Детская кровь

      Хан отвлёк своё мнимое внимание от старой женщины. Его уставшие глаза устремились к совсем другому, иному силуэту, терпеливо стоящему около бабули в ожидании каких-либо действий от этой непредсказуемой женщины, которая уже вовсю рассказывала всё былое, о чём хорошо помнит, и все сплетни, что были услышаны ею из тихой болтовни других старушек на той самой "легендарной беседке!" Беседке, где собирается большинство поседевшего поколения этой деревушки, дабы поиграть в карты — обычно играющие худощавые старики — и, конечно же, обсудить многое и особо интересное. Кажется, именно там рождаются самые непредсказуемые сюжеты, и там начало распространение вируса под названием "враньё". Да, всё верно, во всякой легенде есть тютелька правды, но в нашем случае всё, о чём там предполагается, постепенно превращается в правдоподобную, подстроенную из разных частей правду, но... не истину как таковую. И не сосчитаешь пальцами рук и ног, сколько проклятых раз распускалась по деревне ещё одна "правда, о которой нельзя молчать", и, кажется, бабуля напротив них как раз эту интересную правду рассказывает с особым энтузиазмом. Только история эта не особо впивается в мозг своей неординарностью — ну так... лёгкая закуска перед смачной историей, которая подаётся с щепоткой удивления. Рассказывала она просто-напросто интересные факты о чьей-то жизни, даже не в плохом ключе. Вот только мужчина давно уже потерял ход рассказываемых событий из её тараторящих уст. Его, по правде говоря, волновала лишь одна статная, гордая фигура, сложившая свои сильные на вид руки в ожидающий своего ключа замок. Некрасиво попялившись на Ви, минут так пять, глаза его вдруг загорелись некой блестящей идеей. Брови, до сей поры нервные, дёрнулись вверх, а на лице, прежде мутном, теперь виднелось спокойствие, о котором он мечтает уже несколько мучительных часов. Как только идея показалась ему весьма хорошей, Хан облегчённо выдохнул, но воздух беспощадно исцарапал его горло, из-за чего тот поморщился и начал кашлять в кулак. А идея его состояла в том, что он оставит Узи с её уважаемой знакомой, дабы та не оставалась совсем одна с воспоминаниями о том моменте, с тем образом, который бросил её чистую на грязный пол, вызывая неприятную боль, растёкшуюся по голове. Он знал, что как только они наконец окозались в чертогах дома, Узи закрылась бы у себя в комнате, обрекая себя на одиночное переваривание всего того, что ей пришлось лицезреть. Свой собственный дом окозался бы тюрьмой из которой выхода нет. Поэтому легче было оставить дрогоценную дочь рядом с такой ответственной девушкой как Ви. Легче сместить непоседу к девушке, которая с ней дружит...? Хорошо относиться. Видимо.       "Ведь со мной она никогда не раскроется и чувств своих не доверит. И я согласен с её решением. Я плохой папа." Сквозь громкий кашель тот попытался проговорить слова: — Здравствуйте, эмм... Ви? Предполагаю. Только вот никто не услышал еле проговорённый набор букв. К тому же его своим куда более громким и звонким голосом перебила бабушка.       — Хаааан, — протянула она, словно собиралась просить о малюсенькой услуге. — Может, ты поможешь мне донести пакеты? Видишь ли, Ви будет очень тяжело их нести дальше, мы ненароком закупились аж на месяц вперёд, а сил нам точно не хватает. Мужчина после услышанного сразу опустил лицо вниз и увидел наполненные чем-то жёлтые пакеты в руках девушки.       — А... Да-да, конечно, — в миг он схватил шуршащие маечки и забрал их к себе под опеку.

***

      — Всё нормально? Ты хорошо себя чувствуешь? — Девушка подошла ещё ближе, пересекая своей грудью неясную грань между ними — грань, которую они вроде как без слов согласовали забыть, стереть ластиком, как линию, проведённую по ошибке неопытного художника. И художником этим когда-то была Лиззи — девушка, которая никак не могла допустить сближения их сердец, но против любви не попрёшь. Поэтому через проведённое вместе время в тесной деревне они общими усилиями постарались стереть эту некрасивую линию. Художники своей любви. Но. Как почувствовала розовая эта грань решила снова выстрается между ними, и уже не по вине её самой.       — У тебя синяки под глазами, ты хорошо спала? — нежными вопросами заваливала она дальше, принося слуху собеседницы огромное, блаженное удовольствие. Мягкий, настороженный голос проник под гусиную кожу, вызывая мучительно влюблённые мурашки, что неприятно двигались под ней, а добравшись тараном до самого сердца, оно ёкнуло. Ёкнуло так, что вся грудная клетка сотряслась. Она знала, что чувствует на данный момент, знала, по какой причине стервозный голос Лиззи будоражит непоколебимое сердце куда сильнее, чем обычно. Но она не хотела принимать это неконтролируемое чувство всем своим нутром. По крайней мере сейчас. Точно не сейчас. Потому что...       "Я должна быть сильной." Такая мысль крутилась на постоянной основе в черепной коробке спокойного на вид подростка.       "Я не тряпка и не собираюсь плакаться в объятиях. А тем более снова в отчаянии примкнуть к её губам, от незнания, что делать дальше со своей жизнью после всего, что было. Терпи". — приказала она себе дрожащей мыслью.       — Просто не выспалась, ночью спалось неспокойно, — собравшись с силами, мимоходом сказала Долл и отвернулась от подруги, стоящей обеспокоенно у дверного проёма в комнату молчаливой девушки. И выстроилось между ними взрывоопасное напряжение, которое беспощадно обжигало сердца обоих обречённо влюблённых. Казалось, вот-вот и чьё-то прерывистое дыхание прервётся насовсем, а затем... обморок. В глубине мрачной, готической души, Долл всё-таки не хотелось быть настолько отрешённой и отстранённой, по крайней мере от неё, но того требовала холодная логика и отполированный до блеска план. План, в котором Лиззи совсем не место. Ей место среди румяных небес и бесконечных полей, усыпанных случайно очаровательными цветами, под её ногами, шагающими навстречу лучшей жизни. А не это всё...       "Она не может и не должна находиться в этом аду вместе со мной." Настигла глухая тишина. Столь густой она обрушивалась на девичьи плечи, что по-прежнему стоять с ровной осанкой не выходило. Лиззи предательски согнулась под её натиском. И тогда она подала настороженный голос: — Долл, что с тобой? Но ответа на этот вопрос ожидаемо не последовало. Всё так же не оборачиваясь к Лиззи, Долл сказала свои последние слова:.— Нам нужно быть друг от друга на расстоянии. Как можно дальше и как можно дольше. — Перед тем как наконец соизволить показать своё стальное лицо и хлопнуть дверью перед розовой девушкой.       — Твою мать! Долл! Открой! — стучалась она множество раз и пыталась повернуть ручку, но хлипкая на вид дверь и сердце равнодушной куколки не поддались.

***

      Под ногами шуршит выпавший вчера снег. Он приятно уложил своим слоем тот старый пласт уже грязного и протоптанного белого покрывала. В поле зрения сейчас лишь свои ноги, на них ботинки, шагающие вперёд к родному дому, но вблизи них весело шагает и кто-то другой, чуть ли не вприпрыжку. Словно что-то явно весёлое случилось. Жаль, Дверьченко не могла разделить с ней это веселье. Голову тревожит только одно... Доводит до боли, до пота и страха. До трясущихся ножек и неровного дыхания, прекрасно слышимого слухом старшей. Этот взъерошенный вид беспомощной девушки, молчаливо топающей под ритм своего сердца, очень радовал глаз старшей. Она не могла скрыть свою подлинную, кривоватую, хищную улыбку и настоящее блаженство, ощущаемое абсолютно каждым уголком тела и всеми тонкими органами чувств. И эти ощущения только нарастали. Нет, накалялись до точки невозврата. Чуть что — и Ви стопудово набросилась бы, дай та хоть повод. Вчера она наполнила бокал жажды до краёв так, что аж с кромки некрасиво полилось, обляпав белое окружение. Но ей не терпелось распробовать на вкус это милое недоразумение, отдалённо напоминающее ей ту маленькую ворону.       Исход этой вороны всем ведь давно ясен? Сейчас преобладал над разумом не голодный зверь, а маньячка, желающая лишь убивать и упиваться человеческим страхом в своё удовольствие. Ей хотелось её. По крайней мере её плоти — уж точно.       "Сегодня ты такая... Такая хорошенькая. Хочется аж прикусить за тонкую шею, провести клыками, оставляя след у сердца. А недавно ведь так разглагольствовала, сейчас же ведёшь себя ниже травы, тише воды. Где же та пылкая бунтарка, а?"       "Так совсем неинтересно. Не поломалась же ты так быстро? Я и сил особых не прикладывала, не сжимала до потери пульса, ничего не отрывала и не кусала своими безжалостными челюстями." Шла она за младшей, раздумывая о своих отвратительных поступках, которые успела совершить по отношению к ней. Или, точнее сказать, о том, что она ещё не успела посильнее надавить, а игрушка уже сломалась. С одной стороны — жалко. С другой...       "Я же вроде как именно этого изначально и хотела добиться?" В попытках уйти от бесполезных раздумий Ви подняла голову. Взгляд её метнулся по просторам, словил мрачные фигуры людей. Они куда-то шли, всей стаей в одну сторону, что-то шептали на ухо, переглядывались. Казались настороженными или даже настрадавшимися, удивлёнными и вечно жалкими — так их видела Ви. Их взгляды заострялись то ли на ней, то ли на... Узи.       "Так, так, так. Что тут у нас?" Интерес охватил девушку с ног до головы. Она вернула внимание на Дверьченко. Бунтарка всё так же, сгорбившись, шла по намеченной дороге и ни слова не проронила за всё это время, словно играла в молчанку, и старшей это немного поднадоело, наскучило. Поэтому голос её прервал череду тишины между ними.       — Как думаешь, куда они все так спешат? Младшая приостановилась, будто нужно было сперва всё хорошенько обдумать, переварить и наконец загрузить нужные слова в правильном порядке, а затем выдать их, подобно собственному компьютеру, который после нажатия на кнопку "поиск" грузит экран буквально секунду и выдаёт то, что она искала. Обдумав слова, она разжевала их во рту, проверяя, прежде чем сказать: — Они идут к кладбищу. Хотят поглядеть на труп, — мрачно, почти зловеще произнесла она, только вот в голосе ни капли страха. Наоборот, будто констатировала факт, хотя так и есть, ровно, без колебаний, словно такое происходит каждый божий день.       "Труп? Оу... Того мужика, что ли? Да, не думала, что его так быстро найдут. Впрочем, чего я ожидала? Даже не особо прятала останки тела, конечно нашли." С каким-то лёгким удивлением мысли за миллисекунды пронеслись и врезались о задний конец черепа. Затем зародился вопрос после недолгих обдумываний. Брови вздёрнулись, а рот уже слегка приоткрылся, чтобы задать вопрос, который очень сильно интересовал Ви. Но не успела та и начать двигать челюстью и издать звук, как Узи её прервала.       — Самый ужасный момент моей жизни. Я уже чувствую, как завтра, если хотя бы моя тень окажется в поле зрения этих животных, они сразу начнут обсуждать и смотреть на меня словно дегенераты какие-то. Вот скажи мне, им нечего делать или что?! — раздражённо выкрикнула она своим пискляво-каркающим голосом. Внезапное громкое высказывание, граничившее с жалкой жалобой, бросило старшую в ступор. Прежде тихоня этого дня наконец проявила хоть какие-то эмоции кроме чёртовой зажатости. "Ну наконец-то!" — единственное, что в этот момент радостным эхом разнеслось по черепушке маньячки. "Игрушка ещё не полностью сломана. Я смогу играться дальше", — пронеслось следом. И только после всплеска эмоций пришло осознание того, что младшая только что сказала. Вопрос, который Ви хотела задать изначально, исчез, зато зародился новый. Ответ на который она и сама кое-как знает, но услышать это из уст младшей хотелось куда больше.       — Боюсь задать вопрос: почему тебя должны обсудить и... осудить? — притворно спросила она, а затем ожидающе взглянула в саму суть Дверьченко, словно сквозь слой одежды, кожи и органов, прямо в душу. Из-за этого взгляда младшей стало не по себе. То ли он был слишком требовательным, то ли неистово дурманил разум. Точно что-то из двух.       — Ты... Знаешь, не делай вид, что совсем не проинформирована насчёт этого, — быстро вымолвила она и отвела взгляд подальше от источника дикого смущения.       — Ну знаешь, вопрос тут больше в том, почему снова твой отец попадает под прицел всеобщего осуждения, хотя косвенное доказательство есть только к первой смерти. И ты знаешь, Дверьченко, я совсем не считаю его виновником торжества, — Ви резко остановилась. Узи автоматически последовала тому же примеру, прекращая свой злостный топот, она до боли поджала губы, прежде чем издать звук, сравнимый с грохотом выстрела.       — Да потому что мы снова заварились в этой сраной каше! — взорвалась она, подобно бомбе или выстрелившей пушке. — Мы! Собственный дрожащий от злости палец указал на себя.       — Нашли труп! Слова зловещим эхом разошлись по белой округе, очерняя её своим смыслом. Звук сперва звонко пронёсся настолько далеко, насколько смог, ударился о воздух и там же заглох. Но в ушах обеих девушек он продолжал звучать, отдаваясь эхом в барабанных перепонках. Однако на один и тот же возглас они отреагировали по-разному. В голове одной бушевала дикая, возбуждённая радость от одной лишь мысли о том, что маленькое нечто увидело плоды её вчерашнего труда. В другой — смущение от собственного защитного механизма: вспыльчивости, возникающей совсем не кстати. Например, сейчас. Узи явно не горела желанием за одну секунду показать весь спектр своих переживаний, особенно перед ней. Дверьченко выдохнула. Плечи опустились, будто груз, державший её в плену, наконец исчез, спал, освобождая спину от мучительного существования. Даже через слой чёрной куртки было видно, как всё её тело сперва расслабилось, но затем вновь последовало напряжение, сковавшее движения словно доспехи из пружин, натянутые поверх мышц. Механизм никогда не выходит из строя. И даже если защита спадёт, будь готов к тому, что она вернётся, упадет на тебя с куда большим весом. А Дверьченко и представлять не надо — это часть её повседневности. Бунтарка опустила голову, не осмеливаясь поднять взгляд и увидеть возможную реакцию старшей. Лицезреть, как та, такая статная и уверенная, проявит жалость.       Узи Дверьченко жалость не нужна. От одной лишь мысли, что Ви станет жалеть её, словно бедного ребёнка или дворовую собаку, и вот, руки в карманах сжались в кулаки. Пальцы до боли впились в ладони, а вены выпятились, проступая, танцуя под фарфоровой кожей. Пока младшая избегала всеми способами встречаться с ней взглядом, Ви позволила себе улыбнуться. Всей своей хищной натурой. До самых щёк, оголяя каждый прежде скрытый клык. Они почти блестели наравне со снежинками, сияющими под лучами солнца. Хотя как так? Разве не должны эти острые зубы быть окровавленными? Желтоватыми от давно засохшей крови? Бунтарка ожидала, что Ви попытается сказать хоть что-нибудь, как делают обычные люди, когда видят чужой срыв. Проглотит вставший в горле ком и выдавит хотя бы что-то похожее на поддержку. Что-нибудь вроде: «Ой, Дверьченко, ничего страшного. Всё будет хорошо». «Нет, не будет», — уже ответила она в собственных мыслях. Но вопреки всем негласным правилам поддержки и вопреки сюжетам, которые успела нарисовать её буйная воображениями голова, молчание тягостно затянулось почти на две минуты. Никто не проронил ни звука. Тишина. Нет. Ветер, но чувство будто он только сильнее разгонял это молчание между ними. Первая не знала, что можно было бы сказать после собственного почти крика. Вторая же терпеливо ждала, когда собеседница сама устанет, ну или постыдится от затянувшейся паузы и наконец выдаст очередной интересный набор букв. Скажет что-нибудь ещё. Что-нибудь, способное развлечь Ви. Так и случилось. Младшая промычала что-то невнятное себе под нос и тут же затихла, словно спичка, которую сначала подожгли, а затем мгновенно потушили бросив в снег. Этими словами были: — Я домой. До свидания... Ви, конечно же, всё прекрасно услышала. У вампиров отменный слух. Но она предпочитала оставаться в шкуре обычного, слегка глуховатого человека. Да и услышать ещё раз этот неуверенный голос, ломающийся под собственным напряжением, было куда приятнее. Разве нет?       — Не расслышала тебя, Дверьченко, — произнесла она, слегка наклонив голову набок, будто и правда не поняла сказанного. — Можешь повторить? Взгляд. Не просто опасный. Не просто ядовитый по своей природе. Совсем нет.       «Острый... словно лезвие ножа», — машинально подметила Дверьченко. Её брови резко взметнулись вверх. Поджатые до боли губы слегка разомкнулись, а привычную злость на лице сменила растерянность. Она никогда прежде не видела столь сурового взгляда. Тем более у Ви, у той самой Ви которая числиться одной из самых "клёвых" учителей, которые мало прявляли злость, не то что голосом но и видом. В памяти всплывали совсем другие выражения её лица: игривая хитрость, притворная невинность, наивность — хотя бы иногда. Но никак не этот взгляд. Ровный. Столь беспощадный. Впивающийся в тушу младшей так, словно видел её насквозь, видел так как не видели все остальные. И словно слой за слоем срезающий куски почти серой кожи, плотно облигающий мышечный переплетения. Казалось, ещё немного — и этот холодный прицел действительно вспорет её насквозь. И почему-то следом в голову девушки полезли уже совсем другие ножи — реальные, тяжёлые, металлические. Те самые, что пользуются спросом у маньяков. Их верные друзья во всех страшилках и фильмах ужасов. Те самые, которыми психи разделывают жертв, вспарывают животы, режут и протыкают, оставляя от громкого и живого человека лишь неразборчивые куски красной плоти и неподвижную, мёртвую тишину.       "Вчера тот мужчина умер так же?"       "Какой удар оказался для него последним перед окончательной смертью? И каким по счёту он был?" От этих мыслей ледяной ток пустился в пляс по спине, вызывая дрожь. Ноги подкосились. Её взгляд — настоящее холодное оружие. И этим оружием она не побоялась воспользоваться, проткнув насквозь сердце Узи.       — Я... Я... — Глазки забегали туда-сюда в панике.       "Раз уж открыла рот, то стоило бы закончить предложение?" — промелькнуло в голове младшей, пытаясь повторить то что она до этого сказала, без запинок и всяких позорных заиканий.       "Не смотри на меня так. Ты своим взглядом режешь мне горло".       — Ты? — протянула Ви, заставив Узи усомниться в своей и без того шаткой уверенности.       — Я домой. До свидания, — быстро бросила она и отвернулась, уже собираясь уходить.       "О нет. Нет-нет-нет. Всё должно быть не так". Ви сжала кулаки, раздражённо цокнула, а затем напрягла горло. — Не думала, что тебя так легко сломать, Дверьченко! А как же расследование? Что будешь делать дальше? Слова, особенно колкие, словно кончик ножа, были произнесены на одном дыхании и услышаны. Дверьченко остановилась. Она успела сделать всего один шаг, но тот оказался настолько резким, что в ту же секунду боль волной отозвалась в ноге. Снег под ботинком смялся.       — Кто сказал? Внезапно продолжила бунтарка:       — Кто сказал?! Она повернулась к Ви.       — Кто сказал, что я сдамся? Восторженная улыбка поползла вверх. Зрачки расширились. Дыхание сбилось напрочь, а размеренный ритм сердца заиграл совсем по-особенному — быстро, разгоняя по взбудоражинному телу горячую кровь.       — Что будешь делать дальше?       — Я узнаю, кто виновен. Поставлю всех на место. И в самый разгар эмоций из кармана Узи донёсся раздражающий звук уведомления. Девушка неохотно достала телефон и одним движением пальца разблокировала экран. Сразу высветилось одно из новых сообщений из чата с Ханом. *Узи, иди с Ви в дом, сейчас же, мы скоро подойдём. Они наши гости на эту ночь.

***

      Как только солнце в страхе покинуло видимое небо, настиг просторы деревенские поздний вечер — злостный, мрачный. А за ним следом пришла и мёртвая тишина, что удовлетворённо расползлась по каждому тёмному уголку деревни. Лишь редкостные дуновения ветра хоть как-то разряжали и так напряжённую обстановку. Кажется, все попрятались по домам, как в персональные крепости, за непорочными воротами, словно хлипкие советские двери могли остановить то, что вторглось в эти края. Никто не подозревал, с чем на самом деле они столкнулись. Такого ещё никогда не было. Кривые фонарные столбы только-только загорелись своим давно привычным золотистым оттенком, окрашивая холодный снег в довольно ностальгический тёплый цвет. Улицы стали чуть светлее, дороги и тропинки ныне отчётливо видны, но ситуацию легче не делают. На улице ни единой души, кроме патрулирующих полицейских, одетых в шубные формы. Их силуэт правосудия моментально читался и вызывал доверие. К тому же форма защищала и самих полицейских от сегодняшней мерзлоты. Эта ночь особенно холодна и жестока, предчувствие было у всех, что эта зима окажется куда страшнее прошлой. Мужчины с красными лицами, с естественными потёртостями и усталостью в глазах расхаживали от дома к дому, собирая нужную информацию. Добродушные люди рассказывали всё, что знали, а знали они критически мало, могли лишь пустыми словами разбрасываться направо и налево. Силуэты правосудия, гуляющие под окнами, успокоили людей, но повсеместный страх никуда не делся. Он лишь сильнее устаканился в сердцах жителей от одного лишь понимания, что гуляют они там ведь не просто так. Хан с Любой только вышли из хижины старшей после того, как провозились с продуктами, разложив всё как надо. В руках мужчины два наполненных пакета, внутри лежали одеяла, подушки, домашняя одежда. Они продвигались по главной дороге, встречая серьёзные лица, которые каждый раз рекомендовали побыстрее оказаться в уютных, а главное — безопасных просторах дома. И они, как послушные граждане, ускоряли шаг настолько, насколько смогла бы вдова, пока наконец не оказались перед дверью дома Хана. Последовали непрерывные три стука костяшками. Дверь открылась не сразу. Казалось, за ней кто-то кипишился в панике, а затем, взглянув в глазок и узнав знакомые силуэты, расслабился. Продолговатый свет пролился на двор и на тела, стоящие в ожидании, пока дверь не откроется достаточно, чтобы войти. Открыла, естественно, Узи. Ви стояла позади неё, облокотившись на стенку, и наблюдала, как мужчина заносит эти надутые от вещей внутри пакеты. Те же пакеты, которые они использовали сегодня для переноски продуктов. Поставив их на полку, он одним коротким движением рук снимает правую обувь, а затем левую. Снег на ботинках моментально растекается, оставляя чёткие следы подошв. Как только Люба переступает порог, он закрывает за ней дверь и, как джентльмен, принимается снимать тяжёлую, пропитанную зимней свежестью шубу с плеч женщины.

***

      Хан закрывает кружевные шторки, пододвигает стульчик к себе и садится. Зовёт девушек к столу. Голос его достигает ушей Узи, и видимо всех присутствующих здесь людей.       — Ща! — отвечает дочь и быстро натягивает на себя свою любимую футболку, что больше на несколько размеров и домашние шаровары. На белой футболке небольшие дырки просвечивали клубничную кожу, пятна и потёртости. Взглянув на эти просветы перед замаравшимся зеркалом, она разочарованно выдохнула, смирившись со своим непорядочным видом.       "Мда, не так я хотела выглядеть перед ней... Может, мне всё же что-нибудь другое надеть?" Как только девушка начала размышлять, что же на себя лучше нацепить, голос мужчины разнёсся по дому. Снова зовёт к столу, еда остывает, говорит он, и настойчиво продолжает торопить Узи, ну и Ви, которая ещё не переоделась.       "Да хуй с ним. Сверху спортивку накину". Рука цепляется за ручку и тянет дверь на себя. Дверьченко поднимает взгляд и видит её. Жар берёт верх, и непонятно — от лишнего слоя одежды или от странностей самой девушки, которые она недавно заметила в собственном поведении. Пот начал катиться по спине. Нога, которой она хотела шагнуть вперёд, подкосилась. Выглядело это немного нелепо, словно та косолапый медвежонок, а не грациозная кошка, коей она хотела быть в этой ситуации. В голове бурей кружились мысли, и среди них были совсем не характерные для Узи Дверьченко вещи. Бунтарка, которой хоть бы хны на смущения и всю эту "дрянь", сейчас ведёт себя слегка странно. Как же сильно той хотелось подавить эти странные мысли-образы, но они лишь возвращались с куда большей отдачей. И это пугало.       "Она переоденется. На какую-то долю минуты окажеться совсем не защищённой слоем материалов."       "И в моей комнате..." Разгорячённая, она сглатывает ком смущения и проходит мимо, оторвав свой пристальный взгляд, дабы не спалиться с тем, что неровно дышит...       К ней?       "Боже мой, просто заткнись. Не думай!" — приказывает она себе. К её сожелению это не сработало, и видимо не сработает никогда. Всю короткую дорогу до кухни она не перестаёт каким-то волшебным образом думать об этом. Волна мыслей проходилась по пустой черепушке, насыщая каждый угол своей бредовастью, пока она наконец не отвлеклась на расслабленный вид Хана, который как-то умудрялся пить горячий чай на пару с той бабушкой, которую бунтарка слабо помнит.       — Не стой в дверном проёме, плохая примета, — вдруг слышится голос самой старшей. — Присаживайся, доченька.       "Доченька? Меня так ещё не называли... А может, и называли, но я не помню".       — А, да, — рукой она подбирает свободный стульчик и садится рядом с мужчиной. Ей собираются налить чай, но она отказывается.       — Совсем чай не пьёшь? — грустно подмечает старуха, словно Узи лично оскорбила все существующие сорта чая.       — Пьет только когда дома не оказывается той химий, — Хан посмеивается и подносит кружку к губам, намекая на одержимость Узи напитками в алюминиевых банках.       "Всё, что существует на этой планете, — это набор химии, к твоему сведению", — бормочет Узи себе под нос, хватает конфету с верхушки горы из сладостей и берётся раздражённо срывать фантик. Взрослые непринуждённо продолжают болтать. Их взрослые слова теряются где-то на заднем фоне и звучат как какофония, которую девушка мастерски игнорирует, залипнув в экран телефона. Приходит уведомление с напоминанием. *89 глава       "Сегодня же должна выйти восемьдесят девятая глава той манги", — вспоминает она и сразу заходит в поисковик, дабы посмотреть, вышел ли перевод. И секунды не проходит, как её отвлекают, окликнув по имени.       — Узи, что с телефоном?       "О боже, я совсем забыла, что он об этом не знает".       — Уронила. В школе, — быстро выдаёт она. Мужчина потерянно смотрел на разбитый вдребезги защитный слой и, видимо, нехило повреждённый экран. — Благо работает, — сказал он, когда увидел, что тот вполне себе функционирует. Узи уже облегчённо выдохнула, найдя плюс в том, что наконец он знает об этом и лишний раз нервно прятать телефон в рукавах больше не придётся. Но нет. Не тут-то и было. Глаз цепляется за фигуру, приближающуюся к последнему свободному стульчику. Она как ни в чём не бывало пододвигает его поближе к себе, ухватившись за край, и садится около бабки.       — Сколько он уже так? Нужно было сразу мне сказать, сразу бы починили, — снова упомянул он сломанный гаджет, немного злясь на секрет дочери. Но бунтарка уже не слышала его. Слова не то что залетали в одно ухо и вылетали из другого — они попросту её не достигали.       Мрак... Ви перекидывается словами с Любой. Ей также предлагают налить чай, и она из вежливости не отказывается. Кажется, она даже не смотрит в сторону младшей, словно ничего и не видела.       "Правда не видела?" — надеется младшая.       — Узи, ты меня слышишь? — Хан снова её окликает.       — Да-да. Поняла я, — отвечает она, даже не особо поняв, что Хан от неё требовал. Но тот, всё же, удовлетворённый ответом, дальше продолжает общение. На этот раз внимание его полностью заострилось на обворожительной девушке, только-только пришедшей к ним, словно ангел, спустившийся с небес на землю. "Не всегда такое случается, верно?" — примерно такой логики он неосознанно придерживался. Мужчина спрашивает, как у той дела. Она предельно коротко отвечает: — У меня всё отлично. Дальше следуют вопросы про её дела в школе в качестве учителя, её увлечения. В общем, Хан решил познать все прелести жизни молодых. Сравнить то, что он узнал сегодня, с тем, что было в его молодости. Так и продолжалось минут десять, пока бунтарке это не поднадоело окончательно. Рука снова протянулась к посуде, на которой прежде стояла горсть конфет. Не нащупав там ни одной, младшая заметно расстроилась. Хотя чему расстраиваться? Они всё равно были отвратительны на вкус. Нелюбимые ириски, что назойливо прилипали к зубам. По крайней мере, они занимали подростка какое-то время. Получается, единственное дело, державшее её здесь, её больше не увлекает. Поэтому младшая приняла решение уйти в свою комнату. Там-то точно будет тихо. Никто не достанет её. Верно? Встав с места, она прошагала несколько шагов, покинув просторы небольшой кухни. Отец, конечно, сразу это заметил, но ничего не сказал. Узи вечно так уходила из-за стола, когда приходили гости, но на этот раз она продержалась дольше, отметил он про себя слегка удивлённо. Неужто люди больше не вызывают у неё отвращения? Или же она держалась здесь изо всех сил. Бабуля тоже заметила её уход, но сказать ей было нечего. Она хорошо знала Дверьченко, хоть та и не знала её в ответ. Во многом была проинформирована со слов Хана, который при каждой встрече жаловался на натянутые отношения со своей сложной дочкой. Поэтому пытаться оставить эту бунтарку здесь было бы плохой идеей, так она лишь быстрее устанет и начнёт раздражаться намного легче обычного. Если верить словам неудачного отца, но его слов вполне себе хватало, всё ровно старшая по одному виду человека могла раскусить его словно грецкий орех, и Узи Дверьченко не исключение. Ви же решила действовать иначе. По плану сейчас она подскочит и примкнёт к подростку. Всё равно ей самой нечего делать среди скучных старпёров. Она ведь тоже не особо взрослая, по натуре ещё ребёнок. Девушка сделала последний глоток из кружки, стенки которой запотели. Она встала, извинилась и шустро последовала за скрывшейся из виду вороной. Когда Ви догнала её, внимание младшей снова оказалось приковано к ней. Бунтарка одарила ту коротким оценивающим взглядом: чёрная футболка, серые шорты. Виднеются розовые коленки. Узи тут же отвела взгляд в сторону. Щеки снова вспыхнули, тем же подлым розоватым оттенком.       — Ну так что, Дверьченко? Чего притихла? — решила первой подать голос.       — Странно это всё.       — А что странного-то?       — Ну... Ты же учитель. Ты к своей ученице в гости пришла, так обычно не бывает. И вот... — чуть ли не бормоча она отрезала.       — Хм. Мне казалось, мы не только учитель и ученица.       — Что? — Узи уставилась на Ви. На лице её промелькнуло лёгкое удивление, перемешанное с не пониманием.       — Я думала, мы с тобой ещё и друзья, — старшая ухмыльнулась.       — ...       "Мы друзья?"