Пепел наших слов.

Глава 10: Прилив и Отлив Чужих Жизней Слова Джинни обрушились на Гермиону, как ледяные волны Атлантики. Она сидела, вцепившись пальцами в бархат дивана, пытаясь удержаться в реальности этого роскошного склепа, пока рыжая ведьма выкладывала осколки ее прежнего мира. – ...и мы с Гарри разошлись, – Джинни отхлебнула вина, ее голос был удивительно ровным, будто речь шла о смене погоды, а не о конце того, что Гермиона когда-то считала незыблемым. – Лет восемь назад. Банально, как в магловском сериале. У меня – квиддич. Тренировки до седьмого пота, игры, сборы, турниры по всему миру. У него – Аврорат. Ночные дежурства, погони, допросы, вечная охота на последних ПСов, прячущихся по щелям. Мы стали чужими под одной крышей. Просто... перестали видеться. – Она пожала плечами, и в этом жесте была не грусть, а усталое принятие. – Расстались мирно. Остались друзьями. Лучшими, пожалуй. Он – мой брат, в конце концов. Всегда им был. Гермиона уставилась на нее. Шок застыл в карих глазах, сделав их огромными и пустыми. Гарри и Джинни? Не вместе? Это казалось абсурднее, чем драконы в министерском буфете. Она мысленно перебирала их школьные годы – вспыльчивость Джинни, упрямство Гарри, эту искру, которая всегда пробегала между ними. И вот... тишина. Мирный распад. – А теперь держись крепче, – Джинни вдруг наклонилась через стол, глаза загорелись азартом старых школьных проделок, голос упал до конспиративного шепота. – Гарри... женат. Гермиона машинально кивнула. Ну да, логично. Прошло десять лет. Конечно, он мог жениться. На какой-нибудь милой девушке из аврората. На... – ...на Пэнси Паркинсон! – выпалила Джинни, с торжеством наблюдая, как лицо Гермионы окончательно теряет остатки цвета. – Да-да, на той самой, змее Слизерина! Теперь она Поттер. И, знаешь что? Они чертовски счастливы! Двое детишек – мальчик и девочка. А сейчас они укатили в отпуск куда-то на юг Франции, валяются на пляже и строят друг другу замки из песка. Ирония судьбы, а? – Джинни фыркнула, но в ее смехе не было злобы, лишь искреннее, хоть и ехидное, изумление перед причудами жизни. Гермиона открыла рот, пытаясь что-то сказать, выдать хоть какой-то звук. «Пэнси Паркинсон? Миссис Поттер?» Мир окончательно съехал с оси. Она подняла руку, слабый жест остановки, но Джинни уже неслась дальше, неумолимая, как Хогвартс экспресс. – Рон, – имя прозвучало как удар. Гермиона сжалась. – Рон уехал в Болгарию. Почти сразу после того, как ты... исчезла. Смерть Фреда... – голос Джинни дрогнул, лишь на миг, но в ее глазах мелькнула старая боль. – ...это его сломало. Окончательно. Он не мог быть здесь. Видеть «Бурлящий котел», Нору, Хогсмид... все напоминало. У Виктора была вакансия тренера по стратегии в «Влахове». Рон схватился за это как утопающий. Там он встретил Рину. Она болгарка, переводчица. Женаты. Дочь – Роза. Пять лет. Рыжая, как папа, говорят, и с его аппетитом. – Джинни улыбнулась, но улыбка была грустной. – Он... не часто пишет. Но он жив. И вроде бы счастлив. По-своему. Гермиона почувствовала, как пол уходит из-под ног, хотя сидела на месте. Рон... в Болгарии... Жена... Дочь... Роза. Имя резануло по сердцу. Молли мечтала о внучке Розе. И вот она есть. Только Гермиона об этом не знала. Десять лет. – Иии... – Джинни выдержала драматическую паузу, разглядывая полное фиаско на лице подруги, а затем широко, лучезарно улыбнулась, протянув левую руку через стол. На безымянном пальце горел бриллиант невероятных размеров и чистоты, обрамленный темными, почти черными сапфирами. – ...я помолвлена. С этим, – она кивнула в сторону, где мелькнула фигура Забини, все еще говорящего по телефону. – Блейзом. Свадьба через месяц. И ты, Грейнджер, будешь моей подружкой невесты. Без вариантов. Отказ не принимается. Я уже все продумала. Платье под цвета морской волны для твоих глаз, но не унылое, а что-то эдакое... Гермиона потеряла дар речи. Совершенно. Ее рот оставался приоткрытым, глаза не мигали, дыхание стало поверхностным и частым. Она напоминала рыбу, выброшенную на берег в самый разгар отлива – беспомощную, задыхающуюся, ослепленную чужим, непостижимым солнцем. Джинни... и Забини? Помолвка? Свадьба? Подружка невесты? Это был не поток информации, а сход лавины, похоронивший под собой все ее жалкие представления о том, что ждет ее в Лондоне. Она ничего не понимала. Абсолютно. Джинни, не обращая внимания на ее кататоническое состояние, поймала взгляд официанта, заказала еду – что-то легкое, салаты, морепродукты – и бутылку белого вина «против шока», как она выразилась. Еда пришла, вино налилось в бокалы. Ароматы смешались в голове Гермионы в невнятный, тревожный клубок. Она машинально взяла вилку, но не притронулась к еде. Ее ум лихорадочно пытался переварить. Гарри с Пэнси. Счастлив. Дети. Рон в Болгарии. Семья. Дочь. Джинни и... Забини. Свадьба. Она пропустила всё. Каждую веху, каждую радость, каждую боль своих друзей. А сама... застряла в Сиэтле, в своем магазинчике-убежище, в коконе собственного страха и стыда. Десять лет стагнации против десяти лет их бурлящей, меняющейся жизни. Горечь подступила к горлу, горькая и невыносимая. – Джин, – голос Гермионы сорвался, звучал чужим и хриплым. Она отставила вилку, руки дрожали. – Я... я должна объяснить. Почему я уехала. Почему не писала... Почему... – Слова путались, давили грудную клетку. Объяснять Суд? Этот всепоглощающий ужас перед осуждением, перед жалостью, перед собственным отражением? Перед ним, Малфоем, чья тень все эти годы висела над ней? – Ох, заткнись уже, – Джинни махнула рукой, отхлебнув вина. Ее взгляд был внезапно острым, пронзительным. – Знаю. Почти все. Про суд. Про то, что ты дала показания в его защиту. Про то, как на тебя смотрели потом. Про то, как тебя ломало. – Она отставила бокал. – Знаю, что ты боялась. Нашего осуждения. Нашей жалости. Его... возвращения. Знаю, что тебе было стыдно. За то, что выжила? За то, что сломалась? Не знаю точно. Но знаю, что ты – Гермиона Грейнджер. И если ты сбежала, значит, иначе не могла. Пока. – Джинни наклонилась вперед, ее карий взгляд не отпускал Гермиону. – Я не прощаю тебе эти десять лет молчания. Я злюсь. Злюсь страшно. Но я понимаю. Поняла потом. Когда слезла с квиддичной эйфории и осознала, что ты не просто загрустила, а исчезла. Навсегда. Слезы хлынули из глаз Гермионы внезапно и беззвучно. Густые, горячие, они текли по щекам, капали на дорогую скатерть. Она не всхлипывала, не пыталась сдержаться. Это был тихий потоп, смывавший годы одиночества и страха. Ей не хотелось объясняться, но Джинни знала. И не осуждала. Не жалела сюсюкающе. Понимала. Это было страшнее и прекраснее всего. – Глупая, – прошептала Джинни, ее голос вдруг стал мягким, теплым. Она протянула руку через стол и ласково, почти матерински, погладила Гермиону по тыльной стороне ладони, где выступали косточки. – Я так по тебе скучала, Гермиона. Каждый день. Боялась, что... что ты погибла где-то там одна. Боялась, что не смогу тебя найти. Боялась, что ты больше никогда не вернешься. – Ее пальцы сжали руку Гермионы. – Но вот ты здесь. Живая. И это главное. Все остальное... наверстаем. Гермиона кивнула, не в силах вымолвить ни слова, вытирая лицо салфеткой, которая тут же промокла насквозь. – Ладно, хватит реветь, – Джинни снова сделала глоток вина, пытаясь вернуть бодрость, но ее глаза тоже блестели подозрительно. – Рассказывай теперь ты. Америка. Сиэтл. Этот твой магазинчик... «Сова и Чайник»? Очаровательно. И про мужчин, – она подмигнула, явно пытаясь разрядить обстановку. – Небось, ковбои магловские за тобой ухаживали? Или там суровые лесорубы? Хотя нет, Сиэтл... программисты, наверное? Свитера и очки? Гермиона попыталась улыбнуться сквозь слезы. Спасибо Джинни за эту попытку. – Магазинчик... да, – она начала неуверенно, голос хриплый от слез. – Книги. Старые. Магические и магловские. Чаи. Кофе. Тихий уголок. Помогала мне Аннет... маглорожденная ведьма, очень добрая. Без нее... я бы не справилась. – Она замолчала, собираясь с мыслями. Парни... Романтика... Мысль казалась абсурдной. – О мужчинах... Джин, я... я даже думать об этом не хотела. Не могла. Это было... – Она сглотнула ком в горле. – ...слишком. Слишком близко. Слишком страшно. Я просто... существовала. Стыд и страх накатили с новой силой, но теперь они были перемешаны с острой болью упущенных возможностей. Она смотрела на Джинни – яркую, уверенную, счастливую в своем новом, пусть и неожиданном, мире. А сама? Застывшая в страхе. Застрявшая в прошлом. Десять лет. – Они... Гарри... Рон... – Гермиона снова едва не расплакалась. – Они же... злятся на меня? Я ведь... бросила всех. Когда вам было тяжелее всего... после Фреда... после всего... Джинни резко встала, обошла стол и плюхнулась на диван рядом с Гермионой. Ее движения были стремительными, решительными. – Злились? – Она обняла Гермиону за плечи, крепко, по-спортивному. – Да, черт возьми, злились! Гарри рычал как лев, Рон... Рон просто замкнулся еще больше. Я метала молнии в стену. Но... – Она прижалась щекой к виску Гермионы. – ...мы никогда не переставали тебя любить, глупая. И ждать. Ждать, что ты очухаешься. Что твоя проклятая гриффиндорская храбрость все же возьмет верх над страхом. Что ты вернешься. Домой. Гермиона расклеилась окончательно. Все плотины рухнули. Она развернулась и вцепилась в Джинни, как тонущая в единственную опору. Рыжие волосы запахли дорогим шампунем и чем-то неуловимо родным – детством, Норой, теплом. Она рыдала теперь громко, без стыда, сотрясаясь всем телом, пряча лицо в плече подруги. Слезы, сопли, дрожь – все смешалось в один жалкий, исцеляющий поток. Джинни не отстранялась. Она крепко держала ее, одной рукой обнимая за спину, другой гладя по волосам – грубовато, но с такой невероятной нежностью, что Гермионе хотелось плакать еще больше. И Джинни плакала тоже. Тихие, сдавленные рыдания сотрясали ее тело. Они сидели, слившись воедино в этом углу роскошного ресторана, две сломанные и склеенные заново подруги, выплакивая десять лет разлуки, боли и невысказанных слов. – Ну-ну, плаксы, – раздался низкий, бархатистый голос, нарочито бесстрастный. Блейз Забини стоял у входа в кабинку, опираясь о косяк. Он был безупречен в темном костюме, но в его карих глазах светилась теплая, едва уловимая усмешка. – Если вы не прекратите это душераздирающее представление, мой ресторан вскоре покроется благородной плесенью от избыточной влажности. А это плохо для репутации. И для дорогих обоев. Он сделал шаг внутрь, его взгляд скользнул по их заплаканным лицам, остановившись на Джинни. – И вообще, мисс Грейнджер, – Забини продолжил, поднимая одну бровь в изящной дуге, – я должен выразить свое категорическое неодобрение. У меня уходит неимоверное количество галлеонов на подготовку к свадьбе. Абсолютно неприличная сумма. И я очень хочу увидеть мою невесту в том самом платье, которое сведет меня с ума. Поэтому, пожалуйста, воздержитесь от попыток отбить у меня Джинни в слезливых объятиях. Это дурной тон и удар по моему кошельку. И по моим эстетическим ожиданиям. Его слова, произнесенные с фирменной иронией Забини и легким напускным высокомерием, были не упреком, а... ритуалом. Принятием. Шутливым разрешением на эту истерику и на возвращение Гермионы в их круг. Джинни фыркнула сквозь слезы, вытирая лицо рукавом своего элегантного платья. – Идиот, – бросила она ему, но в ее голосе звучала любовь. Гермиона отстранилась, поспешно вытирая лицо салфеткой. Стыдливо, но уже без прежнего ужаса. Она встретила взгляд Забини. В его глазах не было ни осуждения, ни любопытства. Было... понимание? Или просто вежливая отстраненность аристократа? Она кивнула ему, не в силах улыбнуться, но пытаясь показать благодарность. Забини ответил легким кивком. – Вино, судя по всему, закончилось, – констатировал он. – И еда остыла. Прикажете принести еще? Или, может быть, что-то покрепче? Для восстановления... душевного равновесия? Он стоял там, как воплощение нового, изменившегося мира Джинни – гладкий, уверенный, слегка циничный, но надежный. И глядя на него, а потом на Джинни, которая уже улыбалась сквозь красные от слез глаза, Гермиона почувствовала, как внутри, сквозь трещины страха и стыда, пробивается первый, слабый росток чего-то, что можно было бы назвать... надеждой.