И море станет небом

20 июля Проснулся и сразу как будто придавленный. Тяжесть во всем теле такая, что еле встал. Душ, зубы, одежда — всё на автомате. Мысли где-то далеко, а внутри пустота. Будто из меня вынули все внутренности и оставили одну оболочку. После душа рухнул обратно на кровать. Уронил себя, потому что не было сил даже сидеть. И это только начало дня. Губы задрожали, но заставил себя встать, потому что надо. За завтраком было паршиво. Чонгук мрачный, ел быстро, даже не смотрел ни на кого. Спешил свалить. Чимин ему что-то ворчал под нос, жаловался, я видел, как он старается поймать его взгляд. А брату плевать. Он даже не заметил. Дернул плечом, буркнул «мне некогда» и сбежал. А Чимин… он заплакал. А потом убежал в спальню и не выходил оттуда до вечера. У меня сердце разрывается, когда я на это смотрю. Чимин ведь любит его. А Чонгук воспринимает это как шутку какую-то. Ему вообще, похоже, на всех наплевать, кроме своей работы. Зачем вообще было жениться тогда? Чтобы сделать человека несчастным? Не хочу так. Никогда. Тысячу раз подумаю, прежде чем допустить кого-то к себе близко. Боюсь сделать его таким же несчастным, как Чимин. Или стать таким же безразличным, как Чонгук. У нас в крови это, что ли? Неумение любить нормально, без боли? Не хочу такой семьи, не хочу таких отношений. Мне иногда кажется, что наша семейка проклята и обречена делать друг друга несчастными. Запрещаю себе так. Хотя о чем я говорю. И влюбиться-то пока не смог ни в кого. Не получается. Смотрю на других — и ничего. Симпатичные, красивые, но внутри никак на них не отзывается. Будто там, в сердце, уже занято. Не знаю, кем и чем. Может, вообще не любовью, а какой-то занозой. Может, это просто не мое. Может, во мне её нет, или её забрали без остатка все, кто меня окружает. К вечеру вспомнил, почему мне так паршиво. Сегодня папин день рождения. Если бы он был жив, мы должны были бы сидеть за столом все вместе, дарили бы ему подарки, ели бы именинный торт. Я бы, наверное, опять сделал какую-нибудь глупую открытку. Уже взрослый, а кажется, ничего такого особенного все равно сделать не получится. Только жалкие открытки с цветочками на обложке и пару криво написанных фраз, скорее всего, с ошибками. Он бы смеялся и говорил, что это лучший подарок. Но ничего этого нет. И не будет. Есть только наша пустая столовая, равнодушный брат, его заплаканный муж. И я. И от этой мысли так тошно. Даже вспомнить его голос толком не могу. Он стирается из памяти. Часто гляжу на его фотографию, чтобы не забыть лицо. В отличие от меня, кажется, Чонгук упорно старается убить в себе все воспоминания о папе. Я на него злюсь. Папа любил его так, как никогда не любил меня. Скучаю. Просто очень, очень сильно скучаю. Ненавижу этот день. Ненавижу этот дом. Ненавижу то, во что мы превратились. 21 июля Попросил брата сходить со мной на могилу к папе. Он сказал «нет». Достал сигарету, закурил, отвернулся к окну и уставился в одну точку. Сказал, что ему плохо, чтобы я шел к себе и оставил его в покое. Знаю, что он болен. Но иногда мне кажется, что просто притворяется. Как тот капитан, который прикидывался пьяным, чтобы его списали на берег и он больше никогда не выходил в море. Весь экипаж считал его конченым алкоголиком, а он просто больше не мог. Не мог видеть смерти, не мог командовать, не мог нести ответственность. И спрятался за бутылкой, потому что это был единственный способ больше ничего не решать. Удобно, когда ты болен. С тебя снимается ответственность за то, какой ты мудак. Тот капитан тоже был мудаком, но хотя бы честным с собой. А мой брат даже себе не признается. Не знаю, что хуже. Сказал ему, что он пытается стереть память о папе, делая вид, будто его никогда не существовало. Что и меня заставляет. Сказал, что не позволю. А он схватил меня за горло и прижал к столу. Смотрел на меня такими глазами… животными, дикими. Правда думал, что задушит. Вот прямо там, на рабочем столе, среди своих дурацких бумаг. А потом отпустил и отвернулся. Я убежал. Собрался и пошел на кладбище один. Нарвал в оранжерее букет белых роз, которые папа обожал при жизни. Отец из-за этого всю территорию Дунвуда ими засадил. Всё поместье в белых розах. Принес их ему. Положил на могилу и сел рядом. Сидел долго, просто молчал. С папой мне всегда было легко молчать. Наша семья не проклята. Это всё Чонгук. Только он один делает несчастными всех, кто рядом с ним. 4 сентября Сегодня пытался слушать учителя. Сидел за партой, смотрел в учебник, но мысли скакали, как бешеные. Единственное, о чем действительно думал: как бы поскорее свалить. Я редко такой. Вообще-то прилежный. Люблю учиться, нравится понимать, как устроен мир. Но не сегодня. Сегодня всё во мне орало: «Да пошла она, эта школа!» И математика эта дурацкая, с её иксами и игреками, которые мне никогда не пригодятся. Меня от неё просто тошнит. Не вижу в ней ни красоты, ни смысла — только пустые цифры, которые ни о чем не говорят. Даже учитель заметил. Спросил, всё ли в порядке и почему я такой рассеянный. Пришлось соврать, что плохо спал. А эти… одноклассники. Господи, как я от них устал. Они такие тупые. Обсуждают какую-то ерунду, смеются над тем, что не смешно, меряются крутостью отцов или количеством денег. Их волнуют вещи, которые для меня пустое место. И они смотрят так, будто это я странный. Будто это я тупой, потому что не участвую в их сплетнях. И знаете, может, мы оба правы. Может, тупость не отсутствие ума, а просто когда твой мир и мир другого человека вообще не пересекаются. Когда ты смотришь на них и не понимаешь, как можно жить такими мелкими интересами, а они смотрят на тебя и не понимают, зачем ты паришься о какой-то там справедливости и смысле жизни. Мы друг для друга инопланетяне. И от этого так одиноко. Говорить по душам не с кем, а слушать их болтовню — всё равно что пытаться дышать в вакууме. В общем, сбежал сразу, как прозвенел звонок. Надоело. Всё надоело. 16 октября Наконец-то руки дошли до «Алых парусов». Лир рекомендовал мне её ещё месяц назад, но я был завален школой и экзаменами. Постоянно что-то зубрил, делал домашку и всё откладывал. А зря. Очень зря. Начал читать и понял, как же соскучился по такому. По историям, от которых внутри что-то переворачивается. Научные книги — это, конечно, хорошо: узнаёшь новое, разбираешься в фактах, чувствуешь себя умным. Но они никогда не дают того трепета, который бывает от хорошей романтичной истории. Когда двое, и между ними что-то хрупкое и одновременно огромное. Только такая книга заставляет мечтать по-настоящему. Только от неё внутри всё сжимается, и я чувствую себя живым, а не просто функционирующим. Читал вслух. Громко, с выражением. Меня всегда затягивает: будто сам там, рядом с героями. Вижу море, чувствую ветер, слышу их голоса. Выкрикивал реплики, размахивал руками, а в какой-то момент даже вскочил со стула и закружился по библиотеке. Ну а что! Когда Ассоль увидела паруса, я не смог усидеть. Заметил за стеллажом чьё-то лицо. Кто-то смотрел на меня прямо сквозь полку, между книг. Это был тот самый мальчишка, которого Чонгук привёл в Дунвуд. Тэхён. Стоял там, смешной такой, смотрел исподлобья, светлые волосы растрёпаны. А глаза… У него глаза цвета тёплой хвои... Когда солнце падает на лес, хвоя становится почти золотой, но в глубине всё равно остаётся зелёной. Вот такого цвета. Оказывается, он слушал, как я читаю. Когда заметил, омежка испугался и хотел убежать, но я остановил. Сказал, что если хочет, может сидеть и слушать сколько угодно. Он улыбнулся и сел на стул прямо напротив меня. Я продолжил чтение, но голос стал тише. Сбивался, запинался. Он смотрел на меня, и от этого взгляда щёки заливало краской. Не знаю, что это было. Просто он очень красивый. О его глазах можно вечность оды слагать. Потом сделал глупость. Спросил про ошейник. Спросил, что он чувствует, когда носит его. Тэхён коснулся ошейника пальцами, посмотрел на меня своими хвойными глазами, и в них появилась грусть. Сразу сказал, чтобы не отвечал, если не хочет. А он снова улыбнулся, только теперь совсем по-другому, и сказал, что чувствует себя униженным. Не знал, что ответить, да и не нужно было ничего говорить. А потом Тэхён спросил про книгу. Спросил, верю ли я, что алые паруса — не сказка. Что можно ждать кого-то так долго и дождаться. Задумался. Это ведь главный вопрос всей книги. Можно ли верить, когда вокруг все твердят, что ты сумасшедший? И ответил, что верю. Что если верить очень сильно, то паруса обязательно покажутся на горизонте. В этот момент я говорил не только об Ассоль. Мы сидели на траве, и я подразнивал брата. Показывал, как он ходит, как смотрит, как цедит слова сквозь зубы. Старался, в лицах, с выражением. Тэхён хохотал, держась за живот, и вдруг выпалил: — Вот! Именно такое лицо у него бывает, когда я выхожу из комнаты без разрешения! Или когда он велит что-то сделать, а я не сразу подчиняюсь. Он точно так же замирает, выпучивает глаза, и ты видишь: он просто не понимает, как это его приказ не выполнили в ту же секунду. Мир должен рухнуть от того, что я не побежал исполнять его волю! Тэхён всё ещё улыбался, но как-то невесело. И я тоже. 23 октября Сегодня узнал, что Тэхён не умеет читать. И писать тоже. Сначала не поверил, думал — шутит. Оказалось, не шутка. Меня это взбесило. Как так можно? В приюте их вообще не учили грамоте? Никого? Сижу и думаю: почему? Почему детей в пансионах не учат самому элементарному? Ответ, кажется, слишком очевиден. Зачем рабу уметь читать? Зачем собственности знания? Если ты умеешь читать, можешь узнать что-то, что заставит тебя думать. А думающий раб — это неудобно. Он может начать задавать вопросы, и тогда управлять им станет сложнее. Их специально оставляют темными. Не учат, не развивают, не дают ничего, что могло бы пробудить в них личность. Их готовят быть послушными телами, а не людьми с собственной головой на плечах. Это продуманная и жестокая система, которая начинается с того, что ребенку не дают в руки книгу. Тэхён никогда не переживал за героя, не плакал над последней страницей, не сидел до утра, не в силах оторваться от сюжета. У него этого просто не было. Решил, что научу его. Обязательно. Покажу ему буквы, соберу их в слова, а потом он сам выберет, что читать. Хочу, чтобы он узнал, каково держать в руках целый мир. Чтобы он мог убежать туда, когда здесь станет слишком тяжело. Это единственное, что я могу для него сделать, и я сделаю. Ты можешь прожить сто жизней, Тэхён. Для этого не нужно быть бессмертным. Достаточно просто открыть книгу. 28 ноября Сегодня я разрушил всё. Ко мне зашёл Тэхён. Сразу после моего разговора с Чонгуком. Пришёл тихий, сел на стул, обхватил себя руками. А я был зол. Чонгук только что отчитал меня, даже не выслушав. Плевать ему. Как всегда плевать. И эта ярость ещё кипела во мне. Спросил: как он может? Как может принимать это? Неужели не понимает, что Чонгук обращается с ним как с вещью? Что ему безразличны его чувства, его боль, его жизнь? Говорил и говорил, всё громче, и, наверное, думал, что помогаю ему. Что открываю глаза. Что я на его стороне. «Чего ты хочешь, Тэхён? Не то, чего от тебя хотят, не то, что тебе навязывают, а ты сам. Какое будущее ты для себя хочешь?» На его лице отразился такой ужас, какого я никогда ещё не видел. Будто ударил его. Будто спросил что-то запретное, о чём нельзя даже думать. Потому что так и есть. Он раб. Он не может хотеть. Ему нельзя. У него нет будущего, о котором можно мечтать. Только сегодняшний день, и то лишь до тех пор, пока Чонгук не решит иначе. А я сижу перед ним, свободный, сытый, в безопасности, и спрашиваю: «Какое будущее ты хочешь?» Да он, наверное, даже думать себе запрещает о таких вещах. Потому что если начать думать, если всерьёз представить, что у тебя могла бы быть другая жизнь, то как потом возвращаться в эту? Как потом подставлять шею под укус? Я просто вывернул перед ним все его раны и потыкал в них пальцем. Сказал: смотри, вот здесь тебе больно. Вот здесь твоя несвобода. Вот здесь ты даже не человек. Ну как, полегчало? Он спросил только: «Зачем ты мне это говоришь?» И меня будто клинком пронзило. Потому что незачем. Незачем было это всё. Я не помогал ему, а просто выплеснул на него свою злость на брата. Сделал его виноватым в том, в чём он не виноват. Заставил его смотреть в бездну, из которой у него нет выхода. Он выбежал из комнаты. А я остался сидеть и заплакал. Какой же идиот. Какой же я жестокий и слепой идиот. Хотел как лучше, а сделал как всегда. 30 ноября Четыре стены, кровать, письменный стол, окно с вечным туманом. Хожу из угла в угол, как зверь в клетке. Мысли крутятся по кругу: разговор с Тэхёном, его лицо, мой дурацкий язык. Не могу это исправить. Не могу пойти к нему. Не знаю, что сказать. Просто сижу здесь и грызу себя. Наверное, этого и заслуживаю. Но как же это невыносимо. Хочется выйти, вдохнуть, сделать хоть что-то. Но не могу. Что-то держит. Может, стыд. Может, страх снова всё испортить. Может, просто понимание, что бессилен. Заебался. 1 декабря Чонгук убеждён, что мне кто-то промыл мозги. Что не мог сам додуматься до того, что люди и вампиры равны. Что кто-то вложил мне это в голову, а он найдёт этого человека и заставит ответить. Уже ездил в школу. Расспрашивал, искал. Пока не нашёл — и это чудо. Знаю, не остановится. Брат радикален в своих методах. Не могу перестать думать о моём учителе. О единственном человеке, который действительно говорил со мной. Который давал мне книги, о которых в нашей семье не принято упоминать. Слушал меня, не осуждал и не смеялся над моими мыслями. И теперь из-за меня ему может угрожать опасность. Из-за того, что не умею держать язык за зубами. Из-за того, что решил, будто правда важнее осторожности. Не хочу быть обузой. Не хочу, чтобы он пострадал. Не хочу, чтобы Чонгук добрался до него и сделал то, что умеет лучше всего — уничтожил. 10 декабря Чимин ушёл. Рад за него. Он слишком долго терпел то, что терпеть нельзя. Пытался заслужить любовь, которую ему никто не собирался давать. Теперь свободен. Надеюсь, он найдёт кого-то, кто будет смотреть не сквозь него, а прямо в душу. Меня волновала причина его ухода. Я спросил у Чонгука прямо: «Ты спишь с Тэхёном?» Тот даже не стал отпираться. Сказал, что меня это не касается. Меня это не касается. Конечно. Что я вообще ожидал услышать? Что он раскается? Признает, что это грязно и низко? Нет. Чувствовал себя преданным. Ненавидел это, но ничего не мог с собой поделать. В тот момент считал Тэхёна предателем. Как ты мог? Как мог смеяться со мной, слушать мой голос, смотреть на меня, и в то же время быть с моим братом? Знал ведь, что у него нет выбора. Что он не может отказать. Что это не его воля. Но собственное бессилие жгло изнутри, и я искал, на кого выплеснуть эту боль. И выбрал его. Около месяца назад видел, как Чимин бил Тэхёна. Омежка лежал, прикрывая голову руками, а Чимин пинал его и выкрикивал ругательства. Я бросился к ним, оттащил Чимина, наорал на него, а потом увёл Тэхёна. Он плакал беззвучно, только плечи вздрагивали. Обнял его. Говорил какую-то ерунду о том, что всё будет хорошо, что я рядом и никто его больше не тронет. Сам не верил в эти слова. Но, наверное, важнее всего было просто быть рядом. Обнимать и чувствовать, как он понемногу перестаёт дрожать. Когда он успокоился, поцеловал его в макушку. Потом в щёку. А потом в губы… Не знаю, что между нами и кем он мне приходится. Другом? Кем-то большим? Просто когда ему больно — мне тоже больно. Когда он смеётся — я счастлив. Когда он смотрит на меня — мир становится чуть менее серым. Может, это любовь. А может отчаянное желание спасти хоть кого-то, раз уж себя спасти не могу. Но сегодня, когда Чонгук это произнес, почувствовал, что Тэхёна у меня отняли. Хотя он никогда мне и не принадлежал. Просто хочу, чтобы он был в порядке. Чтобы перестал плакать. Чтобы однажды проснулся и понял, что свободен. И если для этого нужно, чтобы он был не со мной — пусть. 14 декабря Думал об этом очень долго. Да. Это правда. Я влюблён в Тэхёна. 17 декабря Мы сидели с Тэхёном в библиотеке и разговаривали обо всём сразу. Он смеялся, прикрывая рот ладошкой, и я чувствовал себя почти счастливым. Потому что, в этом доме счастье никогда не бывает полное. Чонгук возник в дверях и сразу нашёл Тэхёна глазами. Лицо омежки мгновенно изменилось. Он сжался, плечи опустились, взгляд стал затравленным. Котёнок, которого загнали в угол. Брат подошёл, схватил его за запястье и потянул за собой. Была ночь. Я знал, куда он его ведёт и зачем. И не выдержал. Схватил Тэ за другую руку. — Тэтэ, ты не обязан с ним идти. А Чонгуку сказал прямо: — Он с тобой не пойдёт. Бедный мальчишка застыл между нами. Две руки, два захвата, и он посередине. Я понимал, что делаю ему больно. Понимал, что ставлю его в невозможное положение. Но как же мне не хотелось отпускать его ладонь. Как же хотелось дёрнуть его к себе, спрятать за спину, заслонить собой. Чонгук посмотрел на меня и усмехнулся: — «Тэтэ»? Смотри-ка, уже и прозвище ласковое придумал. Трогательно. Ты правда думаешь, что если бы у него был выбор, он выбрал бы тебя? Брат был прав. Я держал Тэхёна точно так же, как и он. Тоже не спрашивал, а просто хотел, чтобы было по-моему. От этого осознания пальцы сами разжались. Но я всё ещё смотрел на Тэ, надеясь на чудо. На то, что вырвется. Но он лишь посмотрел на меня с обречённостью: — Всё в порядке... Как может быть всё в порядке, когда руки трясутся от страха? Когда ты бледнее снега? Когда на тебе ошейник и ты идёшь туда, куда тебя тащат, потому что нет выбора? Какое тут «в порядке»? Держать — не моё. Это по части Чонгука. Он умеет душить мёртвой хваткой, пока человек не сломается. А я только провожаю глазами и ничего не могу изменить. Когда они были уже в дверях, я бросил брату в спину: — Ты бы и моих одноклассников заставлял спать с собой? Хоть понимаешь, что ни одна живая душа не ляжет с тобой добровольно? Даже муж от тебя ушёл. Даже он не выдержал. Чонгук остановился и обернулся: — Если добровольно не получится — сделаем насильственно. Ведь правда, Тэтэ? Он смотрел на омегу, ждал. И Тэхён кивнул. Тогда брат дёрнул его за запястье и вышел, захлопнув дверь. Мне кажется, я никогда не прощу себе, что отпустил его руку. Даже если у меня не было выбора. Должен был держать крепче. 10 января Учёба в Академии оказалась гораздо сложнее, чем думал. И дело даже не в предметах — с ними справляюсь. Дело в атмосфере. Здесь всё жёсткое, холодное и бездушное. Учителя не объясняют, а приказывают. Если ошибаешься — получаешь презрительный взгляд или унизительный комментарий при всех. Никакого участия, никакого желания помочь. Просто муштра. Одноклассники не лучше. Я каждый день убеждаюсь, что большинство из них бездушные твари. Им плевать на всё, кроме статуса и силы. Они смеются над слабыми, унижают тех, кто не может дать сдачи, и меряются влиятельностью своих семей. Это не школа. Это зверинец. С парнем, с которым меня поселили, вообще не общаюсь. В первый день, спросил, как его зовут. Он поднял на меня глаза и ничего не ответил. Уткнулся в телефон и отвернулся к стене. С тех пор мы даже не пытаемся заговорить. Он делает вид, что меня не существует. Делаю вид, что меня это не задевает. Хотя на самом деле ещё как задевает. Не ждал, что мы станем друзьями, но надеялся хотя бы на элементарное человеческое отношение. Хотя о чём это я. Здесь никому нет дела до человеческого. Поначалу мне казалось, что вообще не смогу ни с кем сблизиться. Но стоило одноклассникам узнать о семье, как всё изменилось. Им стало интересно. Но не я сам, а моя фамилия. Мой брат. Наш статус. Намхёк подошёл ко мне сам. Высокий, уверенный, с этой своей наглой усмешкой, от которой веет превосходством. Сразу видно: привык быть первым и привык, что все смотрят на него снизу вверх. Он напоминает мне брата. Серьёзно, они одного поля ягоды. Чонгуку бы понравился. Может, они даже подружились бы. И я принял его предложение. Не знаю, правильно ли поступил. Может, просто заключил сделку с дьяволом, которого слишком хорошо знаю по собственному брату. Но здесь выбор невелик. Либо ты с волками, либо ты добыча. Выбрал первое. Посмотрим, к чему это приведёт. 20 января Подъём ровно в шесть, по расписанию, никаких поблажек. Сразу утренняя тренировка: бег, упражнения. Если отстаёшь — на тебя орут так, что закладывает уши. Учёба занимает полдня: всё как в вузе, только жёстче. Обед и ужин… Боже, как я скучаю по еде, которую Лир готовит дома. Здесь всё пресное и безвкусное. Вчера перед раздачей сказал вслух: «Опять каша? Серьёзно? Неужели ничего другого нет?» — и тут же получил выговор. Мне приказали пробежать пятьдесят кругов по стадиону. Пятьдесят! Спасибо хоть за короткие перерывы, но стоило замедлиться или остановиться, чтобы перевести дух, как на меня начинали орать. Стояли над душой, пока не вставал и не побежал дальше. Усвоил урок. Здесь нельзя жаловаться. Нельзя высказывать мнение. Здесь вообще нельзя рассуждать. Ты делаешь то, что тебе говорят, и молчишь. Мне здесь очень хреново. Каждый день просыпаюсь с мыслью, что не хочу никуда идти, не хочу видеть эти серые стены и бездушные лица. Но держусь. Знаю, что это временно. Рано или поздно выйду отсюда — только эта надежда и спасает. Закончу Академию и смогу сам решать, где мне быть и что делать. А Тэхён… он чувствовал то же самое? Блядь. Я здесь всего пару недель и уже схожу с ума. А он там сколько? Как справляется? И почему я не могу быть таким же сильным? 1 февраля Намхёк — придурок. Нет, правда. Конченый, самовлюблённый, тупоголовый придурок. Чтоб ему пусто было. Из-за этого идиота нас отстранили от занятий на неделю и лишили возможности звонить родным. Даже Тэхёну не могу набрать. Не могу узнать, как он там, всё ли с ним в порядке, не трогает ли его Чонгук. Сижу здесь, драю туалеты и ничего не знаю. И всё из-за кого? Из-за Намхёка и его гениальной идеи украсть ответы на этот чёртов тест. Самое отвратительное в ситуации сам Намхёк. Он свою вину вообще не признаёт. Стоит, ухмыляется и ничего не делает. Пока мы, те немногие, кто согласился на эту авантюру, отмываем чужую грязь, стоит в стороне. Будто это не он всё придумал. Будто это не из-за него мы влипли. Ведь знал. Знал, что эти тесты мне на хрен не сдались. И так хорошо учусь, сдал бы. Но полез. Зачем? Ответ мне самому противен. Хотел, чтобы меня признали. Хотел, чтобы видели во мне меня, а не младшего брата Чон Чонгука. Эти придурки постоянно тыкают тем, что я сам по себе никто. Повёлся. Решил доказать, что тоже могу быть частью их стаи. Что я не хуже. Что я свой. Дурак. Какой же я дурак. Может, ну их всех? Может, забить и просто остаться одному? Отшельником. Пусть называют как хотят, пусть шепчутся за спиной. Зато не придётся терпеть этих напыщенных индюков, которые используют тебя, а потом даже не удосуживаются признать вину. Буду сидеть один в комнате, читать книги, писать дневник. Справлюсь. Не в первый раз быть одному. 18 марта Чонгука застрелили в прямом эфире. Нас всех собрали в зале, чтобы показать зверства, которые творило Министерство. Ожидал чего угодно, но только не того, что произошло в итоге. Ученик, сидевший рядом, взволнованно спросил: «Это ведь твой брат? С тобой всё хорошо?» Если честно, я хоть и испугался, но в Чонгуке не сомневался. Сказал, что он крепкий орешек и не сдохнет, пока сам не решит. Хотя на самом деле места себе не находил от беспокойства. Даже хотел взять отгул, вот только не успел: мне сообщили, что с ним всё в порядке. Брат передал, чтобы я не волновался и учился усерднее. А мне бы только отсюда вырваться. Жить здесь с каждым днём становится всё невыносимее. 2 апреля Сегодня ночью спал в кладовке. Нас с Ыйхёном заперли там после отбоя. Я колотил в дверь ногами и руками, кричал во всю глотку, чтобы нас выпустили, а в ответ слышал только смех. Намхёк. Его голос узнаю из тысячи даже сквозь дверь и собственный ор. Он сказал, что я должен быть благодарен: оставил меня наедине с омегой. Мол, отличный шанс лишиться девственности. И омега мне под стать — такой же жалкий и слабенький. По его словам, если бы это отродье было хоть немного сильнее, я бы с ним точно не справился, а так у меня есть шанс. Я обматерил его. В ответ снова смех, уже удаляющийся. Ударил по двери изо всей силы в последний раз и бросил. Ну на хер. Пошли они все. Повернулся и увидел Ыйхёна. Он сжался в углу, обхватил колени руками и тихо плакал. Из-за своей злобы совсем про него забыл. Я вампир, мне в темноте нормально, всё вижу. А он нет. Сидел там и не знал, кто рядом с ним и что с ним будут делать. Наверное, был в ужасе. Подошёл медленно, подал голос, чтобы не испугался ещё сильнее, и сел рядом. Осторожно притянул к себе. Омежка сначала сжался в комочек, замер, а потом вдруг обнял меня в ответ и уткнулся лицом в грудь. Сказал себе: всё, хватит эмоций. Нас всё равно не выпустят, кричать бессмысленно. Лучшее, что я сейчас могу сделать — просто быть здесь. А с Намхёком и остальными разберусь потом. Ыйхён прижался ко мне так, что была видна лишь его светлая макушка. И на секунду для меня это был уже не он. Это был Тэхён. Мой Тэтэ. В моих руках. Скучаю. Как он там? Держится ли? Скучает ли по мне? Ждёт ли? Обещал ему, что вернусь, что стану сильным и всё изменю. А сам сижу здесь, в кладовке, отстранённый от занятий, и обнимаю чужого омегу, потому что не могу обнять его. Так до конца и не решил, что будет правильнее: продолжать любить его тихо или вырвать это чувство из сердца, как сорняк, пока оно не проросло слишком глубоко. Не знаю. Эта любовь делает меня слабым, а обещал быть сильным. Чувства сейчас помешают. Нас нашли только под утро. Уборщик открыл дверь, а через некоторое время меня вызвали к директору. Наказали. Хлестали палкой по открытой ладони. Было больно, но я терпел. Они сказали, что я порчу репутацию Академии. Решили, что я переспал с Ыйхёном. Что я, вампир из рода Чон, снизошёл до того, чтобы трахнуть человека в кладовке. Если меня наказали за то, чего даже не делал, то что будет с Ыйхёном? Мне нужно что-то с этим сделать. Попробую поговорить с директором. Вдруг он окажется хоть немного благоразумнее остальных? Вдруг выслушает? Должен хотя бы попытаться! 10 апреля Пошёл к директору, как только смог. Хотел объяснить, что ночью в кладовке ничего не было. Что Ыйхён не виноват и наказывать его не за что. Но разговор вышел из-под контроля почти сразу. Он орал на меня. Сказал, что спустит меня с небес на землю, что позорю имя вампира, заступаясь за «грязь», за «отродье». Не выдержал. Напомнил ему, как вампиры обожают впиваться пиявками в человеческую кожу, чтобы утолить жажду той самой «грязью», о которой говорит. Мои слова ему не понравились. Сказал, что обязательно поговорит о моём поведении с братом и постарается меня «исправить». Будто я сломанная игрушка, требующая починки. Может, так и есть. Все вокруг не такие. Они не парятся о том, кто ниже, а кто выше. Не выражают эмоции так яростно. Умеют мыслить и действовать так, что всегда выходят сухими из воды. Как Намхёк. А я… продолжаю в этой же воде тонуть. И, возможно, сам себя топлю. Собственными руками. Может, толща воды давно покрыта плотным льдом, и сколько ни бейся об него головой — всё бесполезно. Этот мир не для меня. Ыйхёна вывели во двор. Собрали всех, чтобы стали свидетелями. Я проталкивался сквозь толпу, ругался, пихался локтями. А когда пробился вперёд и увидел его — кулаки сжались сами. Рослый мужчина собирался выпороть его плетью. Ыйхён плакал. Оглядывал лица в толпе, кого-то искал. Посмотрел измученно, губы приоткрылись, и понял: омега искал именно меня. От меня ждал помощи. Не двинулся с места. Потому что мы это уже проходили. Время прошло, а я остался прежним. Совершенно бесполезным. По спине мальчишки прошлись уже десять раз, прежде чем я сорвался. Бросился вперёд, толкнул мужчину в грудь. Тот не успел сообразить и ударил меня по лицу. Рухнул на землю, из носа хлынула кровь. Начался хаос. Ученики орали, учителя пытались остановить толпу, но куда там. Альфы набросились на меня. Били не разбирая куда. Всё вокруг расплылось, тело онемело, а они не переставали колотить. Меня повалили грудью на землю. Схватили так, что не мог пошевелиться. Кто-то крепко держал за подбородок и заставлял смотреть. И когда расплывчатая картина перед глазами прояснилась, я мечтал только об одном — ослепнуть. Над Ыйхёном уже измывались. Вокруг него собрались альфы, их смешки раздавались со всех сторон. Он пытался их оттолкнуть, плакал и всё время повторял моё имя. Снова и снова. Это было так больно. Лучше бы не произносил. Слышать мольбу о помощи и не быть в состоянии помочь — ужасно. Возможно, Тэхён поэтому всегда молчал. Ни разу не просил меня о помощи. В отличие от Ыйхёна, понимал, что я ничтожен. Ни на что не способен. Жалкий червь, умеющий только извиваться. Вот моя сущность. Я вырвал лицо из захвата и начал биться головой о землю. Раз, другой, третий. Намхёк в это время засунул свой член в горло Ыйхёну и смотрел на меня с оскалом наслаждения, смеялся надо мной. Его дружок уже пристраивался к раздвинутым силой, стёртым в кровь коленям. А я разум растерял. Это последнее, что помню. Дальше темнота. То, чего я и хотел. Пришёл в себя в медпункте. На голове плотный бинт. Всё тело ломит, оно состоит из одной только боли. Ыйхён. Что с Ыйхёном, не знаю. Тэтэ… как же ты был прав, что никогда меня ни о чём не просил. 13 апреля Ко мне зашёл директор. Под руку с Намхёком и теми, кто избивал меня, кто насиловал Ыйхёна у меня на глазах. Они стояли полукругом, и у некоторых хватило совести хотя бы сделать виноватые лица. У Намхёка — нет. Смотрел с мягкой улыбкой, сложив руки на груди, будто происходящее его искренне забавляло. Директор заставил их извиниться. Они бубнили что-то под нос, глядя в пол. Он сказал, что примет меры: все причастные будут отстранены от учёбы на долгий срок. И всё? Им ничего больше не будет? Их не изобьют как собак на глазах у всех? Не выпорют плетью? Не поставят на колени перед толпой? Это и есть справедливость в нашем мире? Ыйхёна изнасиловали, меня избили до потери сознания, а их просто отправят домой на пару недель? Отдохнуть!? Директор попросил меня не рассказывать брату. Обрадовался, получив кивок. Конечно, не расскажу. Потому что мне стыдно. Стыдно за то, кто я и какой я. За то, что не смог ничего сделать. За то, что валялся в грязи и бился головой о землю, пока моего друга насиловали. Чонгук никогда не узнает. Лучше пусть думает, что у меня всё в порядке, чем поймёт, какой у него никчёмный и жалкий младший брат. А если бы здесь был Чонгук? Если бы ему захотелось помочь Ыйхёну? Он бы смог. Знаю. Брат и позор — слова из разных вселенных. Чонгук сильный. Одним взглядом остановил бы толпу, не стоял бы столбом, пока другие делают грязное дело. Справился бы. Не то что я. Директор ушёл, ребята вышли за ним. Намхёк остался. Старался игнорировать его. Он сидел на стуле рядом с моей койкой и смотрел. Победитель. Всегда выигрывает, а я всегда в проигрыше. Не выдержал и велел ему свалить. А он наклонился ближе и произнёс, будто этого и ждал: — Правда думал, что помогаешь ему? Когда ты вчера бросился на надзирателя, правда считал, что спасаешь? Оглянись: ему стало только хуже. Если бы сидел смирно, его бы просто выпороли. Десять ударов — и всё. А из-за тебя его поимели во все щели. Все видели, как он плакал и звал тебя. Все слышали, как ты бился башкой о землю и ничего не мог сделать. Ты не защитник. Ты ходячая катастрофа... Всё, к чему прикасаешься, ломается ещё сильнее. Сначало попытался вписаться к нам... Потом попытался защитить этого омежку. И что? Его выебали у тебя на глазах, пока ты пускал сопли в грязь. Может, хватит? Пора признать: единственный способ что-то исправить, просто перестать пытаться. Исчезнуть. Ыйхён без тебя проживёт дольше. Мы развлечёмся как-нибудь иначе. Единственное, что ты можешь сделать для этого мира: перестать занимать в нём место. Подумай об этом на досуге. Встал и вышел. А я остался лежать. Смотрел в потолок и думал: может правда? Может, Ыйхёну было бы лучше, если бы не лез? Может, этому миру было бы лучше без меня? 2 мая Давно не писал. Сегодня решил быть смелым. Единственный раз в жизни. Я перестану занимать это чужое место. Тэхён однажды сказал мне, что верит будто смерть не конец. Где-то там, за чертой, ждёт другая жизнь. Свежая, чистая, ничем не опороченная. Тогда я его не понял, а сейчас понимаю как никогда. Если впереди прекрасная новая жизнь, зачем медлить? Зачем оставаться здесь, в этом теле, в этой грязи и боли? Представляю, каким буду там. Сильным. Настоящим. Способным защитить. И в том мире тоже будет Тэхён. Другой, но всё же он. В той жизни обязательно признаюсь ему во всём, если мы встретимся. Обязательно не отпущу его руку. Заслоню собой. Жаль, что в этой нам не дали быть вместе. Но я помню запах его губ, их мягкость. Как мои пальцы зарывались в его светлые волосы, а он обнимал меня в ответ. Вкус того поцелуя, солёного от слёз, мне не забыть никогда. Прощай, Тэхён. Прости, что не смог. Но это просто не наше время. Оно наступит… потом. Обещаю. Всегда твой, в каждой жизни. Всё моё существо всегда будет занято одним лишь тобой. Мы должны были случиться. В каждой истории есть злодей. В моей им оказался ты, брат. Надеюсь, твоё проклятие не коснётся меня в следующей жизни. Давай больше никогда не встречаться.