Ради мира...

Словно вор, он крался меж тёмных хижин. Только вор не за золотом, а за жизнью, которую собирался вырвать из рук местных богов. Он гнал от себя мысли о том, что собирается сделать, будто боялся, что тело предаст его — развернётся и рванёт назад, в тёплую хижину, под тёплое, тяжёлое плечо охотника. Ночь дышала густо и влажно. Тени от крыш и заборов тянулись по земле, колыхаясь от едва заметного ветра. Дома были погружены в темноту, лишь изредка где-то светился багровый уголёк затухающего костра. Племя спало — они ложились рано и вставали с первыми лучами. Жили по солнцу, без оглядки на время. Мир шёл наугад, надеясь на интуицию. Он не знал, куда Убийца утащил безсознательное тело Олдона. Вряд ли у племени была тюрьма — скорее, дипломата просто связали и бросили где-то поблизости от площади, где на следующий день пройдёт ритуал. Носить тяжёлое тело по улицам никто бы не стал. Он вышел к площади. Теперь о вечернем собрании напоминали только множественные следы — влажная земля была вытоптана, словно здесь прошло стадо. Сбоку темнел огромный плоский камень — чёрный, блестящий в лунном свете. Ложе, на котором засыпали навсегда. Он впитал в себя столько крови, что стал почти чёрно-багряным. Над ним возвышался тотем — звериные морды местных богов. Человек-медведь — тяжёлый, надёжный, защитник. Человек-волк — острый взгляд охотника. Человек-ворон — в проводниках у смерти. Ворон, чёрный глаз богов, тот, кто провожает душу. Мир вздрогнул, отступил. В висках стучало. Словно камень и тотем уже заметили его, и кто-то невидимый прицелился в его горло. — Я требую, чтоб меня отпустили, вы мерзкие животные! Пятка задела неровный камень, он едва не оступился и, чисто инстинктивно, пригнулся, будто прячась от удара. Визгливый голос он узнал мгновенно. Мир даже облегчённо выдохнул. Дипломат был жив — и, как всегда, не терял наглости. Даже перед лицом смерти Олдон продолжал орать, будто весь мир был обязан ему по праву статуса. Мир пошёл на голос, впервые радуясь, что Олдон оказался таким шумным и визгливым. Тропинка вела к арене, и с каждым шагом внутри всё сильнее сжималось. Он ненавидел это место — нутром, кожей, каждой клеткой. В темноте арена возвышалась над низкими хижинами, словно мрачный монолит. Частокол забора торчал в небо острыми кольями, как клыки чудовища. Лунный свет цеплялся за них, и тени падали на песок внутри — полосами, словно пасть хищника, готовая сомкнуться. И в этой пасти, на виду у всех, в зубах зверя — дипломат. Олдон был привязан к глубоко вбитому в землю бревну, верёвки врезались в запястья, натягивая кожу до белых полос. Его поставили так, чтобы днём ни одна тень от стен не коснулась его — только солнце, беспощадное и раскалённое, до самого момента ритуала. Мир вздрогнул. Лёд пробежал по позвоночнику — слишком легко было представить себя на его месте. Сегодня он мог быть здесь. На этом же бревне. Под этим же небом. Если бы… если бы Арон не заплатил. Мысль об этом больно сжала грудь, и тут же появилось жалкое, животное желание — уйти. Заткнуть совесть. Спрятаться в темноте. Жить, просто жить, подальше от камней и арен. Но ноги, дрожащие и ватные, всё равно шагали вперёд. Он упёрся ладонью в тяжёлый, проржавевший засов. Металл был шершавый, грязный. Засов с трудом сдвинулся, скрежеща, будто сопротивлялся. Мир толкнул створку. Она поддалась нехотя, с хриплым скрипом. Острые концы ворот зачерпывали песок, царапая его, и приходилось вкладывать всё тело, чтобы раздвинуть створы. Внутри арены песок был сухим, рыхлым, прилипал к ступням. Олдон поднял голову. Глаза его метались, слепо щурясь в лунном свете. Очки, наверное, выбросили, или они разбились ещё в джунглях. Он щурился так, словно каждая крупинка света больно резала глаза, а в лице читалась паника человека, привыкшего смотреть сверху вниз, но вдруг оказавшегося на коленях. — Кто там? — визгливо и с вызовом выкрикнул Олдон. — Я член международного общества почётных дипломатов! У вас будут проблемы!.. Мир поморщился, звук голоса ударил по вискам, будто кто-то громко стукнул по пустому ведру. Он резко вскинул руку к губам и тихо шикнул, глаза лихорадочно заскользили по тёмным закуткам улиц. Каждый шорох ветра казался слишком громким. — Это я. Не кричите, — почти шёпотом. — Мир? — голос дипломата тут же изменился: в нём появилась дрожащая надежда и что-то похожее на радость. — О Господи, это ты! Мир упёрся обеими руками в обломок копья, торчавший из бревна частокола. Дерево упруго сопротивлялось, и копьё сидело так плотно, будто его забили кувалдой. Доски глухо скрипнули, когда он, упершись ногой в стену, рванул. Наконечник вылетел внезапно, и он едва не грохнулся в песок. Лезвие было холодным, липким от ржавчины и какой-то старой тёмной грязи. Он подошёл к Олдону. Тот щурился, всматриваясь, губы пересохли и потрескались. — Ты тоже пленник или… — дипломат скользнул взглядом по племенной накидке, по тёмной серьге в губах. На его лице скользнула кривая ухмылка. — Прижился, — выдохнул с такой ехидцей, будто уже не был связан к столбу, будто имел право судить. — Ты что, теперь с дикарями? — добавил он, в голосе звучало обвинение, почти предательство. Мир почувствовал, как внутри вспыхнула обида, обжигая горло. — Если бы так, меня бы тут не было, — резко бросил он. Но тут же, словно игла под кожу, пронзила мысль: Я ведь пришёл спасать не его. Себя. Только себя. Чтобы потом совесть не рвала на части из-за смерти этого ублюдка. — Не вам меня в чём-то обвинять, — зло выдохнул он, поднимая наконечник копья. Олдон дёрнулся, и по его лицу пробежала тень паники. Похоже, он решил, что Мир собирается ударить, и мгновенно побледнел. Голова закачалась взад-вперёд, как у тряпичной куклы. — Конечно, конечно, не мне! — заговорил торопливо, голос стал мягким, масляным. — Ты что, парень, я ведь не обвиняю. Молодец… прижился. Умеешь крутиться, — прозвучало это так, как крыса похвалила бы другую крысу за ловко украденный кусок хлеба. Мир поморщился, словно проглотил что-то горькое. Олдон чуть открыл рот, собираясь что-то добавить, но запнулся, заметив в глазах Мира холодный, тяжелый взгляд — и по его лицу скользнуло смутное недоумение, будто он не понял, чем успел обидеть. — Что стало с отрядом? — тихо, почти не двигая губами, спросил Мир. Голос его был сух, как потрескавшаяся земля. Даже сам он не был уверен, хочет ли услышать ответ. Олдон отвёл взгляд. Глаза метнулись в сторону, туда, где в тени шевелился ветер, будто там можно было спрятаться от воспоминаний. — Лейтенант мёртв, — проговорил он после короткой паузы, губы чуть дрогнули. — Капитан был ранен… но мы разделились. Мир почувствовал, как сердце дернулось, будто в груди коротко хлопнуло крылом. — Жив? — он вскинулся. Капитан был жив! — Зачем разделились? — слова вырвались почти шёпотом, но с такой жёсткой ноткой, что дипломат дёрнулся. Олдон сжал зубы. Щёки у него подёргивались, вены на висках набухли. Он резко дёрнул руками, верёвки глухо затрещали, впиваясь в кожу. Молчал, но взглядом требовал: начинай развязывать. — Ответь сначала, — коротко бросил Мир, глядя прямо, не отводя глаз. В нём не было жалости. Только сухой, холодный интерес. — Господи, хорошо! — раздражённо выдохнул Олдон, словно сдаваясь. — Этот безумец… будучи раненым… собирался переться через джунгли искать то, что подавляет сигнал бедствия. Я что, похож на сумасшедшего, чтобы идти с ним? — он криво усмехнулся, но в улыбке дрожала слабость. — Я остался у корабля. — Но тебя нашли… — тихо, без вопроса, сказал Мир. — Меня бы не нашли, — поспешно ответил дипломат, голос стал резким. — Я успешно скрывался от этих дикарей. Пока… — он замялся, взгляд дёрнулся в сторону, — пока не закончилась вода. Я вышел к ручью. И всё. Один из них ударил меня чем-то тяжёлым по голове… Он поморщился, словно вновь ощутил ту тупую боль. — Очнулся уже здесь. В этом богом забытом месте. Доволен? — он качнулся вперёд, глаза блеснули раздражением. — Развяжи меня, наконец! Мир чуть повёл плечом, но руки остались неподвижными. — Скажи… тебе хоть немного жаль? — его голос был тих, но в нём было что-то жёсткое, колющее. — Что влез в переговоры. Что закрыл перед нами путь к отступлению. Они могли бы выжить… Он всматривался в лицо напротив, ловя каждый микродвижение, каждое дрожание века. Олдон скривился, губы дрогнули. — Причём здесь я? — вспыхнул он. — Они и так были бы мертвы! И… и втянули бы меня с собой! Он осёкся, будто сам испугался, что сказал лишнее. На мгновение в глазах мелькнула паника, и он тут же сменил тон, заговорив быстро, сдавленно: — Боже, парень, да, да… мне жаль! Я ужасный человек! Я безумно сожалею и буду гореть в аду! — слова сыпались, как мелкие камни с обрыва. — А теперь… развяжи меня. Мир поморщился. Пальцы дрожали — то ли от холода ночи, то ли от сдерживаемого раздражения. Неприятно было осознавать, что рискует собой ради такого… пустого, скользкого человека. Он резко подался вперёд, пальцы сильнее сжали древко. Наконечник копья резанул по толстой, натянутой верёвке, и та затрещала, осыпая руки клочьями жёстких волокон. Лезвие едва коснулось кожи дипломата — тонкий, не слишком глубокий порез, но достаточно, чтобы из-под него проступила красная полоска. — Ай! — Олдон взвился, зашипел, сжал запястья, будто хотел прижать их к груди. — Аккуратнее можно было? Он пошатнулся, делая первый шаг на затёкших ногах. Колени подогнулись, и он с усилием выпрямился, хмуро морщась, будто каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах. Мир скрипнул зубами. — Убирайся отсюда, — выдохнул почти шёпотом. — С превеликой радостью, — буркнул Олдон, даже не пытаясь смягчить тон. Он молча зашагал к воротам арены. Не обернулся. Не замедлил шаг. Не вздрогнул, словно не было ни верёвок, ни спасения, ни того, кто сейчас стоял за его спиной. В груди у Мира неприятно кольнуло. Сердце будто сжалось в кулак. Всплыли слова Арона — сказанные будто невзначай в хижине: «Не то чтобы мне нужно было твоё спасибо, волчонок…» И не то чтобы ему самому нужна была благодарность Олдона. Но внутри поднялась колючая, сухая обида, перемешанная с каким-то глухим разочарованием. Он остался стоять в самом центре арены, один. Пальцы медленно разжались на древке копья, и оно тяжело опустилось остриём в песок. Он поднял голову к небу, закрыл глаза. Ночь была вязкой, почти чёрной, но в темноте начинало мерещиться — будто откуда-то сверху, с деревянных стен частокола, на него обрушивался рев толпы. Тяжёлый, гулкий, с хрипами и рваным дыханием. Голоса, сливающиеся в одно дикое, ритмичное скандирование: — Убей! Убей! Этот звук жил в его костях, как стук собственного сердца. И на миг Мир почувствовал себя гладиатором, вышедшим на песок под взгляд тысяч глаз, голодных до крови. Но всё оборвалось разом. Перед внутренним взором вспыхнуло — как тогда, здесь же, в этом кольце, сошлись двое. Хозяин и его аташи. Вспомнилось, как тело с отсечёнными конечностями дёрнулось, и голова, будто оторванная ветром, покатилась в сторону. Как хлынула тёплая кровь, окрашивая этот песок. Как дикарь отшвырнул окровавленный, сломанный ошейник и подарил рабу свободу. Мир выдохнул. И где-то глубоко, в глухой пустоте внутри, шевельнулся вопрос, от которого стало холодно: Интересно… после этой ночи, Арон тоже подарит ему свободу?