Ради мира...

Мир вздрогнул и резко сел, будто кто-то рывком выдернул его из глубокой воды. Лежанка под ним была тёплой и чуть влажной от сна. Несколько секунд он не понимал, где находится — глаза не слушались, а сердце колотилось так, будто он проспал не ночь, а целую жизнь. В висках глухо стучало, голова казалась тяжёлой и туманной, как после слишком долгого сна. Обычно он просыпался вместе с охотником — или от того, что Сахарок бодался в бок, требуя внимания. А сейчас… тишина. Липкая и вязкая. Сквозь щели под дверью и в окнах полосами лилось яркое солнце. День был в самом разгаре. Мир не помнил, когда в последний раз просыпался так поздно. Сахарок мирно спал, уткнувшись носом в его бок. Лапы изредка дёргались, будто щенок бежал во сне за кем-то. Этот тихий, почти домашний миг продлился всего пару мгновений и тут же распался. Память о вчерашнем ударила ледяной волной. Паника подкатила мгновенно — от кончиков пальцев до затылка. Он со стоном уткнулся лицом в шкуру, вдыхая её грубый, тёплый запах, как будто мог спрятаться внутри. Шкура пахла охотником. Знакомо, слишком близко… и от этого внутри стало только волнительней. Он ведь наверняка лежал здесь почти до рассвета… и ушёл. Без объяснений. Без прощания. Только брошенные слова: «Не выходи. Никто не тронет». Никто — с припиской, будто мелким шрифтом, — в ближайшие три дня. Три дня. Срок, отмеренный, как до казни. Через три дня он мог оказаться на коленях, с перерезанным горлом, как жертвенная коза. Он сглотнул, но в горле всё равно стоял вязкий ком. Хотелось бежать. Просто сорваться и снова нестись по джунглям, пока не сожмутся бока, пока под ногами не останется ни тропинки, ни огня. Но в лесах его ждали не три дня. Там не ждали даже часа. Мир поднял голову. Лежать стало невозможно. Мысли ходили кругами, как голодные звери. Нужно было двигаться. Делать хоть что-то. Занять руки, чтобы тело утащило разум за собой и дало передышку. Мир поднялся с трудом, каждое движение давалось медленно, с задержкой, как во сне. Сахарок лениво поднял голову, провожая его взглядом, склонил её набок. Одно ухо торчало, прислушиваясь. — «Мальчик, ты, наверное, голодный»? — выдавил Мир, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти ласково. Щенок лишь опустил голову обратно на лапы, даже не вставая. В миске ещё оставались остатки еды — значит, Арон утром уже покормил его. И, судя по спокойствию щенка, успел вывести на улицу. Мир вздохнул и, пройдя к столу, жадно осушил почти весь кувшин с водой. Горло сдавливал ком, от которого мутило. О еде не могло быть и речи. Тихий стук в дверь заставил его отшатнуться — так резко, будто она вспыхнула у него на глазах, плеснув в лицо языком огня. Он машинально попятился, а Сахарок вскочил, встал между его ног и залаял коротко, звонко, с воинственной настороженностью. Стук повторился. Никто не входил. Сердце билось гулко, как пойманная в клетку птица. — «Мир? Ты дома»? — раздался женский голос. В нём была тревога. Он выдохнул. Его по имени здесь могли назвать только двое: Радха и Дора. Но голос был слишком уверенным для рабыни. Значит — Дора. Мир невольно вздрогнул: он совсем забыл о мальчике. Стыд кольнул внутри — будто он совершил предательство, позволив себе думать только о своей беде. Он приоткрыл дверь, щурясь от яркого солнца. Ветер стих, воздух был тёплый, ясный. Двор жил своей жизнью — стрекотали насекомые, перекликались птицы. У них всё просто: солнце взошло, значит, день хороший. В дверях стояла Дора. Она выглядела уставшей, руки в саже — видимо, только от костра. Но глаза уже не были такими потухшими, как в тот день, когда она мысленно прощалась с сыном. — «Мир, приветствую», — сказала она, неловко улыбнувшись, будто стараясь приободрить его. — «Дора», — хрипло отозвался он. Голос был сухим и надтреснутым, словно он всю ночь кричал. — «Как ты»? — тихо спросила она. Мир криво усмехнулся. Хотелось ответить ядовитым «отлично», но язык не повернулся. Эта женщина была одной из немногих, кто не побоялся заступиться за него на площади. — «Не выспался немного», — уклончиво произнёс он и тут же перевёл разговор: — «Как ваш сын»? — «Ему лучше. Жалуется, что устал лежать. Мы с мужем его забрали домой», — в её голосе впервые за долгое время мелькнула мягкость. — «Сегодня первый охотник сказал не заниматься самоврачеванием и приходить к тебе утром и вечером». Мир кивнул. Улыбка вышла слабой, почти невидимой. Первый охотник не забыл ни о мальчике, ни о Сахарке. Только о нём или… просто не счёл нужным говорить, куда уходит и чего Миру ждать. Он постарался мысленно включиться в процесс лечения ребёнка. — «Проходи», — тихо сказал Мир, отступая в сторону. — «Я сейчас всё приготовлю. Первый охотник… запретил выходить на улицу», — добавил с едва заметной надломленностью. Дора грустно склонила голову и шагнула внутрь. Мир быстро подошёл к столу: в небольшой ступке принялся растирать таблетки в порошок, в другую миску налил антисептик, разбавив водой для промывки раны. Женщина, словно нарочно, избегала смотреть на стол с его странными, чуждыми вещами. Будто принимала помощь, но в глаза иной правде пока заглянуть не могла. Её взгляд блуждал по хижине: по лежанке Мира, по аккуратным железным ящикам, которые заменяли ему тумбу и полки для книг, блокнота, рисунков. На миг её взгляд задержался на Сахарке, который, затаившись, наблюдал за ней с лежанки, топчась на месте — словно охраняя хозяйское пространство. — «У первого охотника стало»… — она запнулась, потом выдохнула, — «необычно». — Слабо улыбнулась, и Мир понял, что за этим скрывается. В доме Арона теперь жила другая культура: чужие запахи, непривычные вещи. Слова шаманки о «предательстве» своей традиции казались подтверждёнными, но Дора не произнесла их вслух. Мир промолчал, продолжая работу. — «Хороший щенок. Мы сыну тоже взяли из последнего выводка. Этот… немного сла… меньше», — сказала она, споткнувшись на слове, но быстро исправившись. Мир вздохнул, ощущая благодарность за её осторожность. — «Он станет сильным», — уверенно сказал он. — «Правда, Сахарок»? Щенок, услышав своё имя, оживился: уши взлетели вверх, хвост заметался по шкуре. — «Са…ха…ок», — неловко повторила женщина, пробуя чужое слово. — «Да», — мягко пояснил Мир. — «Так его зовут». — «А… он же собака», — удивилась Дора, но тут же, вдруг спохватившись, кивнула, словно принимая и это. Мир устало закатил глаза. Здесь даже самые простые вещи из его мира воспринимались как нечто странное. — «У всех должно быть имя», — сказал он, ощущая лёгкое дежавю: то же самое приходилось доказывать и охотнику. С Ароном было сложнее — он спорил. Дора же просто слушала и либо принимала, либо оставляла своё мнение при себе. — «Вот», — он протянул ей мисочку с порошком. — «Добавьте в воду. Пусть выпьет всё. А здесь — специальная вода, промойте ей рану. Осторожно, чтобы швы не разошлись». Он передал бинт: — «Потом перевяжите. Этого хватит до вечера. Если нет — приходите». Дора кивнула, сжав в руках миски. — «Благодарю, Мир. Мы справимся». — Она чуть склонила голову. — «Если тебе что-то нужно — вода, пища — скажи». Мир тихо выдохнул: — «Спасибо». Женщина бросила взгляд на дверь: торопилась к сыну, но уходить резко не хотела. — «Идите», — заметил он, угадав её мысль. — «Ему нужен уход». Она улыбнулась и кивнула. — «Племя должно принять тебя, Мир», — сказала Дора. Голос дрогнул, но пытался оставаться уверенным. — «Должно», — повторил он с тоскливой кривой улыбкой. Должно… Слово зависло между ними, глухое, пустое, будто без обещаний. Мир проводил женщину взглядом, и когда дверь за ней закрылась, в хижине снова стало тихо. Сахарок спрыгнул с лежанки и ткнулся носом в его колено, но даже это тепло не развеяло холод, оставшийся после её слов. Никто здесь ему ничего не должен. Должником был лишь он сам, перед здешними богами.

***

Мир ловил себя на том, что всё время ищет, чем бы занять руки. Внутри копилась тревога — пустое, липкое чувство, от которого хотелось отгородиться делом. Он достал из котла тушёную птицу, осторожно нарезал мясо мелкими кубиками, чтобы ребёнку было легче жевать, добавил в похлёбку мягкие овощи, зелень. Пар медленно поднимался к лицу, влажный и тёплый, пахнущий бульоном. Мир на мгновение прикрыл глаза, будто вдыхал не суп, а что-то родное, далёкое. «Может, вечером передам Доре…» — подумал он, аккуратно перемешивая ложкой. Ребёнку нельзя тяжёлую местную еду, пока тело слабое — желудок не выдержит. Рядом шуршал когтями по пню Сахарок, слизывая густые капли крови и подворовывая обрезки дичи. Щенок жевал, вздрагивая ушами, и время от времени с опаской косился на него, проверяя, не отругает ли. Мир лишь тихо выдохнул. Даже в этом маленьком комке шерсти была своя доля охотничьей природы — любовь к сырому мясу, к запаху крови, будто вшитая в него веками. Он не стал его одёргивать. Часть супа Мир перелил в котелок поменьше — на отдачу. Металл обжёг ладони сквозь ткань, и он переложил его с руки на руку. Снаружи уже ползли сумерки. Длинные тени, рваные и вытянутые, скользили по двору, медленно поглощая яркие пятна дневного света. Мир сел на кривую лавку у стены и уставился на закат. Багряное зарево растекалось по небосводу, будто кто-то неосторожно расплескал красную краску. Солнце медленно тонуло в кронах высоких деревьев. Здесь закаты и рассветы были чудесны. Наверное, единственное, что могло бы называться прекрасным в этом мире. Без цивилизации, без крыш из стекла и бетона, без спутанных проводов над головой — только небо и лес. Для человека со стороны всё могло бы показаться тропическим раем: зелень, тёплый ветер, пение птиц, журчание дальнего водопада. Но Мир уже знал — за этой картинкой прячется зелёный, безжалостный ад.

***

Мир дёрнулся, когда заскрипела калитка ворот. Сердце рванулось вверх — на миг в груди смешались паника и надежда: вдруг это Арон? Но в проёме появился не он. Во двор вошёл высокий мужчина с тёмными, собранными в пучок волосами. Движения спокойные, неторопливые, но в них было что-то от хищника, который всегда чувствует, куда и зачем идёт. На ушах блеснули серьги — такие же, как у Арона. Охотник. Мир попятился, будто между ними натянулась невидимая струна, тянущая его назад. В глазах незнакомца не было враждебности, но и тепла тоже — лишь сдержанное, холодное внимание. В руках он нёс миску, а взгляд скользил по двору, задерживаясь на каждом предмете, будто проверял на скрытую угрозу. Сахарок, заметив его, зарычал, но тут же перешёл на ворчливый лай, подпрыгивая у ног мужчины. Охотник перевёл взгляд на Мира и криво усмехнулся. Мир вдруг вспомнил обряд проводов: Дора, в центре площади и этот мужчина, стоящий за её плечом. Муж. Отец того мальчика. Плечи чуть расслабились сами собой, и он сделал несколько осторожных шагов вперёд. — «Приветствую, чу»… — мужчина резко осёкся. Слово, едва начавшись, так и повисло между ними, обрубленное. Он не стал искать другое обращение и не назвал его по имени, как делала Дора. Оставил приветствие голым, без продолжения. — «Пр… приветствую», — выдохнул Мир, чувствуя, как язык будто прилипает к нёбу. С женщинами здесь говорить было проще: в их лицах чаще теплилось понимание, мягкость. Мужские же взгляды — сухие, прямые, без лишних слов — пробирали его до неловкого онемения. Охотник разглядывал его пристальным, сдержанным взглядом. Не пронзающим, не агрессивным — но и без тени радости или удовольствия от этой встречи. Просто оценивающим, будто он прикидывал, сколько в Мире силы, пользы… и стоит ли тратить слова. Мир почти был уверен — его послала Дора. — «Вашему сыну лучше»? — сам не заметил, как нарушил вязкое молчание. — «Да», — коротко кивнул тот. И снова тишина. Мир вдруг понял: это не особенность Арона, это, похоже, у них норма. Большинство мужчин здесь говорили так — сухо, по делу, не тратя дыхание на ненужное. — «Жена передала», — охотник протянул вперёд миску. Запах жареной дичи и свежей лепёшки ударил в нос. — «А… спасибо», — Мир неловко улыбнулся, но взгляд невольно зацепился за мясо. Мысли спутались, и прежде чем он успел прикусить язык, вылетело: — «А… я могу его брать»? Охотник нахмурился, не понимая, а потом брови чуть приподнялись. Кривая, почти снисходительная усмешка тронула его губы. — «Я ведь не женщина», — буркнул он. Мир в голове заехал себе ладонью. Конечно. Мясо нельзя принимать только от женщин. Щёки мгновенно потеплели, будто кто-то поднёс к лицу ладонь с жаром костра. Он отвёл взгляд, пряча его в миске, и тихо выдохнул, чувствуя, как внутри неприятно сжалось. Больно каждый раз натыкаться на собственное неумение жить по их правилам — как неловкий чужак, который всё время спотыкается о невидимые пороги. — «Извините»… — тихо выдохнул Мир, едва подняв взгляд. — «Благодарю». — «Не нужно твоих благодарностей», — отмахнулся мужчина. И тут же, словно эхо, в голове Мира проскользнул знакомый голос Арона, продолживший вслед за мужчиной: «Это равноценный обмен. Твои благодарности не к чему». Он кивнул, глядя куда-то в сторону. Всё просто… и в то же время сухо, как треснувший в засуху камень. Ни тепла, ни мягкости — только факты. Охотник переминался с ноги на ногу, отбрасывая взгляд то на Мира, то в сторону тропы. Ноги у него работали нервно, пятка то и дело скребла песок. Мир уловил в этом нетерпение. Он ждал. Не просил — но ждал. — «О… подождите минутку», — Мир споткнулся о слова и торопливо развернулся к дому. Сахарок, решив, что это игра, рванул за ним и радостно кинулся на ноги. Тёплый, пушистый удар в голень едва не свалил Мира с порога. — «Сахарок! Фу! Прекрати это»… — выдохнул он, почти спотыкаясь, но, не останавливаясь, шагнул внутрь. Воздух в хижине был чуть прохладнее, пахло сушёными травами и дымом от костра. На столе, в полутьме, ждали заранее приготовленные мисочки с лекарством. Мир быстро сгреб их обеими руками, чувствуя, как тонкие края глиняной посуды слегка режут пальцы. Взгляд скользнул на котелок с похлёбкой. Мгновение колебаний — и он потянулся, ухватив его за ручку. Металл был чуть тёплым и влажным от пара. Не для хмурого охотника он старался, и не для его жены. Ради ребёнка. Маленького, бледного, раненого. Он выскочил во двор, гремя посудой так, что звук раскатился по всему двору. Охотник, стоявший у тропы, перевёл взгляд на него — чуть заторможенный, словно только сейчас осознал, что вся эта поклажа ляжет на его руки. Но молчал, разглядывая Мира с каким-то растерянным недоумением. — «До… ра… эм»… — начал Мир и тут же осёкся. Охотник вскинул глаза. — «Ваша жена», — выдохнул он хрипло, будто оправдываясь. — «Она знает, как давать лекарства… это всё перед сном». Он, не давая тому времени отреагировать, всунул в его руки котелок, точно так же, как недавно тот передавал миску ему. Тёплый металл перекатился в больших ладонях охотника, и тот машинально, без возражений, принял его. — «А это… тоже… ребёнку. Мальчику сейчас тяжело, и даже вредно есть тяжёлую пищу. Это поможет», — тихо добавил Мир, взглядом упираясь куда-то в землю. Охотник медленно кивнул, тяжело, будто осмысливал каждое слово. — «Понял»… Он уже сделал шаг к тропе, но вдруг остановился, нахмурился, и, чуть обернувшись, сказал: — «Можем забрать тебя на ночь». Глаза сузились — он пристально смотрел, ожидая ответа. Мир сбился, внутри на миг всё споткнулось. Он смог только покачать головой, а потом, чувствуя, как в горле сжимается, заикнулся: — Ар… — в мыслях звякнула короткая, сухая оплеуха. — «Первый охотник сказал не выходить на улицу». Мужчина чуть склонил голову набок, изучающе, но без давления. Ещё один короткий кивок — словно он принял ответ, не собираясь спорить. Он уже разворачивался, когда Мир, сам не ожидая, вдруг бросил ему вслед: — «Вы… не знаете, куда ушёл первый охотник»? Охотник замер. Повернул голову через плечо, мазнув по нему взглядом. — «Нет», — сказал просто. — «Но думаю, он знает, что делает. Он просто так не отдаёт своё». Это прозвучало не как утешение и не как поддержка. Просто ровная, уверенная констатация. Фраза, в которой и правда, и твёрдость звучали одинаково спокойно.

***

Ночью сон не шёл ни в какую. Мир ворочался, и каждый поворот тела будто отталкивал его от сна ещё дальше. Он чувствовал, как всё внутри плывёт, парит. То ли в комнате было душно, то ли он сам горел изнутри — странным, тягучим жаром, от которого ни повернуться, ни сбежать. Сахарок, устав от бесконечного ворочанья, поднял голову, тяжело вздохнул и, демонстративно отвернувшись, перебрался к своей подстилке у стены. Теперь в комнате стало ещё тише — и пустота вокруг нарастала. Мир сел, задержавшись в полутемноте, а потом, словно решившись, босыми ногами поплёлся к лежанке охотника. Шкура примялась под его весом, слегка покалывая пальцы мехом. Он утонул в её запахе, и на миг стало так, будто Арон лежит рядом, тяжёлым и тёплым плечом заслоняя весь мир. В голове отозвалось глухо, будто откуда-то издалека: «Забудь обо всём, мой». Мир тихо кивнул — не кому-то конкретному, а этой фразе внутри себя — и сжал шкуру, как подушку, уткнувшись в неё лицом.