Детская кровь

       Утро целует кривую спину, целует голые розовые плечи, накрывшиеся сотнями мурашками от бегающего по всему дому холодка, утро нежно поглаживает по накрытым одеялом бока, а до правой стороны личика подростка достигаются прямые отклики только вставшего на невидимые ножки солнца. Раздражённая роговицы вдруг накрылась ожидаемой векой, в надежде спрятаться от нежеланного гостя в лице луча от солнца, самой нелюбимой звезды Дверьченко. Подростку казалось, что та вчера ночью хорошо закрыла шторы, ну, под словом хорошо имеется в виду — плотно, так плотно, что ни один лучик света не пройдёт и ни один взор не сможет уловить просторы внутренние и фигуру, живущую в этих давящих просторах. Щелей не должно быть, совсем не должно быть, ведь это страшно... Страшно не то, что ты словишь утром лучи прямо лицом и разбудишься во время приятного сна, а от потенциального наблюдения кем-либо, именно за тобой, через эту напрягающую щель — зазор между двумя плотными материалами, которые никогда не закрывались полностью. Всегда был зазор, но этот зазор прежде никогда не вызывал столько страха и ужаса, как сейчас, когда-то максимум раздражение из-за проникающего света, который падал на лицо девушки, будя перед школой, когда той не хотелось вовсе жить, не то что просыпаться и плестись гниющей душой в какую-то там "школу".       Да уж, лучше бы папа купил другие шторки, эти... на данный момент больше небезопасны, не выполняют свою роль. Пиздец полнейший, а не шторы. Подумала Дверьченко и закрыла усталые, налитые красным цветом глазёнки. Вокруг них мрачные тёмные синяки от недосыпа, словно две большие дыры образовались вокруг, и выглядело это жутко болезненно, несмотря на то, сколько месяцев она ничем не болела и чувствовала себя вполне отлично, если, конечно, не считать последствия от тех бессонных ночей, проведённых за ярким экраном компьютера. Вот после таких, весело проведенных ночей они и смахивала на живой труп, благо от не воняет, но тут уже у всех свои варианты и сплетни на счёт её "вони". Девушка перевернулась на бок, лицом к стене, руку под щеку поставила, и полностью, с ног до головы, закрылась тонким, немного холодным, шершавым на ощупь одеялом. И эта шершавость раздражала её, ещё с тех пор когда она начала им укрываться, рассуждая что тонкое одеяло идеально подходит ей. Лениво пролежав так ещё несколько минут, до неё допёрло, что будильник не звенит в уши, надоедая, как обычно происходит. Значит, либо она проспала, либо проснулась слишком рано, что маловероятно, учитывая то, во сколько всё-таки ворона смогла сомкнуть глаза, а спала она меньше трёх часов. Так ещё промежутками просыпаясь, тяжело дыша и тревожно вглядываясь в подозрительный зазор. Всю ночь она убеждала себя в том, что ничего за окном нет, никого нет, но ноги сами, дрожа, каждый раз плелись в сторону окна, дабы признать самой себе, насколько она преувеличивает и ей всё просто кажется, что тушка вороны дело рук беспощадных детей, а не кого-нибудь другого... Она посреди суетливой ночи очередной раз распахнула шторы, впереди лишь темнота, немного света с фонаря неподалёку, блестящий снег под ним, в общем, обычный двор. От утренних следов и след простыл. Снежинками, попадавшими в ёмкости, сотворённые ногами, теперь больше нет, ветром унесло всё, что можно было унести. Спасибо тебе, ветер, теперь не так уж и страшно, — соркостично сказала тогда Дверьченко, в последний раз осмотрев старый двор, прищуривая глаза, и, наконец, со «спокойной» душой отправившись спать сладким сном, свернувшись в позу эмбриона, или проще сказать, свернувшись милым калачиком, укутаваясь мягким одеялом, как оберегом или щитом. Правда, сладкие сны этой ночью ей не снились вовсе, лишь отрывками Узи помнит, как ей снились старые воспоминания, о которых она никогда не вспоминала до этого момента. Теперь, когда она окончательно проснулась, а пелена перед глазами растворилась в мокрых глазницах, она уже и не вспомнит, о чём были эти воспоминания - сны, да и зачем знать? Что разбито — то разбито, и пытаться вспомнить о былых временах это как пытаться склеить что уже никогда прекрасным не будет. Лучше уж я буду догадываться о том что когда то было по настоящему "хорошо", чем разобраться во этом, и понять что ничего хорошего не было. Девушка еле как встала на ватные ноги, сперва спустив правую пятку с кряхтящей кровати, а затем левую — на холодный пол. Благо ковёр был, не настолько сильно холод смог коснуться кончиков пальцев, зато его ощутить можно было чуть приоткрытыми плечами. Футболка на несколько размеров больше, хотя она скорее растянута, и падает с плеч, приоткрывая взор на ключицы. Как только собиралась она подняться на две ноги, так сразу ухватилась за спину, пытаясь выпрямиться и снять усталость, напряжение с шеи и всех тех мест, которые у неё видимо затекли. После того как девушка наконец размяла свои застывшие, окаменевшие кости, она собралась выходить из комнаты, дабы глотнуть воды для сухого горла, руке оставалось лишь пару сантиметров, чтобы коснуться холодной металлической поверхности ручки. Но до того, как она успела ещё больше сократить расстояние между ручкой двери и своей рукой, послышался стук, два, три и четыре раза, а за робкими и неуверенными стуками сразу мужской голос последовал, такой же робкий и неуверенный:       — Узи, ты спишь? Ты опоздала, ты знаешь? — голос был спокойным, хотя скорее хриплым и уставшим, немного тон его слов выдавал грустинку и слабость, и некое беспокойство.       — Нет, не сплю, — ответила она и открыла дверь. Послышался скрип старой хлипкой двери. Знакомый звук, даже при своём не самом лучшем звучании он несколько успокаивающий. Перед ней стоял будто бы временем покоцанный мужчина, нет, старик. Белые, словно искупавшиеся в снегу, волосы, такие же седые усы, которые он, походу, не брил после всего того, что... узнал. На нём майка лёгкая, белая, только вот она перестала быть белой, можно сказать, она теперь жёлтая: местами желтее, а местами белее, где-то чёрное от машинного масла, с которым он много работает, где-то красное, особенно в области живота, это отпечатки от пролитой на него по своей же вине тарелки борща, и всего того хрючива, которое он, не задумываясь, ест, поглощает как не в себя, набивает брюхо, когда приходит домой после работы или запоев, так сказать, заглатывает сердечную боль, заменяя её болью в горле от глотания. Под глазами чёрные круги и мешки, в них словно скопившиеся слёзы весят тонну. И, конечно же, пустой взгляд в пустоту, сквозь Узи, словно той и нет перед ним. Настолько плохо он никогда ещё не выглядел — по своим заветрянным воспоминаниям и ощущениям сделала вывод Дверьченко.       Боже, что с ним стало... он выглядит хуже, чем когда-либо, если меня не подводит память. На долю секунды в молодом сознании Узи даже пролетели нотки сожаления и грусти за него, но она не дала полностью захватить этой мысли свою голову, ей и так тревожных мыслей, бурей проходящих беспощадно, хватает сполна, не хватало ей ещё и о взрослом человеке думать так, как о ребёнке малом, которого молоком напоить надо и жопу вытереть.       — В школу сегодня не пойдёшь? — взгляд его упал на портфель, который лежал нетронутый после школы, облокотившись, словно избитый человек, на ножку стола, еле держась на набитых "ногах".       — Мне что-то плохо, голова болит, — Узи заметив его пристальное внимание на нетронутый портфель, догадалась, что он понял о том, что домашку доча не сделала и не собиралась делать, в принципе почти всегда. — Со вчера болит, — ещё добавила она, чтобы убедить его в своей болезненности.              — Да? Ох... — устало произнёс он, словно разочаровавшийся.       — Да, а что? — Узи подумала, что ему стало её жалко, и проснулась та отцовская любовь в полном алкоголя сердце. Когда она всегда рассказывала о своей болячке, так он сразу начинал лелеять её ещё сильнее, и по его реакции, как считала она, он вскоре начнёт ходить около неё и постоянно рекомендовать разные лекарства.       — Просто если тебе плохо... ты, наверное, не сможешь со мной сходить... к маме и к Олегсею, цветы оставить на могилке и почистить нужно бы, — так тяжело он произнёс эти слова, будто в глотку свинец насильно затолкали, и тот еле держался на ватных ногах, уже готовый разрыдаться на месте. У дочери глаза на лоб полезли, рот отвис от удивления, а рука наконец отцепилась от дверной ручки, примкнув к телу, словно уже не было того желания закрыть дверь перед отцовским лицом. Последний раз, когда они ходили к ней "в гости", было так давно, что она и не помнит, когда это было, да и делали они это редко — они да, но он заходил к ней часто. В глазах младшей он на миг показался не пьяницей, а вполне хорошим человеком, грустным, но всё же человеком, и... Любящим отцом.       — Ну, если у тебя жар, прими жаропонижающее, и если станет лучше, иди к врачу, открой больничный, а то снова классная ругаться будет, — последнее, о чём попросил он, прежде чем развернуться и начать надевать на себя старую куртку тёмно-синего цвета сразу поверх майки. Да, головная боль есть, причём сильная из-за ночных неприятностей, но это ведь не температура поднялась, отчасти это правда, и она не соврала ему, и сам он виноват, что поверил сразу, без весомых доказательств, которые он обычно просит, чтобы та без причин не отставала от учёбы, но... Как же Узи питала желание пойти вместе с ним. Пока младшая думала над этим, бегая зрачками по полу, он уже взял шапку с вешалки и начал надевать чёрные ботинки, то ли берцы. А через секунду послышался щелчок от замка на двери.       — Пап, стой! — она мигом выскользнула из злополучной комнаты с толстовкой в руке, лежавшей на полу рядышком с ней. — Я с тобой! Напялила как попало на себя толстовку и принялась брать куртку с вешалки. Хан смотрел на неё ошарашенно, — Доча, ты же болеешь, сиди дома лучше.       — Нет, всё нормально, я с тобой.

***

      Белые до невозможности, тревожные, опустошённые коридоры ломали голову и глаза, заставляя их сжиматься от раздражения, куда ни глянь — эти белые пустоты, что напрягают разум, ломают его под свои законы, законы послушания. А из-за всепоглощающей тишины вокруг по телу пробегают мурашки, всё слишком нереально, подозрительно и страшно, аж да так страшно, что хочется сбежать хоть куда-нибудь, сбежать туда, где нет этого всего, этой белизны, этой тишины, куда-нибудь, только не в эти места. Эти места? А что это вообще за место?       Я знаю.       Это место — дом.       Мне так говорили, говорили, что это наш общий дом, мы должны следовать указам взрослых, и они будут горды нами. Верно? Подожди, а что такое дом?..       Я не знаю. Дома у меня никогда не было, или эти белые места — это правда дом? Родной и любящий?       Нет. Это не правда. Глаза в страхе открываются и видят перед собой потолок, казалось бы белый, но желтоватый от старости. Ви в какой-то комнате, где облезлые стены, где пахнет сыростью, где шкаф большой и готовый упасть — его ноги его больше не держат, но он всё равно стоит, что удивительно. Обои старые, на них изображены цветы, разные и интересные, но их больше не рассмотреть. Сто пудов они раньше выглядели красивее — так чувствовала Ви. Она встаёт, слышится скрип кровати, неприятный такой, но уши это не режет, будто она сама уже привыкла к этому. Да, абсолютно, и правда привыкла, ведь живёт здесь довольно много. Она видит, как на полу стоят тапочки, одевает их, как по программе, и ватными, слабыми от чего-то ногами прётся к приоткрытой двери. Из щели словно сочится приятный тёплый свет, что очень странно — как он может быть тёплым, если сейчас жестокая, мрачная, всепоглощающяя зима? Ви подходит ближе, неуверенную руку тянет к ручке, медленно, боясь. Чего бояться? Сама не знает. Ладонь на круглой деревянной ручке, её поверхность холодная. Смотря на ручку с подступившим на лбу потом, девчушка решается потянуть к себе. Свет окутывает её в ту же секунду, становится спокойнее, словно само солнце обняло её, не боясь животной натуры этой брошенной всеми девушки. Всего лишь на миг почувствовала, что она бездомный, дикий и при этом живущий в страхе котёнок, а это место — дом. Новый дом, где её теперь любят. И если есть дом, то где хозяин дома? Хозяин вот. Перед ней, перед её уже не голодным взором.       — Ой, Вишенка, ты уже встала? Я приготовила суп, какой он вкусный получился, ты попробуй, пальчики оближешь, — весело говорила старая на вид женщина, нет, бабушка, прямо-таки бабушка, с белыми локонами волос, с морщинистым лицом, но таким добрым на вид. Эта женщина явно противоположность слову "старая неприятная бабка"       — Я... Я, кажется, опоздала, — сказала Ви и прошла по короткому коридору, а, добравшись до кухни, она присела на стульчик.       — О боже мой, а тебя не уволят, надеюсь? Не должны же, да? — обеспокоенно спрашивала бабуля.       — Вроде нет, сейчас напишу им и попрошу извинения. Бабуля достаёт из кармана своей вязаной жилетки телефон и улыбчиво протягивает в руки Ви. — На, напиши. Ви боязливо берёт телефон с бледных, слабых рук бабушки и включает экран. Моментально, как зажёгся экран, пришло много уведомлений, она открыла Ватсап и уже печатала, что приносит извинения за сегодняшний день, что не сможет сегодня прийти в школу из-за личных проблем, которых так-то и не было.       — Зато выспалась, — посмеивается бабушка и наливает с чайника в кружку горячий чай, от него плывёт в небо тёплый дымок, рассеиваясь где-то по дороге к потолку.       — Это точно, — ответила она с натянутой улыбкой и смешком. Бабуля протягивает ей осторожно и дрожа кружку только что налитого красного чая. Ви, конечно же, берёт и пробует верхней, немного потрескавшейся губой. Чай очень горячий, просто так сразу его не всхлебнёшь, придётся ждать. Пронеслось быстрым пешеходом идеи в голове сероволосой девушки. Старая женщина ложкой помешивала горячий чай, чтобы он побыстрее остыл, из-за чего иногда, редко-редко, ложка ударялась о стенки кружки, издавая неприятный, но терпимый звук — Ви уже привыкла. Привыкла почти ко всему, что здесь происходит: к кровати скрипучей, к тёплому дому, к бабушке улыбчивой, к разным и небольшим комнатам, в которых жило много поколений, к здешнему запаху старости, булочек и конфет. Привыкла, и это пугает больше всего, ведь Ви знает, что в скором времени она лишится всего этого, что эти удобства, предоставленные ей чужим человеком, будут брошены самой же девушкой, ведь она не может здесь оставаться надолго, ей нужно прятаться и не высовываться почём зря. Её могут найти, забрать, и она снова окажется в чертогах белых стен. Там чуть ли не дьяволы будут потешаться над ней, ставить ещё больше экспериментов, а эти эксперименты — это пытки, в прямом смысле пытки, что приносят неимоверную боль, сжигающую все мосты с реальным миром и его восприятием. Из тебя делают машину, яростную, всегда голодную машину, они морят голодом, а когда ты начинаешь умирать, то пускают тебя на волю, нападать на дичь. Ты ешь, утоляешь жажду крови ненадолго, но ты больше не человек, ты голодное животное, то ли машина, то ли орудие в руках правительства. Дичь-то убивать и жрать не жалко, люди веками это делали, но когда они первый раз заставили охотиться на то, что ходит на двух ногах и имеет разум с воспоминаниями, вот тогда стало дико страшно, страшно за себя и за того, на кого ты сейчас охотишься, следуешь по его человеческому запаху, по следам, что он оставил, убегая от смерти, ты голоден, и, чтобы выжить, нужно пожертвовать чьей-то жизнью.       Мы ели людей. Утоляли свою жажду, и, как ни странно, именно человеческая кровь и мясо давали больше энергии на дальнейшую жизнь. После мы больше не могли есть крупный скот, мы были зависимы от человеческого тела.       И чем больше ты ешь, тем сильнее теряешь рассудок и понимание себя как человека. Мы вообще точно были людьми?       Все как по программе сошли с ума, я тоже, и нам хотелось всё больше и больше. Страшные воспоминания окутали Ви, и та наконец повела бровью, показывая своё настоящее настроение, но этого бабушка не увидела: она давно закончила пить чай и уже стояла у окна, разглядывая возвращающихся со школы детей. Придя в себя, Ви схватила кружку дрожащей рукой и выпила залпом всё уже тёплое содержимое. Девушка подошла к окну и тоже начала разглядывать детей, видела, как возвращаются знакомые ей лица, встреченные на уроках и в коридорах школы. Но в какой-то момент она заметила уж больно знакомые ей выражения лиц, это была шайка Лиззи и само её величество во главе. Пятеро девочек и два парня верно следовали за розовой, но самую преданную "фанатку" Ви среди них не заметила и потому предположила, что она боится выходить после кончины отца. Они что-то бурно обсуждали, наверняка очередную сплетню про местного убийцу, — подумала сероволосая и хотела уже отлучить внимание от вида из окна, как тут появился в поле зрения ОНА. Маленькая ростом, в отличие от её одноклассниц, из-за чего кажется, что она попала на класса два выше, хотя на самом деле старше всех, с быдловатой походкой, как у гопника, и со злой мордашкой, но на этот раз эта мордашка выражала явную грусть: губы поджаты, а брови сомкнулись вместе. Вместе с ней, также горбясь, её отец шёл чуть впереди, но рассматривать именно её для Ви было куда интереснее. Всё-таки она — будущее лакомство, грех не засмотреться.       — Хан, как давно я его не видела… бедный мой, наверное, выпивает до потери сознания, испортит же себе здоровье. Ещё молодой, рано ему умирать, — вылетело с серых губ бабули. Девушка обернулась на неё вскинув вопросительно бровь. — Вы знаете этого мужчину? Старая женщина ладонь на поверхность окна приложила, будто пытаясь словить его в свои морщинистые, тощие руки, дабы тот не ускользнул, словно та пыталась удержать его перед тем, как тот не исчезнет вовсе из её жизни и тёплых воспоминаний.       — Как его не знать, сейчас, видимо, все его знают и боятся... Но знала я его ещё давно до этого ужасающего инцидента, когда тот ещё молодой был, по всей деревне шастался, казался хулиганом, но человек он добрый, помогал мне таскать пакеты, да и много чем ещё помогал. После учебы женился. Жена красивая была, очаровательная, с большими амбициями, но... Но потом умерла, земля ей пухом. Вот так вот и начал пить, но он не злой человек, просто дурак, — рассказала она чуть ли не всю информацию, которую помнит, и уже собиралась уходить, но Ви задала ещё один вопрос.       — А... а про дочку его знаете?       — Тихая девочка, несколько лет тому назад около него видела, когда Хан с кладбища возвращался. Немногословная была, за папой пряталась, меня боялась. Ви снова посмотрела в окно, но их уже не было в том месте. — Ясно.       — А почему спрашиваешь? — задала встречный вопрос бабушка, уже отойдя от окна и открывая белую дверцу холодильника, проверяя, чего из продуктов нет, а что есть.       — Да так, в школе её классу преподаю.       — Ой, правда? Она до сих пор такая же тихая и стеснительная? — поинтересовалась она, не отходя от холодильника. И вдруг у девушки вспыхнули ярким огоньком перед глазами все воспоминания и её общение с ней, которое между ними было уж больно интересным для самой Ви, особенно воспоминания об их первом разговоре плотно отпечатались в морщинах мозга, о совместном просмотре аниме, о её поведении во время уроков, вне школы, и... о её глазах, в которых полно раздражения и апатии, но это на первый взгляд. Если присмотреться в эти бездонные фиолетовые зрачки, можно разглядеть и грусть, и надежду, и веселье.       Вроде она стеснительная и немногословная, но какая же она вспыльчивая и громкая. Обычно она такая, когда общается с одноклассниками, которые изводят её, а по выражению лица проще сказать, что её изводят поголовно все в этих краях. Сделав вывод, девушка ответила на вопрос. — Да, не многословна.       — Ясно-ясно, не меняются же люди.       — Но это на первый взгляд. Она вспыльчивая и упёртая, — будто жалуясь, проговаривает она. Бабушка рассмеялась своим старческим, добрым голосом и отпустила дверцу холодильника, из-за чего она хлопнула и закрылась сама. — Видимо, это ей от мамы передалось, — наконец разъяснила она несколькими словами причину своего смеха.       От мамы? Теперь понятно, почему она так не похожа на своего папу, — подумала сероволосая, вспоминая при этом милую мордашку мужчины и убийственно злую морду у его родной дочки.       — Не хочешь со мной в магазин, Вишенка? Мне кажется, я сама донести не смогу. Если тебе не трудно.       — Мне не трудно, уж лучше, чем в школу идти.

***

      Тишина, лишь стук сердец ритмично издают мелодий, неуловимую слухом. На улице спокойно и светло, так непривычно и не свойственно казалась эта тишина, что постоянно следует за Узи по пятам, аж пробирает до мурашек, и не ясно, от холода ли это или от чего-то другого. Каменные, серые изделия по рядам прорастают из-под земли. На них — благородные тексты, даты и прощальные слова. Некоторые, со временем сломанные и брошенные, одиноко стоят, дожидаясь, когда хоть одна человеческая душа устремится сделать последние знаки уважения и любви тому, кто больше не стоит вместе с ними на одной земле и на одной поверхности. Когда глаза ловят такие моменты, невольно Дверьченко думает о том, заслуживают ли люди, давно мёртвые, такое отношение к себе. Виноваты ли они в том, что даже после смерти никто не хочет о них думать? И что они могли сделать такого? Может, были тварями для многих, может, последний человек, заботящийся так трепетно, сам оказался там, откуда нет выхода. Может, он просто забыт и больше нигде не упомянут. Редко, конечно, но Дверьченко раздумывала о своей смерти и жизни после неё. Нет, не о том, окажется ли она в раю или в аду, хотя она знает ответ, а о том, кто будет рыдать или будет счастлив услышать такую новость, кто как будет помнить о ней и будут ли помнить вообще. В чьих воспоминаниях она окажется злом, а в чьих бедным ангелочком. Вроде ответ ей ясен, яснее ясного, но этот ясный ответ не совсем устраивал, скорее разочаровывал своей мрачной реальностью. Когда её жизнь оборвётся, как нитка, натянутая на сомнениях и раздражении, то единственный человек, кто сохранит её, словно золото, в своих воспоминаниях и будет вспоминать до самой смерти, — это Хан. Тэд слегка погрустит, остальные забудут. Такой участи Узи не хотелось. Хотя после смерти это ведь никак не будет её волновать, ну... если вдруг не окажется, что после смерти все превращаются в призраков, в вечно плачущих о своей кончине призраков. Если мы будем вечно привязаны к своей могиле, то это будет скучно, — рассуждала она, при этом помогая отцу протирать поверхность от накрывшегося, словно одеялом, снега. Одно движение — и прилипший грязный снег слетает с камня, из-за чего Узи и Хан наконец видят лицо Нори. Отец молча глядел на знакомые ему черты лица, в которые он влюбился ещё в молодости. После минуты ноющего молчания с его рта наконец слетели слова, что немного разрядили обстановку       — Узи, убери те ветки. И после этой просьбы тот замолчал надолго. Ни единого слова или звука тот не произнёс и не издал, Узи казалось, что Хан перестал дышать, перестал присутствовать здесь, словно упал под землю к своей жене. Выглядел как мёртвый, неживой. По приказу старшего, убрав упавшие маленькие ветки и разный прилетевший мусор, она всё засунула в чёрный пакет, заканчивая убирать. Затем тронула отца за напряжённое плечо, тот от испуга обернулся и выдохнул, увидев родную дочку.       — Пап, идём домой, мы всё здесь расчистили       — Да, конечно, сейчас, подожди меня, я... я скоро вернусь, только навещу его, — быстрым шагом он направился в другую сторону, к другому ряду могил. Узи лишь за этим наблюдала и понимала, что тот хочет просто поздороваться со старым другом, поэтому торопить его ей не хотелось, как бы сильно ей ни было холодно сейчас. Потерпеть десять минут не страшно. От рухнувшей скуки Дверьченко достала телефон. Неожиданно для неё самой на экране вдруг высветилось сообщение от парниши.       Узи, как ты? Зачем такое писать, всё со мной нормально, — подумала она, закатывая глаза. Уже хотела напечатать ему о глупости вопроса, но вдруг по округе разнёсся тихим до сей поры местам, душераздирающий крик мужчины, наполненный животным страхом и паническим отрицанием. В ту же секунду испугавшаяся от резкого звука девушка оторвала своё внимание от телефона и направила ошарашенный взгляд в сторону отца, который сидел на холодной земле и, будто обезумев, пытался встать на трясущиеся ноги и сбежать подальше с этих проклятых мест. Девушка сглотнула ком в горле, пытаясь произнести хоть слово. — Папа! Что случилось?! — смогла произнести с дрожью в голосе девушка, она бросила чёрный, полный мусора пакет на землю и устремилась сквозь толщу снега к испуганному. Тот, всё-таки не сумев встать на ноги, отворачивал взгляд и прятал лицо за рукавом куртки, дабы не видеть того, что предстоит увидеть Узи... Оказавшись за спиной рвано дышащего мужчины, дочь начала звать его, но тот не реагировал на неё.       — Пап! — она пыталась его вразумить, но ничего не помогало. Тот, казалось, ещё сильнее начал паниковать и что-то странное бормотать себе под нос, что-то неистово отрицая... В конце концов взгляд Узи устремился вперёд. Там, за холмами кровавого цвета, таилось обглоданное тело. Кости торчали из-под снега, словно штыри, с яростью вонзённые в землю, а всё, что осталось от былого живого человека, валялось на земле, будто остатки от накрытого стола к званому ужину. Вот тут, под носом Дверьченко, торчат кости рёбер, а запах — ужасающий, словно кору мозга объедает. Вон там череп укатился от остальных с "хрустальными" глазами, а здесь кости рук, ног и всего остального небрежно брошены около всего месива. На костях ещё оставалось кровавое мясо, уже покрывшееся синеватым морозом. Мухи кружили над останками, а местная собака неистово лаяла, пытаясь схватить одну из костей пастью.       — О, мой бог... — девушка отшатнулась, закрыв рот от удивления. Рвота уже тут как тут подступала к горлу.

***

      — Вишенка, подержи картошку, — сказала старшая, подсовывая ей в руки сарафан с продуктами, а сама начала внимательно рассматривать красное яблоко на полке. Ви устало взяла пакет и смиренно ждала, когда старушка наконец определится с выбором. Уж лучше бы я дома осталась, — жалобно думала девушка и невольно смотрела на дверь, на выход из небольшого, слегка пахнущего протухшими овощами магазина.       — Ну, бабуль, берёте? — сварливым голосом произнесла женщина за кассой. По её недовольному лицу казалось, что ещё минута — и она уйдёт, но, не дойдя до этого, старушка наконец решилась взять яблоки.       — Яблоки у вас все уже гниют. В прошлый раз молодой, что здесь работал, мне подсунул какие-то уже чёрные яблоки, — жалуется она и ставит на весы завязанный сарафан с несколькими красными фруктами внутри. Продавщица недовольно выслушивает жалобы старушки и, наконец, после взвешивания клеит ценник.

***

      — Видишь, Вишенка, всегда эти продавцы хотят подсунуть протухшие продукты, выбирай аккуратно, — вела тираду, рацею бабуля, неся пакет в одной руке, а другой активно жестикулируя. Ви послушно слушала и кивала каждый раз, когда старшая её окликала, спрашивая, поняла ли она, о чём та говорит и объясняет. Правда, девушка пропускала всё мимо ушей. Ей были скучны все эти разговоры, куда интереснее было наблюдать за птичками, которые садились на ветви деревьев и так приятно чирикали, — подметила для себя девушка, всё так же неся пакет.       — Ой, это же Хан, — вдруг произнесла старушка, чем очень сильно заинтересовала до сей поры не слушающую девушку. Ви с интересом обернула взгляд на бабушку, а затем и на объект, на котором та заострила внимание. Глаза, прежде наполненные скукой, вдруг заискрились, а кончики губ сами по себе поползли вверх при виде маленькой недовольной чумы, что пряталась за отцом, словно обиженный котёнок. За силуэтом мужчины пряталась она, немного виднелось её малиновое от холода лицо за грубыми чертами взрослого. Её было бы трудно заметить, если не присмотреться. Хват ослабел, и казалось, Ви могла уронить пакет с тяжёлыми продуктами, но она моментально пришла в себя и ухватилась посильнее, чтобы не разбить яйца внутри. Обидно будет, если деньги уйдут впустую, и обидно, если бабуля расстроится. По неведомой причине Ви было радостно увидеть Узи Дверьченко, особенно после вчерашней вечерней новости, после её уверенных слов и выражения лица. То, как она гордо заявила, что найдёт личность убийцы, правда порадовало слух и подняло настроение старшей. Ей даже перехотелось убивать её, хотя она собиралась, собиралась вчера и до этого тоже. Но Дверьченко слишком интересная и весёлая, чтобы так запросто от неё избавиться. Ви решила, что хочет ещё немного, буквально каплю, понаблюдать за этим шоу, прежде чем окончательно "выключить телевизор".       — Хан! — прорезался резкий, звонкий голос бабушки. Мужчина сперва оглянулся в непонимании, а затем узнал знакомое лицо среди белых просторов. Он натянул притворную улыбку, но его нервозность просачивалась через каждую испуганную черту лица. Дочь тоже подняла голову и пробежалась взглядом, пока не зацепилась за знакомый силуэт. Она, кажется, удивилась даже сильнее, чем сам Хан. У старушки словно внезапно прибавилось сил, она быстро зашагала в их сторону, чем очень сильно удивила даже наблюдающую Ви, и та, словно обрадованный щенок, последовала за ней.       — Хан, как давно я тебя не видела, — с ноткой ностальгии произнесла она. — Надеюсь, ты больше не пьёшь, — уже строже добавила старшая, и голос её звучал как претензия к его непорядочной жизни.       — Хах... Пытаюсь бросить, бабуль, — соврал мужчина ради своего же блага. Он знал: старшая его отчитается, как ребёнка, да ещё и при дочери.       — Здравствуй, Узи, — тихо и монотонно, в отличие от старушки, сказала Ви и слегка улыбнулась встречной ей любимой жертве. Затем она вопросительно наклонила голову, вглядываясь своими кислотно-янтарными глазами, словно требуя ответа, словно раздевая младшую с ног до головы. Казалось, для младшей тень девушки захватила её в свои неясные чертоги, запирая в своей мрачной клетке, из которой Узи была не в силах вырваться, словно шустрой вороной       — Здравствуйте, — еле слышно вырвалось одно слово с её поджатых губ.