душ в загробном мире». Мир вздрогнул. По лицам толпы прошла тень. Те, кто ещё секунду назад будто сомневался, стали жестче, холоднее. — «Но»… — голос вождя стал медленнее, тягучее. — «Этот аташи принадлежит уважаемому члену нашего общества — Первому охотнику». Пауза. Лёгкий взгляд в сторону пустого места. — «Но, как мы видим, А’рона здесь нет. Так что, возможно, судьба чужака не слишком-то его и интересует»… Голос приобрёл печальные, почти сочувственные нотки. Вождь покачал головой, как бы вздыхая: какая досада. Уголок губ едва заметно дёрнулся в насмешливой ухмылке. — «Мы все собрались здесь, и мнение каждого будет услышано. Но дабы ускорить этот вопрос, предлагаю разделиться». Он вытянул руку, указывая на пустую поляну у места, где не так давно горел поминальный костёр и земля была ещё черная от ожога. — «Туда — все, кто считает, что аташи должен остаться жить в племени, и зов богов мы должны оспорить». Мир дёрнулся, осознавая, как именно будет проходить голосование. Никакой конфиденциальности и свободного мнения. Долго не думая, первой пошла Дора. Она двигалась быстро, будто боялась, что ноги подведут, но спина оставалась прямой. За ней — её муж, такой же жёсткий в движениях, но Мир заметил, как напряжены их плечи, как сжаты кулаки. Толпа провожала их взглядами, плотными, тяжёлыми, словно пыталась вытолкнуть обратно в общую массу. Давление чувствовалось почти физически — будто на тех, кто решался ступить в ту сторону, обрушивалась каменная глыба, сминая дыхание. Следом, с заминкой, двинулись охотники. Мир узнал нескольких — из отряда Арона. Их шаги были осторожны, словно каждый из них проверял землю под ногами, пытаясь понять, выдержит ли. Один из них поймал взгляд вождя — и тут же застыл, будто наткнулся на невидимую стену. Медленно, с опущенной головой, он вернулся на место. Мир прикрыл глаза, стараясь не видеть, как редеет ряды тех, кто мог бы встать за него. Всё было ясно. Это не голосование. Это показательная казнь, только обёрнутая в вежливые формы. Здесь не выбирали — здесь подчинялись. Люди боялись. Всегда боялись. Во все времена. — «Солнце не зашло, вождь. Торопишь события… или есть на что оглядываться»? — холодный, рычащий голос прорезал воздух, как нож по сырому мясу. Мир вздрогнул всем телом. Для него эти слова прозвучали как приказ свыше: живи. Арон вернулся. В голосе слышалась усталость, сиплый надрыв, но под ним — то же давящее, несгибаемое напряжение и воля, которая не оставляла выбора никому, кто попадал в её зону влияния. Толпа начала сама собой расступаться, создавая коридор. Мир видел его лишь кусками — силуэт между плечами охотников, вспышку хищной улыбки, сталь во взгляде. — «А’рон, друг мой, солнце садится. Процессия долгая. Чего ждать»? — вождь пытался сохранить лёгкий тон, но слова выдавала натянутая челюсть, дрогнувшие губы. — «Разумеется, друг», — Арон почти выплюнул это слово, усмехнувшись так, что в толпе кто-то кашлянул от неловкости. — «Теперь можно и продолжить. Я могу попросить у племени слово»? Вождь нехотя махнул рукой. Шаманка напряглась, как зверь, почувствовавший приближение опасности, и чуть сместила ногу назад, будто к отступлению. — «Достопочтенная вахала», — мягко, почти ласково протянул Арон, сузив глаза так, что их блеск стал опасным. — «Повтори, волю богов. Ту самую, что ты озвучила на проводах нашего брата-охотника». Женщина распрямилась, подбородок вздёрнулся, голос стал торжественным: — «Боги желают в дар кровь и жизнь чужака, упавшего с неба на железной птице». Мир перевёл взгляд с неё на Арона, не понимая, к чему он ведёт. Сердце глухо бухнуло в рёбра. Арон осклабился шире, в улыбке блеснула хищное торжество. Будто он дождался добычу, угодившую в капкан. Шаманка нахмурилась, но выжидательно замолчала. — «Воля богов неоспорима», — произнёс он громко, уверенно, так, что в толпе пробежал одобрительный гул. — «Но… в племени до этой секунды чужаков не было, я решил исправить данное недоразумение и выполнил волю богов». Он шагнул вперёд, потянув за верёвку кого-то, укрытого мешковиной. Под тканью промелькнул грязный, разодранный дорогой костюм. Лёд догадки полоснул Миру грудь. Арон резко дёрнул на себя верёвку, человек с криком рухнул у его ног. Сорвал мешковину. И Мир едва не выдохнул вслух. Дипломат. Олдон. Из их отряда, тот который подставил их неосторожным словом и бросил умирать, закрыв закрыв шлюз корабля. Сейчас он стоял на коленях в центре площади и панически бегал по всем взглядом. — «Чужак», — будто забивая гвоздь, холодно бросил Арон, — «Упавший с неба на железной птице. Воля богов исполнена. Его кровь и жизнь ваша». От толкнул дипломата ногой в спину, так что тот рухнул лицом в песок. — «А волчонок мой, часть племени, часть мира. Как положено по древней, традиции охотников. Выкупленный перед лицом богов и людей. Кто-то желает нарушить эту традицию»? Тишина повисла над площадью. — «Ну»? — резко, рыкнул в толпу Арон. И людская масса завозилась. Первыми на другой конец площади подались охотники, под взглядом Арона. Следом женщины. Нехотя из толпы прорезался голос одного из страйшин. Сухо, но отчётливо: — «Боги получат кровь и жизнь. Условия соблюдены». Мир в ужасе смотрел на происходящее. Сердце стучало, будто собиралось выскочить из груди, руки дрожали. Он повернул голову к Арону. Охотник стоял с хищной улыбкой, обнажив зубы, взглядом мерил вождя. Между ними мелькали люди, уходившие на другой конец площади, их шаги глухо гремели в ушах Мира. Вождь скривился и отвернулся, как будто не желал видеть окончание спектакля. Шаманка нахмурила брови и ушла, не решившись что-то сказать. Всё было кончено. Воля богов услышана, формальность голосования соблюдена — чужак жив, но ценой другой жизни. Мир дрожал всем телом. Тремор прокатывался по спине и животу, пальцы сами сжимали ткань одежды, пытаясь удержать хоть что-то. Он был спасён… но ощущение облегчения было горьким. За его жизнь заплатили другой. Обменяли. Дипломат, глаза которого метались, едва заметив Мира, завопил, цепляясь взглядом: — Как там тебя — Мир? МИР! Господи, это ты! Слава богу! Эти грязные животные! Я… я не понимаю, что они хотят, объясни им… объясни, кто я… И тут Убийца шагнул к нему. Один резкий удар в шею — и мужчина вырубился, словно кукла. Тело свалилось на плечо охотника. — «Наговорился», — с ухмылкой проворчал мужчина, бросив взгляд на Мира. — «Ох, ягнёнок, снова сбежал. Какая досада». Он улыбнулся, тихо мыча незамысловатый мотив, и понёс дипломата через площадь. Тяжесть чужого тела, глухой шум шагов растворялись за домами. Мир остался стоять, сжатый в комок, сердце бешено колотилось, а внутри стоял пустой, ледяной комок — чувство выжившего, заплатившего чужой кровью за свою жизнь.