Пепел наших слов.

Глава 7: Осколки и Огневиски. Дверь «Совы & Чайника» захлопнулась за его спиной с таким грохотом, что витрины соседних лавок задрожали. ХЛОП! Финал. Отголосок их взорвавшегося прошлого. Драко не оглянулся. Он шагал по мокрому тротуару «Лунного Причала» решительно, почти маршируя, отбрасывая капли дождя с плеч дорогого пальто. Шаг – резкий, отчеканивающий. Прочь. От нее. От этого проклятого магазинчика, пропахшего пылью, кофе и ее страхом. От всего этого жалкого, дождливого города. От страны, приютившей беглянку. «Жалкая. Сломанная. Хрупкая.»Слова бились в такт его шагам, как молот по наковальне. Он улетал этим же вечером. Первым рейсом. Через несколько часов. А до вылета – лишь холодные стены аэропортного отеля, мини-бар и проклятия, роящиеся в голове густым, ядовитым роем. Он проклинал эту встречу. Проклинал Сиэтл. Проклинал Аннет. Проклинал себя – за то, что поехал туда, в ее логово. За то, что не смог сдержать этот ураган ярости и боли, вырвавшийся наружу. Он думал найти ее. Ту самую Грейнджер. Несгибаемую. Яростную. С огнем в карих глазах и умом, острым, как бритва. Ту, что могла одним взглядом сразить наповал, а словами – разнести в щепки. Ту, что прошла войну и спасла его. Он готовился к битве. К схватке равных. К холодному расчету или огненной перепалке. А увидел… куклу. Сломанную. Пережившую горнила войны, суда, бегства – и выплюнутую на другой край света в виде бледной, дрожащей тени. В ее глазах не было ни жажды жизни, ни борьбы, ни того неугасимого света познания, что сводил его с ума и бесил в Хогвартсе. Там был только ужас. Глубокий, животный, направленный на него. И стыд. Океан стыда. Она была призраком самой себя. И этот призрак смотрел на него, как на воплощение кошмара, вернувшегося, чтобы добить. Сердце – предательски, невольно – сжалось. Даже сквозь ярость, сквозь десятилетие накопленной обиды и горечи. Десять лет. Десять долгих лет не смогли исцелить раны. Ни у нее. Ни у него. Война выжгла души дотла, оставив лишь пепелище, где тлели одни угли ненависти, страха и… чего-то еще. Чего-то, что он отказывался признавать до этого мгновения, глядя на ее разбитое отражение в разбитом же магазине. *** На второй день Лондон встретил его серым, промозглым утром. Его пентхаус на верхнем этаже башни с видом на Темзу казался ледяным склепом. Слишком большим. Слишком пустым. Слишком… безупречным. Белые стены, хромированные поверхности, дизайнерская мебель – все кричало о контроле, о деньгах, о выстроенной с нуля жизни. О жизни, где не было места слабости. Где не было места ей. Контроль лопнул, как перетянутая струна. Это началось с опрокинутого кресла. Потом полетела хрустальная ваза – подарок какого-то магловского олигарха. Звон был восхитительно громким. Потом – стол. Дубовый, тяжеленный. Он поднял его – магия ли, адреналин ли – и швырнул в стену. Древесина треснула с удовлетворяющим хрустом. Картины. Вазы. Техника. Все, что попадалось под руку, летело, разбивалось, крошилось. Он не кричал. Он разрушал. Руками. Кулаками. Ногами. Слепо. Яростно. Выплескивая наружу все: унижение от ее страха, ярость за ее бегство, боль от ее вида, стыд за свой собственный взрыв в магазине, за эти десять лет молчаливого ада. Когда силы иссякли, он стоял посреди апокалипсиса собственного изготовления. Дышал рвано, через боль. Руки были в ссадинах и крови, костяшки разбиты. Осколки хрусталя впивались в дорогой ковер. Обломки мебели лежали грудами. Пыль висела в воздухе. Тишина после бури оглушала. Он медленно опустился на корточки среди этого хаоса. Осторожно, как будто боялся раздавить что-то хрупкое. Не глядя на разбитые руки, он уставился в пространство между осколками стола. И понял. С леденящей, абсолютной ясностью. Ему было плевать. Плевать на гнев. Плевать на ярость. Плевать на обиду, на претензии, на взаимные обвинения. Все это было шелухой. Пылью, поднятой в его же пентхаусе. Под ней, в самой глубине, обнажилась простая, неистребимая, дикая правда. Он все так же неистово любил ее. Гермиону Грейнджер. Сломанную. Испуганную. Бежавшую. Ту, что посмотрела на него с ужасом в Сиэтле. Любил так же сильно, как и тогда, в Выручай-комнате, когда их миры рухнули, и остались только они двое, цепляющиеся друг за друга. Десять лет ненависти, попыток забыть, выстроить новую жизнь – были лишь попыткой замазать эту правду. Которая вырвалась сейчас, среди обломков его безупречного мира, как кровь из разбитых костяшек. Он засмеялся. Хрипло, сдавленно. Звук был страшным. Потом стих. Тишина снова сжала горло. Нужно было говорить. Не орать. Говорить. С ней. Но как? С чего начать? Его мир лежал в руинах. Ее мир – он только что втоптал в грязь. Следующие четыре дня прошли в тумане. Он не выходил из пентхауса, заваленного обломками. Мини-бар был опустошен. На пятый день он нашел мобильник – чудом уцелевший под обломками журнального столика. Набрал номер. Рука дрожала. Кровь запекалась на экране. Голос был хриплым от молчания и выпитого. — Забини? — Это я. Срочно. Нужно встретиться. Ты и… Уизли. Джинни Уизли. Только вдвоем. Где-нибудь… нейтрально. *** Вечером седьмого дня ресторан Забини был образцом сдержанной роскоши – темное дерево, мягкое освещение, глубокая тишина, нарушаемая лишь шепотом посетителей и звоном бокалов. Драко приехал на «Астон Мартин Валькирии» – угольно-черной, ревущей машине, которая всегда помогала ему почувствовать контроль. Он выглядел изможденным, тени под глазами, но держался с привычной вымученной прямотой. Сейчас он чувствовал только дрожь глубоко внутри, скрытую под маской ледяной собранности. Забини и Джинни уже ждали в отдельном кабинете. Блейз – невозмутимый, как всегда, в идеальном костюме, его темные глаза внимательны, но лишены осуждения. Джинни Уизли – в простом, но элегантном платье, ее рыжие волосы были собраны в строгий узел. В ее карих глазах читалось любопытство, настороженность и… что-то еще. Готовность? Понимание? Драко не стал вникать. Он молча кивнул, сбросил мокрое пальто на стул, сел. Первым делом поймал взгляд официанта. — Огневиски. Двойной. Срочно, — бросил он, даже не глядя в меню. Потом вторую. Потом третью. Золотистая, обжигающая жидкость лилась в него, как бензин в костер, но не гасила внутреннюю дрожь, а лишь притупляла остроту, позволяя собрать мысли в кучу. Забини и Джинни молчали. Забини отхлебывал виски. Джинни ковыряла вилкой салат, не притрагиваясь. Они ждали. Чувствовали бурю. Спустя три стакана, когда пламя в груди стало устойчивым, а язык – чуть тяжелее, Драко поднял глаза. Сначала на Забини. — Ты знаешь. Почти все, — выдохнул он. Потом перевел взгляд на Джинни. — Ты… не знаешь. Или знаешь? Неважно. Сейчас узнаешь. И слова полились. Низкие, хриплые, временами срывающиеся. Как гной из вскрытого нарыва. Он говорил о Выручай-комнате. О тех днях, когда страх и близость сплелись в неразрывный клубок. О ее показаниях на суде – как спасительных, так и унизительных. О своем долге, одиночестве, ярости после ее исчезновения. О десяти годах попыток забыть, построить жизнь без этого призрака. О Сиэтле. О ее магазинчике. О ее глазах – полных ужаса. О своем взрыве. О разрушенном пентхаусе. И… о любви. О той самой, дикой, неистребимой, которая жила в нем все это время, прикрытая слоями гнева и обиды. Которая вырвалась наружу среди обломков его безупречного мира. — Она… она тень, Блейз, — голос Драко дрогнул, он с ненавистью глотнул из четвертого стакана. — Тень той Грейнджер. Сломанная. И я… я разнес ее жалкое убежище. Как варвар. Потом разнес свой чертов пентхаус. Потому что… — Он замолчал, ища слова, сжимая стакан так, что стекло затрещало. — Потому что я понял, что мне плевать. Плевать на гнев. На обиды. На все это дерьмо. Я… — Он закрыл глаза, стиснув зубы. Признание давило грудь. — Я все так же безумно, по-идиотски люблю ее. Эту сломанную, трусливую беглянку. Вот такой я, блять, великий Малфой. Тишина в кабинете повисла густая, как смог. Забини молча налил ему еще. Его лицо было непроницаемо, но в глазах читалось понимание – он знал эту историю изнутри, знал цену. Джинни Уизли отложила вилку. Ее глаза, обычно насмешливые или огненные, сейчас были серьезными, проницательными. Она смотрела на Драко не как на врага, не как на надменного соперника школьных лет, а как на… человека. Израненного. Запутавшегося. Она долго молчала, оценивая. Потом произнесла четко, без лишних сантиментов: — Ты мудак, Малфой. Полнейший и окончательный. И выглядишь сейчас как смерть, прости Мерлин. Драко фыркнул, ожидая продолжения потока брани. Но Джинни не стала развивать тему его мудачества. — Но если ты хочешь что-то прояснить с Грейнджер, или просто поговорить… — она сделала паузу, подчеркивая, — …то орать на нее – последнее, что ты должен делать. Ты и так уже наломал дров, как слон в посудной лавке. В двух лавках, — она кивнула в сторону невидимого Сиэтла и его пентхауса. — Тебе нужно вернуться. Тихо. Без пафоса. Без этого, — она презрительно махнула рукой в сторону его вида и «Валькирии» за окном. — Просто вернуться. И поговорить. По-человечески. Без обвинений. Без истерик. Посмотреть ей в глаза. Услышать. И дать сказать. И… — В ее глазах мелькнул знакомый огонек, насмешливый и прямой. — …если получится – просто трахнуть ее, черт возьми. Выпустить пар нормально. Десять лет – это вам не хухры-мухры. Но сначала – говорить.Понял, платиновый мудак? Драко замер. Потом медленно, очень медленно, угол его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Горькую. Усталую. — Забини, — он повернулся к другу, отставляя стакан. — Твоя девчонка… она опасна. Ты плохо на нее влияешь. Или она на тебя. Или вы друг на друга. Идиоты. Блейз Забини наконец улыбнулся во весь рот, белые зубы сверкнули на смуглом лице. — Это единственное, в чем ты прав сегодня, Драко. Идиоты. Но не в этом суть. Джинни права. Пора взрослеть. Или, по крайней мере, перестать крушить все вокруг. Поезжай. Говори. Или застрелись. Но хватит ныть в моем ресторане и портить аппетит гостям. – Его тон был легким, но в глазах читалась поддержка. Драко откинулся на спинку стула. Голова гудела от огневиски и нахлынувших эмоций. В груди, вместо ледяной пустоты или разрушительной ярости, было странное, непривычное чувство. Не покой. Не уверенность. Скорее… решение. Твердое. Пусть безумное. Пусть идущее вразрез со всем его «я». Он не стал допивать четвертый стакан. Достал мобильник. Не глядя на Забини и Джинни, набрал номер своей ассистентки. Голос звучал хрипло, но четко: — Алиса? Отмени все на завтра. И послезавтра. Купи билет. Сиэтл. Самый ближайший рейс сегодня ночью. Бизнес. Да. Сейчас. Жду подтверждения. Он положил трубку. Поднял глаза. Забини смотрел на него с едва уловимой усмешкой. Джинни Уизли – с одобрительным, почти материнским кивком. Как будто говорила: «Ну вот, молодец, мудак. Ты справился». Драко встал. Не сказал «спасибо». Не сказал ничего. Просто кивнул. Коротко. Сухо. И вышел из кабинета, из ресторана, в прохладный лондонский вечер. К своей ревущей «Валькирии». В аэропорт. На рейс этой ночью. Обратно. В Сиэтл. К ней. Он уже ненавидел себя за эту слабость. За эту нелепую надежду. За то, что снова лезет в самое пекло. Но ноги несли его к машине, а рука сама потянулась к ключам. Обратный билет горел в кармане, как уголек того самого огня, что она когда-то зажгла в нем и что он тщетно пытался потушить десять лет.