Halazia

Деневаль старательно оттирает платком вспотевшее от душного салона лицо и наконец-то может подставиться порывам ветра. Всё так же горячего ветра пустыни, с которым он научился общаться и понимать малейшие колебания температуры. Ветер уже куда прохладнее, а значит скоро будет вечер. А за ним – новая холодная ночь, где Авель будет старательно заворачивать его в одеяло, пытаться греть своим телом и на чём свет стоит поносить идею выехать за пределы Белых Врат. Естественно, про себя. Деневаль всегда строго следит, чтобы младший не сквернословил.  Чего не скажешь о волках. За несколько долгих дней, проведённых бок о бок, Деневаль наслушался таких оборотов, что менее всего уши вянут разве что от Рондо. Который хоть как-то сдерживался, по всей видимости. Вот и теперь, переругиваясь, будто действительно стая диких волков, ворчащих друг на друга, но покусывающих сугубо за густой подшёрсток, бандиты разбивают ночной лагерь.  – Вот бы всегда так хорошо есть перед сном! – деловито проговаривает Фейт по левую сторону, раскидывая что-то на земле.  – Тебе лишь бы есть! – встревает Рондо справа. – Раз такой возвышенный, то отдай ужин мне, а сам с Деневалем помолись! – Ещё чего! – Тише, безбожники! – смело влетает в перебранку Авель позади, вызывая у Деневаля едва заметную улыбку. – Все будем перед едой молиться, ясно вам? Вот кто вписался. Даже если порой озвучивает то, что самому Деневалю не позволяет статус. Авель, вдохнув горячий и полный песка и опасностей, но свободный воздух за пределами Белых Врат, будто ожил и окреп. Всего за несколько дней, в которые истерзанный думами Деневаль благосклонно перестал следить за младшим и вверил того воле случая, тот удивительным образом породнился с собственными врагами. Злится ли на это Деневаль теперь? Ему сложно сказать. За глубоким молчанием он и сам украдкой, несмело, но жадно вдыхает свободу, подаренную насильно.  – Посторонись, Деневаль. Этот голос. Как большой вожак, сразу узнаваемый среди перегавкивающейся стаи. Берёт Деневаля за предплечье, хватает почти грубо, собираясь сдвинуть, но Деневаль вырывает руку обратно быстрее, чем успевает подумать. Он почти привык, что Вортекс где-то там, впереди за рулём, а на остановках держится подальше. Почти привык смириться и игнорировать, но обжигающая неприязнь, злость и обида, вырывают его обратно в реальность.  – Ну что опять? – мрачно ворчит Вортекс ему в спину. – Куда ты пошёл, ты ж убьёшься сейчас. – Без тебя разберусь, – плюёт Деневаль, коротко обернувшись через плечо, чтобы точно быть услышанным. И это первое, что он сказал ненавистному лидеру Чёрных Волков в первом прямом диалоге один на один. Первом с тех пор, как проклятый Вортекс в одно мгновение отнял его дом. Насытившись воздухом свободы, Деневаль и сам стал куда резче. Он шагает по неровной земле, на ходу пытаясь выщупывать носками путь и не терять при том грации и достоинства. Крайне медленно – но зато не будучи должным ничего Вортексу. Убийце робкой веры Деневаля в хоть малое благородство оного.  – Стой, – звучит Вортекс куда более внушающе. На что Деневаль останавливается. Поражаясь самому себе, собственному телу, замершему, как по указке. Вортекс, обладая ни капли не заслуженной мощью, к счастью, не может контролировать чужие тела своей силой. Судя по всему, Деневаль так и не разучился подчиняться. Он беззвучно выдыхает сквозь слегка приоткрытые губы.  Он всё ещё раб. Раны под лопатками ядовито щекочет давнишняя боль. Всё ещё раб, лишь меняющий своих хозяев.  – Ещё немного, и свалился бы в пропасть. Вортекс хмыкает, а затем слышится чирканье кремния. Стоит на безопасном расстоянии где-то сбоку, но всё ещё не может не источать ядовитый дым, всё же долетающий до Деневаля. Раздражающегося под волнами подавляемой злости, которые отступают раз за разом, так и не достигая пика.  – Единожды прошу тебя, Вортекс, – почти цедит Деневаль сквозь зубы, но будто бы само воспитание духовного лидера заставляет его голос звучать хоть и устало, но проникновенно. – Не ломай комедию, изображая моего защитника. Ты уже показал себя во всей красе.  – Вот как. Он не злится. Деневаль едва заметно поджимает губы, вдруг осознавая, как искренне не знает, куда девать собственные руки. Чтобы не найти и не вцепиться в ненавистное горло. Естественно, Вортекс слишком доволен собой с самого отъезда, чтобы цепляться на столь незначительные покусывания. Вот он, Деневаль, полностью зависимый, стерпевший, сделавший так, как это чудовище и хотело. Подспудно желающий в отместку сделать своё пребывание под защитой Чёрных волков крайне невыносимым, но скованный своими же догматами.  Деневаль должен быть выше этого. Не держаться за мирское. Не горевать по нажитому, а лишь поднимать голову к небу и молиться о мире.  – ... недолго тебе меня терпеть, – подаёт голос Вортекс на очередном выдохе крепкого дыма. – Может и пристрелят скоро, кто знает.  Крепко сжатую челюсть сводит от последней фразы. Чудовище понятия не имеет, кто именно кристально точно знал, как именно погибнет главарь Чёрных волков. Тогда, под давлением тяжёлого тела и не менее варварских требований, Деневаль почти терял сознание от чужих ощущений в собственном разуме. Ощущал боль, беспомощность, отчаяние, чувствовал, как кровь сочится вдоль шеи из колотых ран и пропитывает чёрную куртку, а пламя вокруг мечется всё хаотичнее, теряя крепкую связь с единственным полноправным хозяином.  Оттого голос Деневаля пусть и звучит тихо, но полон жгучей ярости, когда он оборачивается в предполагаемую сторону Вортекса. – Ты должен быть благодарен за свою жизнь. Ты должен... Он осекается, прерванный странным звуком откуда-то издалека. Высоким, пронзительным и устрашающим, но в то же время мощным эхом разносящимся по округе, как знамя бесконечной свободы. Воинственный крик, недостижимый и оттого захватывающий, на который Деневаль поворачивается всем телом. – Что это? – спрашивает заворожённый Деневаль чуть тише. – Это? – Вортекс беззлобно хмыкает. – Это ястреб.  Он выдыхает дым вновь и, по всей видимости, щелчком пальца откидывает остатки сигареты в пропасть перед собой, о которой не соврал, после чего задумчиво продолжает: – Красивые птицы, большие, полосатые такие. Только здесь их и видел. Нравится им высота.  – А где мы? – вновь спрашивает Деневаль, позабывший злиться.  – В руинах. Вортекс переводит взгляд на раскинувшийся, насколько хватает взгляда, абсолютно пустынный город-мегаполис. Когда-то давно тот попал под второй радиус взрывной волны, но заодно неудачно оказался на стыке частей литосферы и из-за подземных толчков не менее катастрофически сразу весь просел вниз на добрые полкилометра. Волки редко спускались вниз в этой части руин, находя среди завалов массу человеческих костей. Это были люди, целое море людей, которые пережили взрыв, но так и не смогли выбраться, уходившие под землю и массово осыпаемые камнями.  Он поднимает взгляд выше. Закатное солнце садится достаточно медленно, чтобы осветить прямыми лучами полюбившиеся ястребам верхушки полуосыпавшихся небоскрёбов с кое-где даже уцелевшими бликующими стёклами. Наверное, хорошо, что Деневаль не может увидеть ужасы, творящиеся за обрывом под ногами. Но красоту, царящую выше, пожалуй, стоит попытаться описать, раз так при Вортексе делал Каин. – Большущий когда-то город, названия не знаю. Ушёл под землю, но полюбился хищным птицам из-за плодящихся грызунов и прочей мелочи. Никто тут жить не может, считай яма с осколками. Хоть Деневаль и слушает, не перебивая, но Вортекс сам себя ловит не столько на отсутствии поэтичности, сколько на тяге крайне сухо описывать всё самое неприглядное в открывшейся картине. Со вздохом он поднимает голову повыше и продолжает: – Но есть в этом... что-то. В том, что самые высокие здания продолжают стоять, потихоньку заносимые песком. Как солнце садится, просвечивая уцелевшие этажи и окна. Как расправляющие крылья ястребы становятся чёрными тенями на краснеющем небе. Есть в этом что-то... неземное. Как будто смотришь на картинку в книжке или на кадр из старого кино. Смотришь и думаешь: как природа смогла выдумать из чего-то настолько изломанного нечто настолько парадоксально красивое?  Вновь поднявшийся вдалеке звонкий крик резко обрывается: видимо, птица нашла на земле далеко под собой какое-то шевеление и отвесно устремилась вниз за добычей.  – Да уж, Вортекс... – слегка приподнимает уголки губ Деневаль. – Да ты поэт. Юнхо усмехается в ответ. И отдаёт себе полный отчёт в том, что добрую половину речи смотрел не на мёртвый город, а на стоящего рядом белоснежного и привычно сияющего в солнечном свете Деневаля. Не испорченного ни сложной дорогой, ни бременем увечий, оставивших распахнутые светло-серые глаза в обрамлении белых ресниц неспособными увидеть красоту вокруг.  «Всё меркнет вокруг тебя, а ты даже не знаешь». Прикусив кончик языка, Юнхо досадует. На собственную привычку откровенно пялиться на юного жреца-культиста с тех самых пор, как впервые увидел в Белых Вратах. С тех пор, как впервые на очередной из вечерних молитв, которую заезжие Волки иногда наблюдали издалека, на помосте белый капюшон снял не видавший виды старец, а юноша с белоснежными волосами и сильным голосом, исполненным музыки и глубокой веры.  И с самым скверным на свете характером. Что бы ни делал Юнхо, но никак не мог его впечатлить. Что бы ни делал, но становилось только хуже. Будто перед святым Деневалем можно было только расшаркиваться и раболепничать. Но и на тех своих поклонников не падало внимание их высокого наставника. Деневаль оказался невыносимым в своей святости, непорочности и упрямом следовании абсолютно нерабочим и жертвенным идеалам.  Оказался невыносимым в своей тотальной недосягаемости.  На которого озверевшему волчьему вожаку остаётся только из раза в раз кидаться, отплёвываясь от шипов и не отдавая себе отчёт, зачем вообще это делает.  – Не хватай меня так резко впредь, мне... не нравится, – вдруг подаёт голос Деневаль, залитый розово-оранжевым закатным светом. – И спину не трогай. Никогда.  Собирающийся закатить глаза Вортекс вместо того смотрит на тонкие кисти Деневаля, нестройно сцепившиеся на уровне живота. Будто тот вот-вот свернёт плечи и сгорбится в защитной позе, но будто одновременно Деневаль проглотил штырь, не колеблющий гордую осанку. Из-под его одеяний действительно видны бинты, оплетающие весь торс, но какие раны можно лечить настолько долго?  – Больше не буду, – отвечает Юнхо неожиданно смиренным тоном. Вновь попав под странно благосклонную ауру неземного Деневаля, он не хочет ни коим образом разрушить волшебство момента, исчезающего с каждым лучом разгоревшегося и начинающего затухать заката. 

* * *

Вортекс перекладывает с места на место ленты угрожающе остроконечных боевых патронов, разложенных на самодельном прилавке, который бандит с каким-то чудом уцелевшим лишь передним рядом зубов соорудил на тряпице, расстеленной на капоте его машины.  – Как тебя зовут? – спрашивает Юнхо, прищуриваясь от бликующего на металле солнца. – Саблезубый, – кряхтит бандит под неприличный громкий смешок Фейта. Саблезубый и сам не в обиде, дыряво ухмыляясь и поправляя ремень, оттянутый гнётом отрощенного живота, что редко встретишь в этих краях.  – Понемногу собираю всякое то тут, то там, а потом в Кальвадос двигаю, – охотно продолжает тот, предсказывая дальнейшие вопросы. – Бофэн меня жалует, всегда пускает. – Бофэн? Трусливый хорёк уже в большие шишки выбился?  Юнхо искренне приподнимает брови, но в быстрой сменяемости стихийной власти Кальвадоса нет ничего удивительного – налётчики там мрут, преимущественно, если не от пуль военных, то от рук самих налётчиков, но в любом случае не живут долго.  – Так и есть, – кряхтит Саблезубый, вместе с широкой улыбкой прищуриваясь не столь угрожающе, сколько с ленивым предупреждением. – Комендант Кальвадоса нынче пройдоха Бофэн. Порядки свои наводит, теперь там и торговать – одно удовольствие.  Отработанно он косит взгляд на Фейта, показательно не заинтересованного в разговоре, но зато сосредоточенно вертящего в руках и рассматривающего складной боевой нож с большим риском незаметно прикарманить. А затем снова переводит глаза на Вортекса и вальяжно протягивает: – Оч-чень он расстроится, если Чёрные волки обдерут меня, как липку, или сожгут в пустыне.  Невпечатлённо Юнхо хмыкает, собираясь успокоить честнейшего из торговцев, и в то же время едва ли не выругивается на Фейта, чьи игры с ножом привели к тому, что лезвие полноценно отвалилось от рукояти и теперь лежит между разложенных на продажу пистолетов. Вортекс выдерживает паузу. Порой он своим волкам, как мамка, но он явно из тех мамок, что ругают дома, а в сути своей до конца защищают детей от всего и всех на свете.  – Хреновый нож у тебя, Саблезубый, – бросает Юнхо.  – О, ни в коем случае! – расплывается бандит в ещё более самодовольной улыбке, и поворачивается к Фейту всем грузным телом. – Это редкий экземпляр, новая военная технология! Ты ещё раз на кнопочку на рукояти нажми, ковбой.  Озадаченный Фейт проделывает, как сказанно, и блестящее на солнце лезвие поначалу дёргается слегка вперёд, а затем на огромной скорости взмывает в воздух, дико вращаясь, как шурикен, и с чётким щелчком возвращается на место, заставляя Фейта слегка отшатнуться из-за неожиданной отдачи в руку. – Красиво? – продолжает нахваливать свой товар Саблезубый. – Замечательная вещица, маленькая и удобная, чтоб рёбра пробивать и до сердца дотягиваться! Аккумулятор долгий, не разряжается, а уж сколько интересных применений можно найти... В голове сразу же всплывают варианты оставить лезвие в одном противнике, переместиться за другого и заставить нож прошить того насквозь со спины. Юнхо хмурится всё больше. Где-то он это уже видел. Гадать долго не приходится: свист от смертоносных ядовитых иголок стоит у него в ушах слишком явно. «Может, наш парень в шляпе никакой не телекинетик?» В который раз Вортекс практически вслух сожалеет, что никак не отучится привычно транслировать мысли сразу на всех Волков. Энигмы нет, а он лишь заново забылся в привычной атмосфере торгов с бандитами посреди пустыни. Теперь-то всё иначе. Энигма погиб – по вине если не телекинеза, то какого-то подобного оружия.  Да и может ли человек с подобными способностями стоять в главах Департамента? Было бы весьма лицемерно и весьма в их духе. Юнхо взвешивает ленту патронов в руке и непроизвольно сжимает крепче. Но, возможно, их враг просто владеет хитрым оружием. Способность вырубать способности и вызывать перегрузки... может ли кто-то владеть подобным? Или это очередная разработка военных Витрувии, о которой пока не известно изгнанным дикарям за стеной?  Хоть убей, Юнхо не может вспомнить лицо того парня, которого они тогда остановили, на свою голову, и который положил начало конца их благостной жизни в качестве непобедимой банды. На складе-лаборатории ужасов он тоже ничего не видел сквозь огонь. Разные люди с одинаковым оружием и в одинаковых шляпах?  Вспоминается очевидная реакция Деневаля на вопросы об этом.  Он явно очередная из жертв Департамента. Он явно когда-то давно был зрячим.  И он явно знает одного-единственного человека в шляпе, которого боится до священного ужаса, как может бояться тот, кто не был отсеян сразу в утиль, что когда-то произошло со всеми Чёрными волками.  – Ладно, – подаёт голос Вортекс, продолжая рассматривать связку патронов в руке и ощущая, как пустынное солнце начинает припекать голову. – Сколько за патроны хочешь?  – Двести тон, – невозмутимо озвучивает торговец. – Сколько?! Подобная мысль успела пронестись и в голове Юнхо, но озвучена самым внезапным из людей – боязливо тёршимся чуть позади Авелем, увязавшимся за ним с Фейтом без особо вменяемых причин.  – Грабёж! Где такие цены взял, пузатый? – продолжает неожиданно громко возмущаться Авель, выходя вперёд Вортекса и заставляя уже Фейта за спиной Саблезубого в недоумении приподнять брови.  – Какие голосистые у тебя волчата, Вортекс, – с неподдельным сарказмом ухмыляется бандит, вновь демонстрируя неприглядные дыры во рту, но Юнхо лишь ухмыляется в ответ. – Да, – самодовольно тянет он и складывает руки на груди, так и не выпустив желанный товар. – Сам воспитывал. И сам же смотрит на тёмный затылок Авеля и на спину в чёрной куртке, которую перед вылазкой на разведку отдал напросившемуся перебежчику от недовольного Деневаля под молчаливое, но такое же явное неодобрение остальной части Чёрных волков. Куртка, как фирменный знак, принадлежала Энигме, и раз уж каким-то образом не перепачкалась в крови, то и не легла в землю вместе с ним. Наверное, Вортекс осквернил в их глазах светлую память. Наверное, и в собственных осквернил, пусть и ради маскировки, но передав памятную вещь выходцу из недружественного лагеря. Но и Юнхо за эти дни, получив малейший контроль над ситуацией, всё меньше видит в Деневале недоброжелателя. Скорее, очаровательную, но абсолютно бесполезную бестолочь.  А вот Саблезубый явно не знает всех Чёрных волков в лицо. И если знает только оставшееся количество, то тем и лучше – не заподозрит присутствие кого-то чужого среди них.  – Скидывай цену! – продолжает пусть и слегка чрезмерно, но уморительно настаивать Авель, раздвигая худые плечи, будто хочет казаться больше. – Сотню и не больше это стоит!  По общим внешним признакам он легко сойдёт за Рондо, но явно не чрезмерно боевым характером при малых габаритах, отчего уже невидимый взгляду торговца Фейт начинает давить гримасу безмолвно рвущегося смеха.  – Вот как? – забавляется торговец. – Двести! – Сто пятьдесят! – Двес-ти. – Сто пятьдесят и... – Авель взмахивает рукой в сторону Фейта, – вот этот ножик! Сцена становится всё более уморительной, потому что всё в той же пантомиме лицо Фейта за секунду вытягивается. Он бросает на главаря короткий взгляд, где уже успевает блеснуть радость даже от секундного представления, что новая игрушка теперь – его. Он по-прежнему дурацкий ребёнок, куда медленнее преодолевающий отметки взросления, будто хочет спорить и бунтовать против жестокой реальности своего существования. А Юнхо, который почти вдвое его старше, нынче далеко не старший брат, а всё та же строгая мамка.  – Сто пятьдесят даю, всё верно, – скривившись в ухмылке, заговаривает Юнхо и перекидывает патронную ленту через плечо вздрогнувшего и обернувшегося Авеля, чтобы сразу полезть во внутренний карман куртки за скромными накоплениями валюты, ходящей по Витрувия-сити и закономерно по всему пустынному региону. – За патроны и за нож. И чтоб без фокусов мне тут.  Нож исчезает в кармане куртки Фейта моментально, а самого его относит от машины на пару шагов, будто на всякий случай. Редко его увидишь таким неприкрыто счастливым. Юнхо усмехается шире, разворачивая ценные тоны, лишённые портретов вождей, но прибитые гербом главного города-государства – лавровым венком и скрещенными мечами.  – Вортекс! – Улыбка слетает с возмущённого торговца в ту же секунду, сменяясь злостью. – Один этот нож стоит больше!  – Машину твою не сожгли? Не сожгли, – буднично продолжает Юнхо, не глядя на него. – Товар твой не разграбили, тебя в пустыне не прикопали? Нет. Вот и не ной.  – С-сука... – сатанеет от злости его очевидно беспомощный оппонент в споре, боязливо оглядываясь на святейшее лицо Фейта, но вновь вперивает взгляд в главаря Чёрных волков. – Да это грабёж. В Кальвадосе узнают, и тогда... – Мне плевать на ваш Кальвадос, – передавливает его Вортекс, делая голос громче и раздражаясь с каждой секундой всё больше. – Я в вашей мышиной возне никогда не участвовал, а твой любимый Бофэн тебе сам расскажет, если не знаешь, на что я способен. Потому будь добр, Саблезубый... Со стуком ладони по бамперу Вортекс вжимает купюры и наконец-то пристально смотрит на крайне взбешённого бандита, не столько угрожая, сколько стараясь достаточно доходчиво донести вес собственных слов и заканчивая фразу: – ... сделай Чёрным волкам хорошую скидку, раз уж вся армия Витрувии нынче бегает за нами и не трогает ваш гордый альянс. 

* * *

Долгий уставший выдох. Деневаль, хоть и привычный к пустынному климату, находит себя абсолютно разбитым к середине дня. Возможно, виной тому бесконечное напряжение, не покидающее его с тех пор, как дом остался далеко позади, а может и ужасающие условия, в которых живут Чёрные волки всю свою жизнь. На последней остановке у руин они задержались надолго. Вортекс мотивировал это тем, что здесь их никто искать точно не станет, а если и найдутся смельчаки, то всегда можно спуститься вниз и затеряться в каменных руинах былого величия.  Деневаль даже рад, что не может увидеть ушедший под землю мегаполис. Иногда на пути он находит странные на ощупь вещи, напоминающие столбы, иногда его ноги ступают на покорёженные тротуарные плиты, заросшие травой и кустарником. Где-то здесь пустыня кончается. Когда-то и пустыни не было. А ещё когда-то Деневаль мог видеть красоту природы своими глазами. Он бережно касается пальцами жёстких и явно готовых к суровым пустынным нападкам листьев. Он помнит лес – очень смутно, из самого глубокого детства, где отцовское лицо стёрлось из памяти, но памятны его руки, подсаживающие сына на высокое дерево.  Счастливое воспоминание уже давно не откликается болью. Душа Деневаля слишком выжжена ею, потому один из немногих осколков его человечности хранится в ней, как в музее. Лето. Зелёный лес. Его собственный детский беззаботный смех.  Ему нравятся недосягаемые хищные птицы, о которых рассказал Вортекс. Нравится сидеть на краю пропасти, слушать их боевой клич, мечтать стать чем-то подобным – без тревог и с одной заботой, как бы высмотреть зорким глазом хлеб насущный на сегодняшний день. Нравится греться в лучах заката и не думать о том, что творится в Белых Вратах. Здесь, вдали от проблем и ответственности, Деневаль страдает только от одного: пробирающие до костей холодом ночи понемногу сводят его с ума, лишая сна и заставляя засыпать днём. Вот и теперь Деневаль удивительно терпеливо дожидается часть их компании с вылазки, чтобы бесстенчиво прилечь уже под жёстким присмотром Авеля. Его оставили на самого неконфликтного из волков. Рондо ведёт себя преимущественно тихо и вечно занимает руки какой-то монотонной работой вроде собирания хвороста, протирания машины от пыли или ковыряния в проводах аккумулятора. Такие трудолюбивые золотые руки пригодились бы Белым Вратам, да жаль ребёнок и его целительский дар начисто жертвенно преданы тем, кто так и рвётся на смерть.  Деневаль не может судить. Он и сам предан. Скован обязанностями перед людьми, которые когда-то спасли его от верной смерти и приютили в священном месте.  – ... Деневаль! Он оборачивается на оклик, сделанный почему-то едва различимым шёпотом, и весь напрягается – молниеносно, предчувствуя некую сильную опасность, перед которой окажется тотально беспомощным. Но это Рондо, его слегка писклявый голос достаточно своеобразен и узнаваем, а прохладная рука ложится на запястье Деневаля, вторая ложится на локоть. Рондо утягивает его куда-то в сторону. – Присядь, – шепчет Рондо ему в ухо под стук приклада о твёрдую землю. Вооружённый. – Что случилось? – так же до безумия тихо шепчет Деневаль, опускаясь на плохо гнущихся ногах. А ведь он и правда беспомощен, способный глядеть лишь в бесконечную пустоту. И защищает его только этот едва оформившийся волчонок. Но от кого? – Там трое, в посадке крутятся. Кажется, машину нашу срисовали. – Трое? Так, может, наши? Перепуганный Деневаль лишь секунду спустя осознаёт, что сморозил. И это даже не употребление слова "наши" по отношению к Вортексу и его банде.  – Прикалываешься?! Нет! – бесится Рондо всё тем же шёпотом. – Сиди тихо и на вот, возьми!  На колени Деневаля ложится нечто тяжёлое, и вскоре он, машинально ощупав, едва ли не отдёргивает руки, когда осознаёт, что волчонок почти впихал ему оружие.  – Погоди... – Деневаль беспорядочно трогает землю с посушенной травой, гладкий бок автомобильной дверцы, пытается хоть где-нибудь в воздухе схватить куда-то подевавшегося Рондо. – Стой, к-куда ты... – Тш! – коротко отсекает Рондо откуда-то сверху, и его шаркающие шаги стремительно удаляются, вызывая лишь большую тревогу. Деневаль в полном молчании нервно облизывает пересохшие губы и активно вслушивается в окружение, продолжая всё так же нелепо придерживать громоздкое оружие в руке. Вдруг Волки решили над ним идиотски подшутить? Но Авель точно не позволил бы, потому точно не вернулся, ну а Рондо производит впечатление самого серьёзного из этой банды.  Вдалеке раздаётся залихватский свист, нечто неразборчивое на выкрике, но точно кончающееся на ".., сука!", а затем резкий выстрел. Который заставляет Деневаля машинально вжаться боком в нагретый за день металл и практически затаить дыхание, чтобы расслышать происходящее. Он закрывает глаза, стараясь успокоиться. Беготня где-то неподалёку, в полном молчании, будто дикие звери на охоте. И Деневаль среди них – самое бесполезное звено. Он ругает себя за самый идиотский из планов. На что он рассчитывал, покидая безопасные изученные стены?  Как много бы добился, ворвись дикие звери туда? Они уже врывались. И теперь сердце его дома водночасье стало руинами. Впереди доносятся медленные тяжёлые шаги и короткий скрип затвора. Деневаль глотает воздух и распахивает глаза обратно, крепче берясь за автомат. Он был беспомощным тогда, окружённый огнём в собственном доме. Униженным и растоптанным. Больше такого не случится – Деневаль вцепляется в винтовку, понятия не имея, как правильно держать такое оружие. Но старается направить на источник звука. Надеется, что смотрит в лицо незримому врагу, а не куда-нибудь мимо, выдавая свою бесполезную суть. – Кем бы ты ни был... – сквозь заходящийся стук сердца выдавливает воздух из лёгких Деневаль и сжимает зубы. – Прочь!  Он не знает, как стрелять. Не знает, в кого целится. Но вдруг слышит бархатный голос над самым ухом.  – Стреляй. Юнхо замирает чуть позади, склонив голову к Деневалю, но не сводя прямого взгляда с вооружённого озадаченного мужчины. Конечно, святоша не выстрелит. Но Юнхо в искреннем восторге от подобной смелости. – Ладно... – лениво продолжает он, обращаясь к одному из головорезов. – Сваливай отсюда, пока разрешаю.  – Ага, конечно. Деньги давай сюда, оружие, всё давай! – огрызается мужчина, переводя обрез то на одного, то на другого.  Очередная свора диких собак. Юнхо мог бы выступать и дальше. Признаться, ему нравится издеваться над этими идиотами, но теперь что-то принципиально изменилось: ему действительно не хочется отбивать шальную дробь даже в рамках собственного фееричного шоу. Не когда перед ним живым щитом стоит окаменевший от паники Деневаль, который явно будет ныть, явно будет ненавидеть его ещё больше, особенно если что-то пойдёт не так, ну а если Вортекс и вовсе облажается, потеряв его... Памятуя дурацкие уроки, Юнхо аккуратно кладёт грубую ладонь на напряжённое предплечье Деневаля. Скользит вниз, к запястью, надеясь, что тот поймёт его намерения и не станет брыкаться. – Эй! – прикрикивает их противник. – Без лишних движений, быстро! Но Юнхо не слушает, а резко отдёргивает Деневаля в сторону за собой. На достаточное расстояние, чтобы огонь описал вокруг них чёткий круг по земле и вырос ревущей стеной на два метра, продолжая гореть, обдавая палящим жаром и отгораживая от всего мира. Деневаль не пытается вырваться – к удивлению Юнхо, тот наоборот угловато мечется подальше от стихии и вжимается в него, трясясь от крупной дрожи. Эта стихия убивает в Деневале всю смелость на корню. От чудовищности этой силы будто разом загораются болью все его шрамы, и он бьётся в абсолютно молчаливой истерике, пытаясь убраться подальше, но натыкаясь на одно и то же препятствие. На проклятого Вортекса, повторяющего одну и ту же фразу. – Тише, – вновь говорит Юнхо, наблюдая, как расплавляются на траве у кромки сияющего пламени попытки снаружи стрелять по огню столь запредельной температуры. – Можешь ты мне поверить, что огонь тебя не тронет?  В такие моменты он привык говорить максимально твёрдо, крепко держа выронившего оружие Деневаля за запястья согнутых рук. Его команда тоже не сразу привыкала к тому, что пламя, которое должно было сжечь их живьём, стало их другом.  – Нет... Убери его! Убери! – Деневаль истерически всхлипывает, продолжая панически жмуриться и вжимая голову в плечи.  Юнхо коротко выругивается, хочет встряхнуть, как следует, но вместо того пробуждает в себе невиданное терпение. На уровне внешней угрозы ли, или потому что основные силы уходят на поддержание равномерного потока немотивированно энергозатратного щита, который он использует крайне редко и не так долго... Ему некогда раздумывать. Ему надо убрать от Деневаля каждую из угроз.  – Будь здесь и не двигайся, – старается как можно чётче проговорить Юнхо, склоняясь над едва стоящим на ногах Деневалем.  – Не бросай меня... – сквозь сухой горячий воздух шепчет Деневаль и поднимает голову. А ведь он даже не знает, как выглядит его ненавистный Вортекс. Какие у него волосы, какие глаза. Сильно ли он хмурит брови, когда рявкает свои приказы, будто бешеный пёс, или же делает это с безразличным лицом. Деневаль только недавно осознал, насколько Вортекс высокий, что роднит того с не менее мощным извечным противником Каином. Осознал не при самых лучших обстоятельствах, а теперь и вовсе упирается кулаками в его грудь и пытается вцепиться в одежду, чтобы как-то задержать.  Деневаль крайне сильно боится стихию, ставшую для этого чудовища покорной игрушкой. – Огонь тебя не тронет, – повторяет Юнхо. Повторяет, приблизившись в ответ и невольно пытаясь смотреть в пустые глаза, которые пусть и не видят, но распахнуты в откровенном ужасе от происходящего.  – Это будет быстро, – говорит Вортекс уже в полной злой уверенности. Он поднимает винтовку с земли и шагает сквозь огонь, только теперь задумываясь, как буйная стихия, живя всю жизнь около него и в нём самом, стала простой и объяснимой. Пламя крайне трудно подчинить своей воле, но только сильной воле оно и подчиняется. Он мало помнит со времён, когда сам попал в Департамент. Это был совсем недолгий опыт, и лишь позже путём недолгого общения с другими редкими и чудом выжившими пирокинетиками и сбором слухов Вортекс понял, что почти сразу списывали не только его, но и едва ли не каждого, кого коснулось управление огнём. Слишком нестабильные. Как и он сам, когда был ещё слишком мелким, но сумевшим поджечь разом всю лабораторию, где его заперли. Скольких ещё отправили живьём прямиком в печь? Был ли среди них так много утаивающий Деневаль, столь сильно боящийся пламени, что готов умолять своего врага?  Юнхо стремительно выходит из огня, почти сразу встречаясь взглядом с не менее пылающим от гнева Авелем, который будто всё это время метался по ту сторону пламенной стены. Некогда объяснять ему, что с ненаглядным Деневалем всё будет в порядке, и вместо того Вортекс резким движением склоняет его голову к земле, слыша короткие перебранки выстрелами. – Сука, пора с этим заканчивать... – скрипит Юнхо сквозь зубы и одним прыжком взбирается на капот внедорожника. Его противник пули экономит – вместо того мимо пролетают камни и мелкий щебень. Вот этот точно телекинетик. Юнхо подбирается ближе к лобовому стеклу, высматривая остальных волков, но тех не видно – только слышно по выстрелам где-то неподалёку.  – Эй, ты! – выкрикивает Юнхо, всё ещё скрытый кузовом машины. – Сваливай отсюда, не видишь, что я пирокинетик?! – Да мне насрать! – хохочет в ответ налётчик, беспощадно избивая машину летающими во все стороны камнями.  – Сука, я Вортекс! – рявкает Юнхо, раздражаясь всё больше. Почему-то думая, что отвратительной идеей было тащить с собой беспомощный балласт, но продолжая думать именно о них.  – Ага, рассказывай! – продолжает издеваться противник.  Юнхо мог бы перекинуть пламя прямиком на него, но продолжает держать цельный щит сверхвысоких температур вокруг Деневаля, тратя все силы именно туда. Чуть ли не впервые в жизни он наткнулся на это странное препятствие и теперь в лёгком недоумении бьётся о тупиковую стену, с каждой секундой всё больше теряя терпение. – Вылезай, пуська, не прячься! – продолжает громогласно веселиться телекинетик. – Будь ты Вортекс, я бы уже сдох! «Действительно», – проносится в голове Юнхо, и он вскакивает. Достаточно быстро, чтоб почти сразу же взлететь на крышу. Достаточно неожиданно, чтоб сразу открыть огонь по не успевшему переключиться бандиту. Лишь несколько пуль тот успевает остановить, но Вортекс под удовлетворительное лязганье затвора всаживает в него всю обойму, заставляя упасть замертво без единого стона.  Продолжая от души ругаться, Юнхо с остервенением, но выученным мастерством вставляет заново едва приобретённые патроны. Когда он в последний раз-то оружие брал, уступая желанию демонстрировать всю мощь своего пирокинезиса? – Волки, ко мне! – орёт Вортекс приказным тоном. И ровно через две секунды оба, телепортировавшись, появляются возле машины, пригибаясь, но пристально глядя на вожака. Выучились, и давно, что не раз спасало их всех. Из-за деревьев вслед за ними появляются ещё едва различимые тени, но Юнхо не мешкает, подкидывая винтовку так, чтобы смотреть точно в прицел.  Не проходит и минуты. Пожалуй, Вортекс действительно не обременён ни днём мирной жизни за весь свой сознательный возраст, успевая выцепить взглядом, предугадать, выстрелить. Из сильного раздражения в нём вспыхивает ярость, и оставшиеся полдюжины отчаянных выкашиваются моментально – лишь бедолаги, сообразившие, что плохо дело, сваливают где-то вдалеке. Пустынные бандиты – крайне трусливый народ, если чуют кого-то, сильнее себя. Юнхо яростно выдыхает, глядя на побелевшие костяшки собственных пальцев, вцепившихся в оружие.  А пламя за его спиной стихает, оставляя сидящего на земле Деневаля, продолжающего держаться за голову и слегка покачиваться из стороны в сторону. Он даже не сразу слышит голос стартанувшего к нему Авеля, чьи руки мягко касаются разрешённых мест и пытаются растормошить. – Деневаль! – продолжает повторять Авель, самим именем понемногу возвращая в реальность. Юнхо оборачивается, тяжело переставляя ноги по железной крыше, и смотрит свысока на тех, кого сам же едва ли не выкрал. Сохраняет молчание, мозгами абсолютно понимает, что не виноват ни Деневаль, ни кто-либо ещё, что в этих краях взялись неожиданные, а на деле вполне ожидаемые, налётчики.  Понимает, но взгляд его полон горячей злости и досады. Эту обузу он сам себе выбрал. Авель аккуратно касается белоснежных волос Деневаля, продолжая что-то говорить вполголоса. – ... ну, это Кальвадос, – подаёт голос Фейт, успевший добраться до завалившегося на спину телекинетика и брезгливо склониться. – Змея у придурка на шее набита, Бофэновский. Юнхо мрачно хмыкает. Только вспоминали. Он нервно дёргает уголком рта, понимая раньше, чем догонит раздражающее благоразумие, что не хочет сидеть, как крыса, и выжидать новых гостей.  – Ты как, Деневаль?  Даже собственный голос звучит неестественно металлическим, когда на его глазах Деневаль, не без помощи Авеля, кое-как встаёт на ноги. Сам главный помощник бросает на Вортекса злобный взгляд, но молчит, что не может не радовать. Однако Деневаль даже не выплёвывает какие-нибудь очередные оскорбления, едва удерживая равновесие и опустив голову.  И оттого на смену досаде приходит нечто новое. Авель торопится увести Деневаля подальше от места с идеально выгоревшей чёрной окружностью, а Юнхо, ловя расслабление мышц после сильного напряжения, кое-как садится на крыше и откладывает оружие в сторону. Нечто новое, на этот раз явившее себя более осознанно. Юнхо тяжело вздыхает, понимая, что спасибо ему не скажут. Что он всегда будет злом во плоти, даже защищая эту безмозглую немощь. Но защищать продолжит – идя на поводу у этого чувства, которое тушит злость и заставляет чувствовать чужую боль. 

* * *

Удивительно, что именно в очередной ночной патруль имени Рондо не спится именно Юнхо, конкретно завидующему способности Фейта вырубаться в любой позе. Вторая отличительная его способность – это даже во сне крепко держаться за предводителя, на подкорке прекрасно зная, что только так не замёрзнет. Юнхо в принципе не помнит, когда чувствовал холод. Пламя в нём горит так же стабильно, как и огонёк, хитро обложенный кусками древней тротуарной плитки на манер печки, у которого греется Рондо и заодно пытается греть воду для чая, добытого из тех же Белых Врат. Юнхо надеется, что хоть эта самодельная плита не треснет, но та и не должна. Они тренировались весь вечер, пытаясь отрегулировать температуру. Под слабое бульканье воды в железной кружке и безмятежное сопение Фейта Юнхо смотрит в ночное небо и раздумывает о том, что подобные тренировки даются куда сложнее. Он в целом привык бить прицельно, но сильно. Столь малые дозы заставляют мозг чётче калибровать свои силы. В ночь, когда сгорел храм Белых Врат, Юнхо был единым со своим пламенем настолько, что был им: пробегал по крышам, охватывал стены, прекрасно зная, где какие комнаты расположены. Он был... масштабным. Как и всегда. Но между необходимостью взорвать чёртов вертолёт и прикурить сигарету есть столько промежуточных граней.  Примерно как в их отношениях с Деневалем, который вновь ворочается неподалёку. Сегодня Юнхо с боями настоял, что спать они все должны рядом "ради безопасности". Он же лёг позже, чем Авель с Деневалем, чтоб не слушать очередные шипения в свою сторону. Признаться, Юнхо даже ругаться надоело – он просто мысленно отмахивается. Всегда будет плохим, так хоть для себя что-то выиграет, попросту начиная командовать и давить всех подряд.  Деневаль даже вертится во сне крайне странно, переворачиваясь с боку на бок через живот, как забавная белая гусеница. Вот и сейчас он, лохматый и отнюдь не возвышенный, поворачивается к Вортексу лицом. Вроде бы спит, скукоженный и несчастный, но до Юнхо доносится очередной прерывистый вздох. Деневаль дрожит от холода особенно сильно, и не помогает ни плотная подстилка, ни одеяло.  ... уже минут пять Юнхо рассматривает эти удивительно длинные и удивительно белые ресницы. Нехорошо так пялиться, особенно на спящего, но редко когда Деневаль бывает настолько спокойным. Вортекс поворачивается со спины на бок – это не мешает цепкой руке Фейта прямиком из глубокого сна обвить его со спины и вдавиться позади. Юнхо усмехается, наверное, самому неистово живучему из его волчат, но вновь сосредотачивает внимание на Деневале.  С которым не знает теперь, что делать. Помимо его личного эгоистичного желания оттащить непонятно почему так важного ему культиста от эпицентра конкретных проблем, существует масса внешних вопросов. Сколько им ещё здесь быть? Как часто отбиваться от тех, кто придут на смену брошенным с обрыва? И самое главное – что дальше? При лучших раскладах волки вернут нетронутым Белым Вратам их главу, и тот вернётся к привычной жизни. Что делать Чёрным волкам, так и остающимся в глобальном розыске и так и не нашедшим никаких зацепок за дела Департамента в пустыне?  Юнхо поджимает губы, так и не чувствуя холод, но морщась от дискомфорта от одного взгляда на трясущегося Деневаля. Кто такой Пак Сонхва? Что известно Деневалю о человеке в шляпе? Начать ли Вортексу пытать его в поисках ответов, или же это сделает суровая природа за стенами его рая? Деневаль вздыхает особенно несчастно, практически простанывая вслух сквозь дрожащие губы. Его брови изгибаются, и в следующий миг он сворачивается весь, а лицо исчезает за такими же дрожащими руками, заставляя Юнхо повторить вдох за ним. Непонятно, спит ли Деневаль. Чувствует ли, что Юнхо смотрит прямо на него, именно сейчас, среди глубокой ночи и тишины, раздумывая о его дальнейшей судьбе.  Они разные, как полярности. Как чёрное и белое. И если с первой секунды Юнхо был к нему очевидно неравнодушен и хотел только выводить из себя любой ценой, то теперь испытывает даже не жалость к слабости. Его чувства сродни сожалению, что такие, как Деневаль, просто не могут выжить. Святой Деневаль и его толпа сирых калек. Святой Деневаль, теперь заметно покрытый грязью и копотью. Такой неожиданно смертный и неожиданно человечный на этой холодной земле. Юнхо протягивает руку и кладёт на ладони Деневаля. Ледяные, особенно по сравнению с его горячей рукой. И Деневаль замирает, выдавая себя целиком. Он не спит, молясь только о том, чтобы ночь поскорее кончилась. А может и о собственной смерти, чтобы не чувствовать больше столь острую несовместимость с настоящим суровым миром. Он машинально сглатывает, прекрасно понимая, кто греет его руки. Но не понимая, зачем. В жесте Вортекса нет ставшей обыденностью агрессии, но есть уже знакомое давление, от которого хочется поскорее отстраниться. Но у Деневаля будто вовсе нет выбора. Он ненавидит себя за живость. За смертность, за свой животный страх перед пламенем, которое так легко обуздал этот человек. За то, как легко обуздал Вортекс весь полный непреодолимых препятствий мир, и за то, как Вортекс обращается с ним, как с забавной куклой. Как с вещью, которую можно брать без разрешения, таскать, запугивать. Которую можно ломать, как душе угодно. Ненавидит себя за зависимость, на которую сам же и подписался. Глава, спаситель и защитник. Греющий руки в пламени костра, намеренно уничтожившего его мир, вспыхнувший, как бумажный замок. Грубые пальцы Вортекса обвивают его запястье с аккуратностью, к которой сам бандит и убийца явно никогда не привыкнет. То резко останавливаясь, то двигаясь дальше. Вортекс тянет его к себе, и Деневаль тянется. Как всё живое в нём, желающее любой ценой выжить среди окончательно измотавшего и тело, и душу холода. Юнхо заставляет его придвинуться ближе и отнимает руку. Закрывает глаза и сам, в то же время укладывая ладонь так, как подсмотрел у Авеля, никогда не касающегося спины Деневаля. Кладёт на мягкие белые волосы, и Деневаль под очередным давлением утыкается лбом в верх его груди. Упирается в грудь всё ещё не до конца согревшимися ладонями, будто до последнего хочет проставить крепкую стену между ними и не чувствовать запах горя и гибели. Будто въевшийся в проклятого Вортекса запах машинного масла и дыма, пороха и табака. Деневалю становится теплее, и дыхание его наконец-то выравнивается.  Хладнокровный в своей жестокости Вортекс оказывается настолько тёплым, что веки Деневаля тяжелеют в ту же секунду. Он хочет представить дом. Свою комнату, наполненную свечами и благовониями. А может и ту самую свою комнату, которая когда-то наверняка у него была. Родительские объятия, чьих лиц он не помнит, но помнит прикосновения. Где-то там было так же тепло. Где-то там, где было безопасно и где не было... Деневаль дёргается, будто всё тело пытается вырвать его из сна из-за неведомой опасности. Вот она, откровенная опасность, всё так же держит руку на его макушке, только сильнее прижимая лбом к себе. Где-то там, под раскрытыми ладонями Деневаля, бьётся сердце самого опасного преступника во всей пустыне. Он неминуемо теряет мысль за мыслью, уступая усталости. Это сердце так быстро бьётся. Деневаль засыпает, так и не найдя тому никакой внятной причины. 

* * *

Когда в пустыне темнеет, Кальвадос не горит ярко, но и не становится тёмным пятном на фоне звёздного неба, как те же отгородившиеся огромной стеной Белые Врата. В Кальвадосе и стены-то нет – каждый может приезжать, но не каждый доедет в такую даль и не каждый осмелится. Кальвадос горит тускло: трещащие генераторы едва поддерживают множество лампочек на разномастных монструозных сооружениях, напоминающих дома, на ночлежках, на борделях. Даже торговых лавок здесь толком нет – торгуют, чем попало, везде и крайне стихийно. Но в том есть очень странная, но бурлящая сильным потоком жизнь. Такая же в сути своей простая, как жизнь работяг порта Аврора, отягощенная только непроходимым бандитизмом и полным отсутствием нравов.  Юнхо лениво озирается, привлекая взгляды и дожидаясь, когда Рондо закончит торговаться со стайкой невероятно грязных детей, облепившей их машину, въехавшую на территорию стихийного скопления всех пустынных банд.  – Десять тон, чтоб вы исчезли и не поснимали колёса, – пытается быть угрожающим взрослым Рондо.  – Докинешь ещё десять, волк, и их не снимет кто-нибудь ещё! – задиристо отвечает звонкий детский голос.  – Помнишь нашу легенду? – в абсолютном и едва заметно злорадном блаженстве проговаривает Юнхо, делая полуоборот головы в сторону стоящего за плечом Деневаля. – ... помню, – говорит тот невероятно тихо и невероятно сквозь зубы. Вортекс растягивает губы в хищной улыбке. Такой широкой и такой отвратительно беззвучной, которую Деневаль не видит, и оттого на душе особенно прекрасно. Глава Чёрных волков нутром чуял, как улетучивается самоуверенность Деневаля со всё большим приближением новой территории. Но для Юнхо в этом поселении нет ничего принципиально нового. Скорее – доходящая до токсичных значений концентрация горечи его обыденной жизни.  – Семнадцать, и я не буду мыть с мылом твой рот! – долетает бойкий голос Авеля. Он явно вошёл во вкус. Но и дети в Кальвадосе, порой, торгуются не хуже взрослых. Стоящая же перед грозно выглядящим внедорожником парочка приковывает всё больше внимания.  – Капюшон натяни, и голову опусти ниже, – всё так же показательно безмятежно, но давяще продолжает Юнхо вполголоса. Деневаль – это полбеды. Приятное, безусловно, но дополнение к основной миссии, которую предстоит провернуть в самом сердце горячей точки. Юнхо хотел бы и здесь устроить пожарище, да только теперь он как никогда понимает значение риска шальной пули в ответ. Раздражает, бесит, продолжает существовать как факт: он хочет сохранить больше жизней. Все их. Он сам решил всеми силами выдёргивать Деневаля из привычной среды. Он – в ответе. Кальвадос горит многогранно, но тускло, потому живое пламя здесь повсеместно пляшет и угрожает пожаром даже без помощи Вортекса – в кострах под навесами, в горящих дровах внутри пустых топливных канистр, в самодельных каменных печках под открытым небом. Где-то там, над кривыми постройками, высится обветшалый полуразвалившийся завод, теряясь во тьме ночи и лишь изредка выступая едва различимым призраком в искрах огня.  Юнхо должен отдать должное Белым Вратам. Будучи куда дальше от дикого леса, они удосужились построить почти полностью деревянный город посреди пустыни, в то время как Кальвадос продолжает бездумно потреблять все преимущества собственного расположения и не развивать их. Виной ли тому отсутствие крепкого лидера? Так ведь в Кальвадосе появился новый – Вортекс очень хочет на это посмотреть. Из-за огня одной из бочек появляется как обычно внешне ничем не заинтересованный Фейт, торопящийся обратно к своим. Но шагает твёрдо, как учили, будто знает, что парочка местных провожает его взглядами, которые невольно переходят на Вортекса и почти сразу – с опаской на пламя возле себя, которое в любую секунду нынче может перестать быть союзником. – Сказали, что Бофэн приглашает нас внутрь, – докладывает Фейт, поравнявшись с кучкующейся странной делегацией. Странной даже для Кальвадоса. Здесь торгуют всем, чем угодно, но Юнхо напоминает рабовладельца, когда свысока командует Деневалю идти за собой и держаться поближе. Последним местом, которое торговало людьми, было нынче вымершее престранное поселение Фа-пер-Соль. Даже Чёрные волки там не бывали, по большей части наслаждаясь легендами, похожими на страшные сказки.  Деневаль мешкает пару секунд, понимая, что идти надо уж точно не с Авелем. Понимая, что его лицо не должны видеть ни при каких обстоятельствах. Он думает взяться за куртку Вортекса, но тут же крайне живо представляет, как нелепо это будет выглядеть со стороны, и оттого ладонь вползает выше. Вортекс попросту огромный, и в который раз Деневаль это осознаёт, когда пальцы сжимают мускулистое плечо. В пустыне так не наедается даже Каин, потому у этих башен-близнецов явно какие-то похожие гены, превращающие любую еду в мышцы. Юнхо сохраняет расслабленное лицо, но замедляет шаг, позволяя Деневалю хоть как-то успевать прощупывать носками ботинок дорогу. Деневаль сам его трогает – это ли не повод хоть немного поликовать? Перед ним разъезжаются замызганные входные двери в некогда административный корпус завода, а впереди в свете огней виднеются спиленные турникеты. Весь металл вынесли ещё давно, но дверь почему-то сохранили и подключили отдельно. Юнхо рад, что ту не заело на входе, и они вместе с Деневалем и всей сопровождающей делегацией благополучно входят в полутёмное здание.  – Напомни, почему мы без оружия? – яростно шушукается Авель за спиной. – Так надо, – коротко шипит Рондо в ответ. Деневаль старается сосредоточиться на звуках, хоть уши и закладывает от сумасшедшего волнения. Он не стал спорить с Вортексом, когда тот предложил этот план. Отчасти, потому что бесполезно, утомительно, и слишком быстро это чудовище начинает отвечать очень грубо и громко. Нет сил с ним спорить, просто хочется хоть немного покоя и поскорее вернуться домой. Но отчасти Деневаль – заложник. Не столько волков, обращающихся с ними с Авелем пусть и в своих традициях, но сносно.  Он слышит шум многих мужских голосов, хриплых, буйных, пьяных, и невольно покрывается дрожью. Отгоняет непрошенные мысли и вновь закрывает глаза для хоть какого успокоения. Не столько у Чёрных волков он заложник, сколько у самой природы опасного внешнего мира, где попытался скрыться. Ему было тепло в эту ночь. Деневаль не хочет много думать об этом. – Вортекс! Какими судьбами, пустынный хищник? – поднимается разнузданный шум впереди, а в нос ударяет непередаваемый и ужасающе знакомый аромат. Дешевый самопальный алкоголь, табачный дым, пот, кожа и грязь, слепившиеся воедино. – Где Бофэн? – Громкий голос вожака стаи приходится как никогда кстати, перекрывая пьяный гам.  Наконец-то Вортекс останавливается, и Деневаль почти врезается в его спину, но вместо того утыкается в плечо лбом поверх руки. Так даже лучше. Он не собирается отнимать головы, каким-то странным образом пытаясь прятаться за всё того же, самого невыносимого и отвратительного. Это сильнее Деневаля. Всё нарастающие навязчивые мысли очень быстро превращаются в отвергаемые воспоминания.  Такой же запах, такие же звуки. Руки, тянущиеся к нему со всех сторон. Ему нужно просто молчать. Просто помолчать, немного потерпеть. Прямо как тогда.  – Не думал тебя здесь увидеть, Вортекс. Голоса постепенно затихают, давая слово одному, невыразительному по сути, но отличающемуся чёткой дикцией. Юнхо окидывает взглядом зал без окон, тесный для такого количества людей, но полный выпивки и веселья. Он знал, когда приезжать. Раз в пару недель основные банды собираются в своей неназванной столице, где действует негласное перемирие, чтобы отдохнуть без вариантов быть застреленным тем же, с кем пил на брудершафт. Лица он не сильно запоминает, но по отличительным чертам узнаёт самые крупные бандитские кооперации разного толка: контрабандисты, торговцы оружием, налётчики. И весьма щуплый, оттого и не одетый в тяжёлую броню, Бофэн, так непривычно стоящий во главе этой стихии.  – Так и я не думал увидеть твоих людей возле себя, – отвечает Вортекс. Он принимает любимую угрожающую позу сам по себе: расставляет ноги на ширине плеч и глубоко засовывает руки в карманы куртки. Бофэн же, в лучших традициях, игнорирует тему и рассматривает его свиту. – Я слышал про вашего Энигму, волки, – продолжает Бофэн. – Соболезную.  Не нужны Юнхо его соболезнования. Энигма – как незаживающая рана, которую он очень не любит бередить, и что точно не укроется от такого ушлого змея. Волки считались непобедимыми до сих пор. Один выбитый винтик их состава может пошатнуть всю крепкую конструкцию, отразившись даже на факте, что младший точно приметил бы лишних людей ещё за километр от них, отчего не пришлось бы отбиваться вразнобой.  – Гляжу, новеньких набираете? – И что с того? – перебивает Вортекс, особенно не рассчитывав, что Авеля в чёрной куртке снова перепутают, но всё равно досадуя. – Счастье твоё, что твои люди нас в лица не знают, по форме не определяют уже?  Он переходит в атаку давящими вопросами на опережение, понимая, что только что хитрый Бофэн лишил сомнений всех присутствующих: один из волков убит, и стая уже не так крепка, как раньше. Их всех, присутствующих здесь, стоит держать в узде. И Юнхо мог бы посокрушаться, что не хотел этого делать, но внутренне радуется. Ему не терпится воплотить самый крайний из собственных планов. – А это кто, за тобой? Деневаль задерживает дыхание, не отнимая лица от окаменевшего плеча Вортекса. Он судорожно пытается вспомнить, был ли в Белых Вратах хоть кто с похожим именем или голосом, но мысли хаотично расползаются перед нарастающим страхом. Какая же отвратительная идея была приехать в самое логово враждебного поселения. Не менее отвратительная, чем все идеи вновь ненавистного Вортекса.  – А хоть бы и девка моя, тебе какая разница? Отвечай на вопрос.  Дыхание становится в горле тяжёлым комом, а кровь приливает к лицу одновременно от гнева и унижения. Деневаль едва слышно шипит, готовый в эту же секунду схватить Вортекса за шею. Однако фарс и без того оказывается за гранью добра и зла, потому Деневаль, чувствуя на себе множество невидимых взглядов, старательнее прячет лицо за белым капюшоном. – В Белых Вратах подобрал? Не знал, что там водятся шлюхи. – Бофэн! Деневаль не успевает взбеситься ещё больше – почти подпрыгивает от резкого злого выкрика Вортекса и может почувствовать ладонью, как тот почти дёрнулся вперёд, но почему-то остановился. Плохо. Очень плохо. На Юнхо смотрят по меньшей мере два десятка дул со всех концов комнаты. И во взгляде каждого, кто держит оружие, если не давно любовно лелеяное желание поквитаться, то банальный интерес. Каково это: наконец-то пристрелить целого Вортекса? – ... впечатляюще, – спустя немую паузу, находится в словах Юнхо. – Без оружия пришли к вам. Правила поменялись?  – Добро пожаловать в Кальвадос, – с неизменной вежливой улыбкой, но холодным плотоядным взглядом отвечает Бофэн, пряча руки в карманы в ответ. – Вот значит как... – почти рычит Вортекс сквозь зубы. – Замечательно. Вы как раз все мне до смерти осточертели. Он вновь дёргается, и комната оглашается множеством железных щелчков, отчего сердце Деневаля уходит в пятки сию секунду. Быть расстрелянным в логове бандитов, понятия не имея даже, как выглядят его убийцы. Такой ли смерти он желал? Что за позор. Он даже не замечает, как вжимается в спину Вортекса ещё сильнее, не в силах унять крупную дрожь, но не слышит больше ничего, кроме знакомого гула и знакомого хриплого голоса Вортекса, который особенно внушающе звучит, так как Деневаль вжался в широкую спину ухом. – Стоять. Они все поднимают головы наверх. Все как один видят расползшееся по бетонному потолку пламя, набирающее силу. Так смотрели на одиозного лидера Чёрных волков, что не видели, что творится прямо над их головами.  – Хоть один из вас шевельнётся, и сгорите раньше, чем успеете выстрелить, – проговаривает Вортекс каждое слово, заставляя головы в панике опускаться обратно. Он улыбается, обнажая крепко сжатые зубы. Он абсолютно уверен, что языки пламени пляшут в его глазах точно так же, как и у всех присутствующих, искренне перепуганных. Лишь Бофэн продолжает смотреть на Вортекса, не столько враждебно, сколько изучающе.  Едва различая что-либо на слух, Деневаль силится не потерять сознание от столь сильного напряжения. Он не видит огонь, но всегда чувствует: жар припекает сверху, а в голове крутятся те самые слова. Пламя его не тронет. Но это как пытаться засунуть руку в пасть к хищнику – инстинкты Деневаля расшатывают его психику всё больше.  Так нельзя. Чем он вообще занимается и что делает со своей жизнью? – Бофэн... – растягивает слова Вортекс, наконец-то понимая, что никто больше не шевельнётся. – На меня напали твои люди. – Я не давал таких приказов, Вортекс, – доносится до Деневаля шипящий голос, в котором он слышит нечто странное. Бофэн... не злится?  – Да? – ощетинивается Юнхо. – Они напали, и я всех убил. За это мне сейчас мстишь?  Деневаль медленно сглатывает. Пытается засунуть руку в пасть хищника, жмётся так близко... к убийце. То, чего так сторонится всё человеческое в нём. То, о чём Вортекс говорит настолько прямо, что мурашки бегут по спине. Разве может быть в Вортексе тепло, а не разрушающий огонь?  Почему Вортекс был добр к тому, кого сам же планомерно уничтожает? – Каким идиотом надо быть... – заговаривает Бофэн, – ... чтоб не узнать Чёрных волков? Если перепутаешь, то явно сдохнешь. Его улыбка становится шире. Улыбается и Юнхо. Его план идёт по самому лучшему сценарию. Наилучшему из возможных. И он шагает вперёд, сопровождаемый недоумевающими взглядами со всех сторон от своих и чужих, когда то же самое делает Бофэн. Они смеются всё громче, хлопая друг друга по рукам и заключая в крепкие объятия.  Оставшийся же на месте Деневаль, моментально опустивший лицо к земле, в очередной раз понимает, как далёк от мира, где бесконечное насилие определяет даже дружбу. 

* * *

Авель продолжает суетиться, то и дело проверяя, закрыта ли дверь в их маленькой комнатке. Деневалю не оценить её убранства, но судя по тому, как быстро он упёрся коленями в кровать, места действительно мало. Но оттого даже спокойнее: плотные четыре стены и крыша над головой выглядят непозволительной роскошью после ночёвок на голой земле, а жёсткий матрас кажется периной, на которую охота поскорее улечься и забыться.  – Вот так... – Авель чиркает спичкой, аккуратно отодвинув ноги Деневаля и протиснувшись рядом. – Почти как дома.  В его встревоженном голосе наконец-то слышится улыбка, а Деневаль быстро унюхивает знакомые благовония. Домой действительно хочется. Он глубоко вздыхает, переплетая пальцы на коленях и готовясь молиться. – Как считаешь, стоит это гиблое место хоть каких-то молитв? – продолжает Авель, усаживаясь, стало быть, на такую же кровать напротив.  – Они дали нам кров... – рассеянно заговаривает Деневаль, никак не собираясь с мыслями. Благодарить учит его вера, но кого? Греховных? Убийц и грабителей? Тех, чьи пьяные грубые выкрики слышно даже сквозь стены?  Он слишком устал и готов клевать носом прямо во время молитвы. Даже благодарен за то, что в дверь неожиданно стучат. Авель запер её изнутри, доверив волкам весь возможный досуг в компании пьяных и бесноватых. Хуже становится, когда замок проворачивается сам по себе, и дверь открывается. Авель вскакивает на ноги, а Деневаль только успевает отвернуть голову подальше, так и не натянув капюшон. Ничего удивительного для Кальвадоса. – Спокойнее, господа, я просто пришёл поговорить.  Всё тот же голос со странной дикцией, принадлежащий Бофэну. Он вновь запирает дверь, и с последним щелчком сердце Деневаля ухает вниз. Как они будут отбиваться в тесной комнате? А если Бофэн вооружён? – В другое время нельзя это сделать? – огрызается теряющий всякое терпение Авель. – Например, завтра? – Я хочу поговорить с твоим другом, мальчик. Не надо прятаться, дорогой, я знаю, кто ты.  – Он тебе сказал? Деневаль медленно поворачивает голову, беспечно забывая о том, что столь хитрый управленец может и блефовать. Ему нужно больше поводов ненавидеть Вортекса. Как будто существующих недостаточно.  – Я охотно поверил бы, что Вортекс нашёл себе девку в Белых Вратах, но чтоб целого Деневаля?.. Спина горделиво выпрямляется сама по себе. Слой за слоем Деневаль мысленно стряхивает с себя грязь, налипшую во время путешествия со столь противным сердцу чудовищем. Он не позволит унижать себя. Больше никогда не позволит. – Нет, Деневаль, он не говорит о тебе вообще ничего, – продолжает Бофэн, по звуку приближаясь. – В том-то и подозрительный, зная его хвастливый характер. Позволите? Авель громко цокает языком, и будь его воля, то наверняка бы попытался закрыть Деневаля собой или вытолкать гостя прочь. Но он садится теперь уже рядом, теснясь в и без того тесной комнатке, а Бофэн усаживается напротив. Так близко, что колени Деневаля цепляет его одежда. И задаваться вопросами не приходится, для чего этот, безусловно, очень хитрый и опасный человек пришел на очевидно сложный разговор.  Лидеры двух враждующих поселений очень давно не общались столь близко. Когда Деневаль только начал входить в круг дел Отца, на Кальвадосе давно поставили крест. Он едва заметно хмурится. В Кальвадосе и лидера-то не было до сих пор. Как много успело поменяться? Он обязательно попросит Авеля досконально запомнить и пересказать всё, что тот увидит за грядущие несколько дней.  – Я не верю, что ты здесь по своей воле. Он бы не вёз тебя так далеко за выкуп, да и волки этим не занимаются. Почему ты здесь?  – Сколько можно допросов? – встревает Авель, но умолкает при поднятой руке Деневаля.  – Я не могу дать тебе ответ на это, Бофэн, – говорит Деневаль досконально изученным голосом возвышенного проповедника. – Белые Врата не желают вам зла, вот что стоит знать. И не вмешаются в ваши внутренние дела. Я всего лишь гость здесь. Он слышит задумчивое "хм" в ответ. Бофэн определённо ищет, как подкопаться, и глубоко внутри Деневаль рад, что разговаривает с человеком, который не предпочитает грубость и крики. Это вдохновляет его добавить и вовсе кроткое: – Был бы признателен остаться анонимным. – Скрываешься от чего-то? – задумчиво и слегка отстранённо продолжает Бофэн.  – Вовсе нет. Лишь могу предположить, что Кальвадос в любом ключе не будет рад появлению... как вы там говорите? "Культистов" в ваших рядах. Он горделиво поводит плечом. Оттащить провокацией мысли Бофэна подальше от сути, которую тот так верно отметил, – отличное подспорье для идеальной лжи.  Врать столь искусно Деневаль научился отнюдь не в Белых Вратах, а намного раньше.  – Я выполню твою просьбу, Деневаль, – чуть погодя говорит Бофэн, будто бы удовлетворившись сказанным.  Но Деневаль прекрасно знает этот сорт людей, потому не удивляется и дальнейшей фразе. – Белые Врата ведь ответят взаимностью? В наших стенах много работящих женщин, много детей без отцов... Скажем, если мы получим некоторые ваши товары за половину стоимости, будет ли это хорошей сделкой с чистыми верой людьми? Сбоку доносится возмущённый вздох Авеля, который сохраняет молчание лишь из глубокого уважения к главе Белых Врат. За всё приходится платить. Даже если понятно, что речь идёт о падших девках и отребье, понятия не имеющем, кто их настоящий  отец. Деневаль внутренне вздрагивает от собственных греховных мыслей. Он очень устал.  – Хорошо, – коротко отвечает он, с облегчением снимая с себя благостную маску и мрачнея на глазах. – Твоя просьба исполнится, когда я вернусь в Белые Врата. Теперь оставь нас.  Он пытается. Деневаль взращивал в себе умение властвовать, но покорные овечки – не дикие звери. Даже не Вортекс, случайно попавший в западню и долг перед Белыми Вратами. Хищников здесь много, и каждому из них имя Легион.  – Ещё пара вопросов, если можно, – с ухмылкой говорит Бофэн. – Наедине.  – Нет, – не выдерживает Авель. Деневаль лишь вздыхает. Вот бы этот день поскорее кончился. Он поворачивает голову в сторону Авеля и аккуратно кивает – а тот должен вспомнить, что при третьих лицах и важных переговорах стоит проявлять уважение к его воле. Уважение Авеля безмерно, и страхи его понятны. Вот только Бофэн не отстанет однозначно. – Я буду прямо за дверью, – раздражённо говорит Авель, стало быть, прямо в лицо хозяину этого места. Может ли у скопища бандитов быть хозяин? Деневаль сомневается, слыша короткий стук двери.  – Признаться, я догадываюсь, зачем вы здесь, – продолжает Бофэн, будто никакой заминки и не было. – Вортекс, сколько его помню, грезит вашей Халазией и... Неосознанно Деневаль кривится от столь вольного и где-то пренебрежительного обращения со святыми словами, но быстро сжимает губы обратно. – ... потому не удивлён, что прицепился он именно к тебе. Не поверишь, даже сейчас задавал мне вопросы о том, знаю ли я что-то. Странный малый, так упрямо вбил себе в голову, что это реальное оружие, а не просто... Прошу прощения. Он, наверное, кланяется в знак извинения. Деневаль того не видит, только слышит скрип кровати напротив. Больное воображение очень хорошо рисует то, как этот малознакомый мужчина как раз достаёт нож из-за спины. Деневаль хранит молчание с абсолютно каменным лицом, не желая поддерживать этот разговор или даже принимать фальшивые извинения. – Но он ещё вот что спросил... – Бофэн делает паузу, и его пристальный взгляд ощущается кожей. – Спросил, знаю ли я, кто такой Пак Сонхва. Тебе что-то известно? Сердце в ту же секунду колотится так, будто разогналось ещё давно, а не на ровном месте. Деневаль старается держать ровное дыхание. Чёртов Вортекс.  – О том он спрашивал и меня, – наконец, подаёт голос Деневаль. – Я сказал, что Пак Сонхва давно мёртв.  А его вера запрещает ложь.  – Это верно, – неожиданно отвечает Бофэн. И дыхание вдруг делается слишком слабым, а кровь начинает стучать уже в висках. Что известно этому человеку?  – Знаешь, Вортекс всегда был бешеным, но не злым. Злость налипла на него куда позже, но брыкается от Кальвадоса он не из свободолюбия... а потому что зло так и не проникло в его сердце.  – ... и что же, я должен слушать трогательную историю его юношества? – скептически откликается Деневаль и поджимает губы. – После того, как много бед он принёс моим людям? Оставь это. У нас с ним уговор и не более.  – Нет, Деневаль, я хочу рассказать мою историю... – Голос Бофэна всё больше походит на шипение. – Когда я был куда младше, я промышлял не самым благим делом даже среди наших кругов. Я мародёрствовал. Обыскивал руины, искал ценные вещи, продавал их.  Сквозь расплывающиеся в сознании слова Деневаль отмечает разве что факт, что этот человек вряд ли попал бы в Белые Врата ранее. Уж точно не в храм.  – И я был одним из немногих, кто не побоялся пойти в Фа-пер-Соль. Известно тебе о таком месте? В какой-то момент Деневалю кажется, что сердце его перестаёт биться. Но он всё равно раскрывает рот, слыша свой спокойный голос, словно сквозь вату в ушах:  – В наших рассказах есть несколько упоминаний. Ближе Белых Врат к нему была только Витрувия, потому мы видели, как однажды ночь сменилась днём над этим местом.  – И тебе известно, что там случилось. – Это допрос? – Лишь спустя секунду Деневаль понимает, что это было утверждение, но упрямо продолжает говорить. – Место, на которое обрушилась кара за их грехи. – Грехи... Может, прав Вортекс, и Халазия – это действительно очень мощное оружие?  – Ты не считаешь грехом рабство и торговлю людьми?  Он не знает, чего ожидать. Внутри словно натянулась струна, которая вот-вот лопнет, и это отражается в металлическом тоне. Деневаль сдвигает брови. Нынче его пустой взгляд устремлён в бездну, которая отвечает. – В Кальвадосе мало что считают за грех... – усмехается Бофэн. – Впрочем, на Фа-пер-Соль традиция действительно прервалась. Я был там через несколько дней после его конца. Видел людей, лежащих в кроватях, на улицах, за столами лицом в тарелке. Деневаль едва сдерживает дрожь в губах. Сколько ещё знает этот странный человек? Что он видел ещё?  – И армейское оцепление, которое я подкупил, чтобы попасть внутрь, взамен выдало мне задание. Я должен был считать трупы и описывать их внешне, максимально подробно. Не у всех из них были документы. Более того – хозяин этого места владел целым гаремом из бесправных рабов. – К чему это всё, Бофэн? – прерывает его Деневаль, силясь не кусать губы.  – Вояки сверяли все описания со своими списками. Так вот, я свой сдавал последним, и возились с ним долго. Всё искали некоего Сонхва. Долго искали... – Он сбежал в Белые Врата, – чеканит Деневаль, на ходу подгоняя информацию под свои факты. – Остался у нас и прожил недолгую жизнь.  – ... «Сонхва, слепой юноша семнадцати лет с белыми волосами», – проговаривает Бофэн, будто цитируя те самые списки. Озвучивает приговор. Затихает всё в Деневале, затихает он весь, превращаясь в статую, ожидающую удара, от которого рассыпется в мелкую крошку.  – И я хочу спросить тебя, Деневаль, – шипит его имя Бофэн, как змей-искуситель. – Мне стоит говорить Вортексу о том, что я знаю? Всё в Деневале опускается в смирении, какому не учили даже в Белых Вратах. Горьком, продиктованном страхом, том самом, рабском. То, что вытравить не получается.  – ... нет, – наконец, говорит он.  И чувствует пронзающий взгляд, испытывающий каждую его деталь на прочность, будто выжидающий лишней эмоции. Которую Деневаль не даст, сохраняя ровную спину и гордое молчание. Бофэн загнал его в тупик. Но проклятый Вортекс точно не получит своего так просто. Пак Сонхва действительно помер очень и очень давно. – Что ж... – заговаривает Бофэн и оказывается неожиданно задумчивым. – Это будет ещё одна моя услуга. Я придумаю, что попросить за неё.  Деневаль позволяет себе скрипнуть плотно сжатыми зубами. Кальвадос оказался полон змей, но это ли не было ожидаемым. Что, если армия доберется и сюда? Какую цену они предложат Бофэну за такую информацию, если он решит заговорить? Но пока что Бофэн только с не менее неожиданным вздохом поднимается и вдруг подаёт голос снова. – А впрочем, я придумал, Деневаль. Я не скажу ничего Вортексу, но хочу, чтобы ты хорошо запомнил: он – один из немногих моих друзей.  Сохраняя молчание, Деневаль продолжает смотреть перед собой и едва заметно крепче переплетает пальцы на коленях. «Скажи мне, кто твой друг...» – и друзья у Вортекса действительно под стать.  – ... и я не хочу, чтобы с ним случилось что-нибудь непоправимое. Это в твоих интересах, глава Белых Врат. Я найду тебя везде, если захочу, и сделаю это раньше любой армии.  Деневаль позволяет себе горько усмехнуться, слыша скрип отворяемой двери. Очень быстро улыбка становится гримасой, а на глаза наворачиваются непрошенные слёзы. Он сжимает руки крепче, силясь не зареветь, и уже слышит шумные шаги ворвавшегося обратно Авеля.  – Деневаль! Всё в порядке? – взволнованно повторяет тот, без стеснения опускаясь на колени перед своим святым и беря сцепленные ладони того в свои. – Что он тебе сказал?!  Отрывисто замотав головой, Деневаль всё больше вжимает голову в плечи и пытается спрятать исказившееся лицо. Усталость проникла в каждую клеточку его тела, а нервы напряжены до предела. Воспоминания съедают его живьём. Фа-пер-Соль, проклятое в веках место, пал по причине. Деневаль отрывисто втягивает воздух, едва разбирая возмущённые фразы Авеля.  Фа-пер-Соль... В этом названии нет ничего, кроме боли, отчаяния и безысходности.  – ... так, хватит на сегодня, я лично вытолкаю  отсюда кого угодно, если надумает снова зайти, – заходится от раздражения Авель, поднимаясь на ноги. – Поменяем тебе бинты и спать!  Деневаль не сопротивляется быстрым рукам, помогающим раздеться, а по сути раздевающим. Авель привык к этому делу, и его касания почти не ощущаются на коже. Не сдерживая горестный вздох, Деневаль лишь старается облегчить задачу, разводя руки шире. И жмурит глаза, стараясь сдержать слёзы.  Отчего-то ему видится, как Вортекс влетает в комнату и оказываться тем самым "следующим", снискавшим праведный гнев вышедшего из себя Авеля. Сон в его руках оказался не таким и плохим. А картина перед глазами – не видение, а лишь странное желание... опоры? Деневаль хмурит брови и коротко шипит сквозь зубы, отчего перепуганный Авель касается его спины ещё бережнее. Но досадует Деневаль не на него – на себя, вдруг решившего снова попытаться увидеть свет в чудовище, нынче явно очень занятом поглощением алкоголя и непотребствами куда хуже.  – ... я хочу добраться до Белых Врат, – неожиданно уверенно выдаёт Авель из-за спины.  – Зачем? – задаёт крайне глупый вопрос Деневаль, озадачившись и не имея сил на споры. – Я хочу проверить, всё ли в порядке. Если да, то вернусь и заберу тебя. Времени прошло предостаточно, и ты уже на пределе с этими безбожниками. Если дома всё хорошо, то мы возвращаемся.  – А если нет?  Простой вопрос повисает в воздухе. Очевидно, замерший Авель его не ожидал. Не от Деневаля, громче всех отрицавшего, что Вратам грозит хоть какая-нибудь опасность от армии столицы, позволявшей им существовать так долго.  – Я... умею хорошо прятаться, – тушуется Авель. – Стану невидимым, никто меня не заметит. Уйду... как-нибудь. Деневаль тоскливо запрокидывает голову, позволяя волосам сползти с лица.  – Поговорим об этом завтра. Сонливость и усталость берут своё. Если чему Деневаль и научился от наставника, так это не принимать скоропалительных решений. Иначе попросту не смог бы выбрать здесь и сейчас: между безопасностью Авеля и собственным эгоистичным желанием вернуться в привычный мир. Не одеваясь обратно, он с голым и заново перебинтованным торсом лезет под тонкое, но чисто пахнущее одеяло, наконец-то обретая хоть немного приватности. В сонных мыслях уныло всплывает смирение, что он и Чёрные волки – это две разных реальности, которые не могут пересекаться надолго. Что-то обязательно превращается в пепел: или дом Деневаля, или сам Деневаль, постепенно и неумолимо. Он думает о тёплых руках, обнимавших его так бережно, что сон приходил сиюминутно. Думает о том, что слышал в собственном же храме той злополучной ночью, поселившей в нём ещё больше отвращения к лидеру Чёрных волков.  Думает о том, что сегодняшний вечер нажил ему слишком много несправедливых сделок по вине чёртового Вортекса, который не сгорел в своём же пламени его же, Деневаля, стараниями.  Его привычный тихий мир неизбежно рушится всё больше, вытаскивая наружу фантомы прошлого, вновь обретающие плоть. Деневаль искренне верит, что скоро это кончится. 

* * *

– ... ладно, прощайтесь. Шаги Вортекса вразвалку шелестят по мелкому гравию, в то время как это чудище изображает из себя джентльмена. Наверняка, он очень доволен, хоть скучающим тоном и не показывает, но Деневалю и злиться не хочется. То ли сил так и не прибавилось, то ли мысли заняты домом и некоей доброй завистью к Авелю, который раньше доберётся до родных стен.  – Как нам повезло, что Саблезубый сразу поедет в Аврору, – взволнованно, но крайне деловито суетится Авель, оправляя что-то на себе и тут же машинально переходя на Деневаля, возвышающегося над ним, но не спасшегося от разглаживаний складок на одеяниях. – Высадит меня возле Белых Врат, потом на обратном пути заберёт сюда. Представляешь, говорит мимо воронок поедем! Что за дядька безумный, там же опасно, туда даже армия не лезет... Он ворчит ещё что-то, а Деневаль не сдерживает улыбку. Впервые за все эти долгие дни, улыбается искренне и по-доброму, беря руки Авеля в свои. – Нравится тебе такая жизнь? – мягко спрашивает он вместо благословения.  – То есть? – осекается Авель и тут же захватывает воздуха побольше. – Я не откажусь никогда от помощи тебе, Деневаль, не издевайся! Это мой долг, перед тобой, перед Отцом, к тому же ты мой дру... – Ладно, ладно... – Деневаль складывает его ладони, мягко сжимая между своими. Он распрямляется, поднимая голову и подставляя лицо солнечным лучам. В очередной раз будто само светило становится на небе таким образом, чтоб вся белоснежная фигура засияла для Юнхо на фоне безоблачного голубого неба. Он остановился неподалёку, намереваясь закурить, но решив на этот раз беречь сигареты. Или же не дать Деневалю повода лишний раз фыркать на его запахи. Юнхо до странного ответственно отнёсся к такому повороту: целого Деневаля вручают ему. Ну, и волкам. Добровольно. Авель преданно смотрит на возносящего молитвы главу Белых Врат, внимая каждому слову в знакомом культистском религиозном экстазе. Целого Деневаля добровольно вручили в лапы Чёрных волков, и их вожак почему-то тому несказанно рад.  – Едем, волчик, пора! – провозглашает грузно проходящий мимо Саблезубый, направляясь к своей машине и вызывая у Вортекса показательно громкий смешок.  Который быстро сменяется мрачной миной. Энигма погиб не так давно, стоит ли шутить теперь над его неожиданной заменой?  Авель же нервничает больше обычного, сжимая ладони Деневаля в ответ.  – Я... – бормочет он и мигом сглатывает. – Буду как можно быстрее. Буду осторожен, обещаю. Я тебя не бросаю, правда.  – Ты доверяешь Чёрным волкам? – вновь задаёт самые неожиданные вопросы Деневаль, будто и сам на миг сомневаясь. Например, прямо сейчас по скопищу маргиналов и отбросов его вознамерился сопровождать Вортекс. Это ли не дикость. Авель почти горестно стонет, понимая, что времени до отъезда осталось не так много. – Да ты издеваешься, будто выбор у нас теперь есть! – ноет он вполголоса. – Я вернусь как можно скорее, главное не переживай и... – Нет, Авель... – Деневаль секундно медлит, прикусывая губу, но всё же отваживается назвать имя. – Ёсан. Я спросил... Именно ты – доверяешь Чёрным волкам?  В пустыне невыгодно называть себя настоящим именем, но Деневаль знает это имя. Будто так Авель не сможет ему соврать. Тот медлит и наконец-то делает глубокий вдох, словно на исповеди.  – ... они – безбожники в сути своей, жестокие и дикие звери, – наконец, заговаривает он, и постепенно переходит почти на шёпот. – Но я верю, что тебе они не навредят. Этот миром проклятый... Вортекс. Защищал тебя на моих глазах.  Авель умолкает, будто сам едва может переварить неожиданную правду. Молчит и Деневаль, осмысляя сказанное. Теперь, будучи в шаге от дома, он не может отвернуться от всего, произошедшего за последние дни. Бандиты ожидаемо оказались грязными животными, но не навредили никому из них. Более того – Авель, всё рвущийся за стены Белых Врат на разведки, вписался в их компанию неожиданно хорошо.  – Поскорее возвращайся, – тихо говорит Деневаль и медленно поднимает руки, нащупывая знакомое лицо. – Пусть Халазия будет твоим Светом.  Плавно он прижимается губами ко лбу Авеля, слыша, как тот затаил дыхание. А после – выпускает из рук, отдавая искреннее благословение.  Юнхо провожает взглядом Авеля, не торопясь вновь подходить к Деневалю, оставшемуся стоять у выезда из заметно опустевшего к полудню Кальвадоса.  – ... теперь, значит, такие порядки у нас, – проговаривает Юнхо скорее для себя, но вновь пользуясь беспомощностью Деневаля, когда неспешно вышагивает, обходя его полукругом. – Сам Деневаль, и весь для меня.  Он него не укрывается, как морщится красивый нос Деневаля, отворачивающего голову. – Так тебе к лицу молчание, Вортекс, – недовольно и предельно чётко отвечает он. – Мхм, – Юнхо закатывает глаза, и всё равно мрачнеет.  Они катают друг друга на этих качелях, и каждому почему-то до сих пор не надоело. Привык ли Вортекс, что теперь Чёрных волков целая орава? Возможно. Но Деневаль не оставляет ему ни шанса хоть на какой-то контроль над собой.  – Надевай капюшон и бери меня под руку. Обедать пойдём, – наконец, подаёт он более мрачный голос. – Я могу и сам. – Деневаль гордо приподнимает подбородок.  – Ах да, совсем забыл...  Игнорируя попытки отпираться словесно, Юнхо достаёт из кармана куртки сложенный белый платок и аккуратно расправляет, на что тот отзывается тихим бряцаньем. – Я достал тебе кое-что для маскировки, стой смирно. Деневаль не успевает отшатнуться и чувствует, как на нос ложится практически невесомая ткань. Он не хочет дёргаться, дабы не споткнуться и не упасть на незнакомой местности, и лишь ощущает, как грубые пальцы аккуратно проходятся по выступающим скулам, разглаживая край полупрозрачного платка. – Ты же не снял это с трупа? – тихо цедит сквозь зубы Деневаль, но не отпирается, продолжая стоять ровно, сцепив руки перед собой. – Или купил в каком-то борделе? – Обижаешь, – усмехается Юнхо. – Тут их покупают, конечно, чтоб шлюх впечатлить, но мне оно для других целей.  Сморщив лоб, Деневаль невольно вдыхает поглубже запах трав, чего-то древесного. Лесного. Навевающего образы высоких крон и яркой зелени. Пальцы Вортекса проходятся за его ушами, прокладывая тесьму-держатель, и аккуратно завязывают ткань на затылке. Деневаль помнит, как это надевается. Но, как ни странно, от движений Вортекса его не тошнит.  Вортекс достаточно близко, чтобы повсеместно исходящий от него жар окутывал всё сильнее, нагревая и без того горячий дневной воздух. Деневаль ощущает, как противные ему руки сами надевают капюшон на его голову. Противные ли?.. Он наощупь тянет руку, отыскивая руку Вортекса, и пальцы невесомо сжимают ткань куртки на локте. Делает всё, как это чудовище скажет. Деневаль будто бы отстраняется от собственных мыслей, которые сами охотно торопятся уплыть прочь, отвлекаясь на лёгкий ветер, который перебирает в кои-то веки чистую чёлку.  – Здесь прохладнее, чем в сердце пустыни, – подмечает он до странности спокойно и учтиво. – Пойдём? – Пойдём, – уверенно отвечает Юнхо, раньше, чем успевает в полной мере осознать перемены. Какой-то трюк? Он косится на слегка опустившего голову Деневаля, действительно безропотно держащегося за его локоть, в то время как оба они шагают вдоль длинного коридора с обшарпанными стенами и кое-где пробитой крышей, впускающей снопы солнечного света. Неужели Деневаль действительно осознал свою зависимость? Подозрительность на грани с паранойей так прочно вросла в Юнхо, что стала неизменной частью характера. Он нагло пользуется возможностью таращиться на Деневаля, которого на секунду вновь будто осыпает с ног до головы белыми искрами, когда над головами проплывает местный естественный светильник. Это напоминает о вспышках, окутавших главу Белых Врат в момент наибольшего отчаяния. Какую силу может скрывать в себе Деневаль? Кто из них двоих кошка, а кто – мышка в сложных хитросплетениях их странных отношений?  Деневаль идёт молча, прикрыв глаза и вновь демонстрируя белые ресницы, столь длинные, что с такого ракурса выступают за край лица. Доверяет настолько? Почему же? Но мыслительный процесс Юнхо вытесняется слишком быстро уж слишком сильным желанием распрямить плечи. Всё равно никто их не видит – даже сам Деневаль, не видящий, сколь много гордого удовольствия на лице Вортекса от этой странной прогулки. Большой и грозный волк являет своё эго во всей красе, расхаживая среди руин и мелких обломков щебня под руку с самым красивым человеком из всех, кого знает.  – Тебе к лицу эти блестяшки, – отмечает он, кивая на россыпь невесомых металлических украшений по краю тонкого белоснежного платка.  Сохраняя молчание, Деневаль едва заметно кивает. Почти неслышное позвякивание напоминает ему о далёких и страшных вещах. О том, как наощупь приходилось добираться до спальни, еле держась на ногах. О том, как хотелось царапать себе щёки до крови в желании содрать с себя кожу. Но отчего-то кошмары нынче стучатся через толстую стену и нехотя проплывают мимо. Возможно, потому что тело у Вортекса большое и крепкое, а потому схватиться за него крайне удобно.  Просочившийся сквозь дыру в окне ветер приносит с собой – в кои-то веки – не песок, а пыль. Кальвадос стоит на периферии, там где кончается то, что уничтожили люди, и начинается мир, где люди пока что проигрывают природе, которая куда сильнее. Юнхо демонстративно фыркает на все нормы санитарии, будто сам ещё пару дней назад не ужинал, сидя на земле, и проводит Деневаля вглубь бывшей столовой винного завода. Здесь и сейчас кормят, но теперь стойка поваров превратилась в своеобразный магазин.  – Ты не заметил, что в Кальвадосе воздух другой? – всё пытается разговорить Деневаля Юнхо, но тот отвечает встречным вопросом. – Я слышу людей, где мы?  Подавляя вздох, Юнхо в пику напрягшемуся Деневалю ведёт того к столу ещё настойчивее.  – Нет здесь никого, разъехались все, – сквозь лёгкое раздражение продолжает он. – Никто тебя не увидит, они все на кухне, еду уже принесли... – Юнхо запинается, вдруг вспомнив, как долго и часто Авель в своей часовой лекции напоминал всем волкам описывать главе Белых Врат все незнакомые помещения. – Эм... Здесь просторно, столы, интересные решения по вентиляции...  – Ради всего святого, Вортекс, заткнись, – вдруг шипит Деневаль и, как кажется на первый взгляд, врезается носком в ножку низкого стола. На деле же очень быстро слегка пинает несколько раз, оценив и высоту, и расположение. Юнхо поражается прыти, которую может демонстрировать этот с виду немощный юноша. У Деневаля свои козыри в рукавах.  – Этот стол? – Этот. – Не мог мне в комнату всё принести?  Озадаченно Юнхо наблюдает, как Деневаль с идеальной грацией умудряется сразу же усесться, будто способен что-то увидеть. В следующий миг он вспоминает собственную легенду для местных о том, что вроде как он здесь хозяин над этим загадочным гостем. А ещё вспоминает, что такими же интонациями с ним пытались разговаривать дамочки и некоторые парнишки, претендующие на внимание. И молча ухмыляется вновь. Усаживается следом громко и вальяжно, полностью соответствуя роли господина для спектакля без явных зрителей. Зачем он привёл Деневаля на люди? Не столько показать, что не прячет своего тайного спутника больше положенного, сколько... Он вновь находит себя внимательно рассматривающим сидящего напротив. Вновь длинные ресницы Деневаля напоминают кружево, как продолжение платка на лице, а солнце вскоре обязательно нарушит свои законы и доберётся даже в их угол, чтобы поиграть бликами на ярких белых волосах. Юнхо думает о том, кем мог бы быть Деневаль, не став очередным изгоем города-государства. Простым жителем или манерной прослойкой высокого класса? Актёром, певцом?  – Ну и кто же я теперь? – будто читает его мысли Деневаль. – Твой раб? Твоя... девка, так ты сказал тогда? Эти скачки настроения от милейшей покорности до истинной претензии вызывают у Юнхо лишь странное удовольствие. Как сильно меняется расстановка сил, когда в зависимость попадает уже не Вортекс.  – Сейчас ты хороший мальчик, который примет благодарность за то, что когда-то накормил злого волка, – с лёгкостью бросает Юнхо, подперев голову кулаком. Подбор слов бьёт внутренним током Деневаля, вне зависимости от его желания. Вульгарное обращение, такое же, каким клеймили его когда-то давно, в прошлой жизни. Вульгарный Вортекс и его грязный язык, его грязные мысли и ненависть, которую испытывал Деневаль, когда грубые руки этого волка касались его... Деневаль держит лицо. Только холодно усмехается в ответ, нащупывая рукой полотенце на столе и разворачивая палочки для еды.  – Брось, дорогой Вортекс, ты сам себе ищешь долги, чтоб возвращать их столь... помпезно. Выгоды ради или чтоб кормить свою чёрную душу, но и правда не стоит. Врата накормят любого, а вот твой долг перед ними не опла... – "Чёрная душа", да? – перебивает Юнхо, слегка насмехаясь. – Да ты поэт, Деневаль, мне нравится.  Слова Вортекса, его раздражающие ощущением контроля интонации, его присутствие, его энергия... Его стало слишком много. Слишком много его тела стало в пространстве Деневаля, где смешалась ярость от неприятных прикосновений и тепло от объятий, отчаяние с которым он сам цеплялся за руки Вортекса, умоляя бившись в глухую стену, и раздражение. Деневаля раздражает не враг, не налётчик, не его истязатель, не убийца святого, не повелитель чудовищного огня.  Деневаля раздражает... мужчина. Этот огромный, наглый, громкий и грубый мужчина с отвратительными замашками, сальными шутками, незакрывающимся ртом и полной уверенностью, что он может всеми вокруг себя командовать. С уверенностью, что он умнее всех вокруг. Деневаль едва заметно кусает губы. Сколько вообще лет этому Вортексу? Порой тот ведёт себя так, будто младше самого Деневаля.  Дерзкий, гадкий... Деневаль вдруг понимает, что собственное сердце бьётся немного быстрее, а к шее постепенно приливает жар. А ещё он замечает, что не слышит стук приборов. Перед ним – тьма и тишина, нарушаемая только далёким шумом кухни и медленным дыханием никуда не девшегося вожака Чёрных волков.  – Мне ты аппетит испортил, что ж сам не ешь? – цедит Деневаль полушёпотом. – Милый Деневаль, я жду молитву, – невозмутимо отвечает Вортекс.  Дыхание застревает на полпути к лёгким, и от неожиданности Деневаль так и продолжает сидеть с приоткрытым ртом, глядя в пустоту перед собой. Юнхо наблюдает за тем, как ловко блистательный Деневаль может взять себя в руки. И с каким опытом тонкие пальцы могут отцепить хитрый платок от лица. Привычное дело, но подозрения не находят логической развязки. У Деневаля крайне маленькие ручки. Юнхо замечает это в полной мере только сейчас, когда может сопоставить ладонь с лицом владельца.  Такая, наверное, в лапище Вортекса попросту утонет.  – Надо же, хоть чему-то полезному ты научился, – язвит Деневаль. – Нисколько. Вы с Авелем так быстро их читаете, что слов не разобрать. Деневаль возмущённо фыркает и моментально напускает на себя ледяной вид. По правде сказать, Юнхо уже понятия не имеет, зачем его задирает. Зачем постоянно спорит ради спора, дёргает и заставляет хмуриться белоснежные брови. Ему хочется услышать от Деневаля побольше реплик, но воспитание среди волков даёт о себе знать – Юнхо из раза в раз не теряет времени, заканчивая любой разговор на моменте, где его шлют ко всем чертям.  – Будь моим светом, Халазия. Приди и защити от скверного, спаси от лукавого. Ибо сильна ты и свята, неизменна и неизбежна... Замерев, Юнхо наблюдает, как образ Деневаля на глазах становится всё царственней. Он говорит приглушённо, но чётко, тем самым голосом, который способен вонзиться даже в самое каменное сердце. – Будь моим светом, Халазия. Среди птиц слышу зов твой, в лесах и пустынях. Ибо чиста твоя вера, и голос твой праведен. Деневаль расправил плечи, положив локти на стол и сцепив ладони в молитвенном жесте. Его голова смиренно склоняется под довлеющей силой, а ресницы трепещут над впалыми щеками. Он успел исхудать за этот поход, не проявляя особого интереса к еде и преимущественно выглядя измученным. Но теперь, склонившись над скромной пищей в виде возможно мясной похлёбки, неприглядного хлеба и варева из местных ягод, он не напоминает мученика. Юнхо не может вспомнить, где видел картины с такими одухотворёнными лицами. Это было слишком давно и слишком сильно припорошено пеплом крематория.  – Будь моим светом, Халазия. Спаси и приумножь, очисти и уничтожь всю тьму приходящую, ибо вера в тебя – настоящая.  – У основной молитвы есть третий стих?  – ... то есть, ты знаешь прекрасно нашу молитву, не так ли?  – Я ничего не помню про "очисти и уничтожь".  Они смотрят друг на друга через стол слишком долго. Насколько это возможно для Деневаля, решившего отчитать весь канон. Частично забывшегося, частично – желающего напомнить о силе веры всем вокруг. В том числе себе. Он медленно расцепляет руки и наконец-то аккуратно берётся за палочки. Юнхо слишком нравится этот вид, отвлекающий всполошившееся внимание.  Такие маленькие ладошки. Такое изящество при полной слепоте. – Ты – параноик, Вортекс. И я от тебя устал.  Очарование сползает с Юнхо вязкой массой, уступая привычному раздражению. Ему хочется огрызнуться, но по какой-то причине все хитроумные противные фразы вылетают из головы под давлением отнюдь не ярких эмоций Деневаля, а скорее полного их отсутствия. Возможно, Деневаль знает, что делает. Но он лишь с точёной грацией отправляет отрезанное мясо в рот. Пауза затягивается. В который раз Юнхо искренне сожалеет по поводу увечья главы Белых Врат лишь по причине, что тот никак не увидит злой взгляд, которым Вортекс буравит в промежутке, когда дипломатия кончается, а сжигать всё вокруг нецелесообразно. Он раздосадованно отводит взгляд и отпивает прохладный напиток, сделанный из чего-то одновременно сладкого и кислого.  Волки настолько отвыкли от таких изысков, что и привыкать не хочется, только морщиться. Специально ли Деневаль то и дело изображает покладистость, позволяя Юнхо влезть на эту гору, чтобы после спихнуть его оттуда одним филигранным движением?  – Халазия не простор для шуток, – вместо этого вопроса мрачно говорит Вортекс, принимаясь есть скорее машинально, чем с аппетитом. – Я и не шутил, только устал по многу раз объяснять тебе одно и то же. Ты даже не послушник моего храма, чтобы разбираться в вере и текстах молитв.  – Мхм... – мрачнеет Юнхо всё больше. – Те самые, с верой "для всех"... Слабовато. Неубедительно, скорее он клацает зубами в воздухе в привычной попытке оставить за собой последнее слово. Одно простое "устал", повторённое дважды, сеет в Юнхо сомнений больше, чем крики, слёзы и даже угрозы от этого человека. Неудобная эмоция точно так же привычно перерастает в злость, от которой у поваров на далёкой кухне легко могло бы что-то пригореть. И точно так же быстро тухнет. Вортекс не сдерживает не менее усталый вздох. Он думает о том, что Деневаль легко мог завестись в ответ, начав сыпать безбожниками, храмами и ненавижу в разных комбинациях, и их очередной разговор один на один превратился бы в очередную эскалирующую перебранку. Но Деневаль не стал, пробуя и очевидно смакуя чудовищное местное питьё. Не стал и Вортекс. Он молча жуёт протушенное мясо и овощи. Пожалуй, действительно два разных мира. Деневаль с его традициями, правилами, религией. Вортекс, который может сдохнуть, как паршивая собака, каждый день своей чёртовой жизни. Вортекс, которому независимо от обстоятельств надо думать, как сделать всему Департаменту ещё больнее, прежде чем и его продырявят отравленные иглы. Такие разные миры. Ему стыдно за этот чёртов сожжённый храм и за свои истеричные эмоции, но он никогда не скажет об этом вслух. Не надменному святоше, который только стараниями непрошибаемой охуевшести Вортекса не знает, что на самом деле из раза в раз тыкает палкой в уязвимое место, иначе тыкал бы ещё усерднее.  – Было очень вкусно, – звучит голос Деневаля. – Спасибо за пищу на этом столе, Вортекс.  Юнхо отрывает голову от тарелки. Вновь Деневаль говорит ненавистное имя с почти что нежной улыбкой на устах. Он даже вежливо склонился и теперь поднимается обратно, всё так же ловко цепляя полупрозрачный платок обратно на лицо.  Юнхо думает о том, сколько же слоёв может быть на одном человеке. Где именно истинный Деневаль: уничтожающий его холодом или согревающий, как первые лучи солнца после тяжёлого дозора в последние часы ночи? Может, где-то посередине?  И благодарил ли хоть кто-то из волков двух храмовников, поедая их еду в этой дурной экспедиции?  Но вновь Юнхо говорит не то, что думает.  – Уважаемый Авель, который так ловко породнился с Чёрными волками, что даже сумел собрать нас всех на совещание, очень долго рассказывал нам, как с тобой обращаться. – Вновь его голос дребезжит иронией и насмешкой свысока, но быстро выравнивается. – Однако ничего не сказал про бинты. Он же бинтует тебя каждый день, я видел. Кто это делать будет?  Неловко спрашивать разве что о причине ран, не заживающих, сколько Юнхо помнит их встречи. Вопрос застигает Деневаля врасплох. Удивительно, но Юнхо даже добился своей цели – вот он, Деневаль, чьё дыхание замирает, а полупрозрачные глаза распахиваются в нескрываемой тревоге.  – В том нет надобности. Авель перевяжет, когда вернётся.  И вновь длинные ресницы опускаются, почти сливаясь с кружевом. – Точно? – лениво интересуется Вортекс, с подозрением прищуриваясь. – Точно. Деневаль медленно и осторожно складывает руки на коленях. 

* * *

Кальвадос оказался местом куда более приятным, чем Деневаль мог предположить. Как минимум потому, что часто этот скроенный по швам город бандитов пустует и кажется заброшенным. Банд в пустыне не так много, и все они, насколько Деневаль смог понять, обитают по своим конкретным зонам, карауля торговые корованы. Все вместе собираются редко, потому последующие дни в городе стоит тишина. Деневаль иногда слышит разговоры женщин, детский смех, плеск воды в вёдрах, стук ножей по деревянным доскам. Иногда с ним даже здоровается проходящий мимо Бофэн, не называя имени, но раздражая учтивостью, которой не должно быть к анонимному полупленнику Чёрных волков. Кальвадос пахнет ужасно, но стоит большей части его резидентов покинуть место сбора, и воздух действительно чище. Приятный и не такой удушающий, чем в сердце пустыни, где стоят Белые Врата.  Вортекс быстро отстал от Деневаля, всё чаще перекладывая присмотр за ним на двух своих подопечных. Если в обители Деневаля его заставляли работать, то в Кальвадосе, стало быть, этот неугомонный просто не смог сидеть на месте и затеял что-то сам с благостного позволения коменданта. Этот крик Деневаль уже узнает из тысячи – порой, он доносится оттуда же, откуда периодически слышны взрывы, сотрясающие землю мелкой дрожью. Насколько успел объяснить ему Рондо, Вортекс затеял расширение жилых мест завода, но по пути увлёкся плавкой металла, заодно нашёл какие-то запчасти для их внедорожника... В общем, не встречая сопротивления, сумел развести бурную деятельность за каких-то два дня и собрать вокруг себя последователей разного возраста, пола и здоровья, решивших, что они тоже пригодятся.  «Ему действительно сложно сидеть на месте...», – со смешком сказал Рондо, естественным образом отлучив себя от лишней работы.  Расстроен ли Деневаль тем, что его не выводит из себя голос лидера Чёрных волков? Нисколько. Его "волчата" куда приятнее. Но тоска одолевает его всё больше.  Свист лезвия в воздухе. Стук металла о дерево вдалеке. Вновь приближающийся свист. Громкий щелчок.  – Круто! – довольно восклицает Фейт, кажется, в пятый раз, никак не способный наиграться со своим новым оружием.  Он радуется, как ребёнок, что наталкивает на мысли, как много ему может быть лет. Судя по голосу – не больше двадцати.  – Не боишься попасть в кого-то? – интересуется Деневаль, сидящий в безопасном примерно метре, насколько сам может судить.  – В кого? – Фейт будто привычно ощетинивается, но по большей части напоминает лишь для галочки бунтующего подростка. – Здесь впереди пустыня, справа лес...  Он тоже научился описывать всё, что видит, и Деневаль соврал бы, если бы сказал, что ему не приятна такая ответственность от всей банды. Они все трое сожгли его дом. Но вот он, уставший ругаться примерно так же, как и они. Просто тоскующий по месту, которому так или иначе принадлежит. – ... И там где-то на западе Белые Врата, куда ты постоянно смотришь. Ой, в смысле, не смотришь, а... Блин, прости! Фейт заметно тушуется, явно улавливая скептическое выражение лица Деневаля. Но он прав: голова сама поворачивается, а сердце не на месте со вчерашнего вечера, когда тоска и тревога пробили себе место в глубине души Деневаля. Он уговаривает себя, что всё хорошо.  Он не может отделаться от мысли, убивающей любую веру в нём самом. Мелкий и сугубо целенаправленно подтачивающий его червячок.  А если бы Белых Врат не было...  Он мог бы спрятаться снова... – Ну что ты начинаешь, я же извинился! Прости, Деневаль, не делай такое лицо! Фейт раздосадованно и шумно приземляется рядом на деревянный помост, а Деневаль удивлённо и часто моргает, вырванный из тягостных мыслей. – Ах... нет, я не о том думаю, всё в порядке. Он сцепляет руки на коленях. Жест, что возвращает в реальность от бездны, в которую ему не хочется смотреть.  – Ты когда-нибудь хотел поменять свою жизнь, Фейт? – тихо спрашивает Деневаль. – Хм... – подаёт голос Фейт после непродолжительной паузы. – Не знаю. Я привык таскаться везде за Рондо и Вортексом.  Похоже, тема ему не очень нравится, и Деневаль, к своему удивлению, торопится смягчить обстановку. – Любите же вы своего Вортекса... – с лёгкой улыбкой отмечает он.  – Да, любим, – отрезает Фейт слишком резко и ревностно, прекрасно давая понять, как старательно перенимал от старшего все самые противные черты. – Он нас из огня вытащил. Прямо из крематория, утиля. Меня, Рондо... Энигму, мелкого совсем...  Деневаль делает глубокий вдох. Разговор совсем не клеится.  – Мне очень жаль. – Мне тоже. Не хочется даже пытаться давать напутствия от лица ведающего наставника и главы храма Белых Врат. Слова Деневаля прозвучали с искренним человеческим сожалением, и маленький волчонок хоть и моментально огрызнулся, но заметно сдулся в своей злости. Деневаль не хочет снова думать о Вортексе. Очеловечивать его опасно для разума и для души. Мысли о том, что нестерпимый хищник, бандит и убийца, может быть обычным человеком, плодит только больше всепожирающей тоски.  Деневалю тяжело даётся жизнь, где бы он ни был. Возможно, ему тоже стоило бы отправиться в печь и не быть никем спасённым.  Но Деневаль так сильно хочет жить. И так сильно боится... даже не умереть.  Попасть в Департамент снова – это куда хуже самой страшной смерти. От этого спина и плечи ноют и пекут сильнее обычного.  – Спать на земле и есть, когда получится, хреново без сомнений, – неожиданно бурчит Фейт ответ на заданный ранее вопрос. – Только я другой жизни и не знаю. Вортекс сам был не шибко взрослый, но защищал нас и учил драться, а потом мы подросли и стали защищать его. Он будто сам может приспособиться к чему угодно легче, чем мы. Вон какую суету навёл. В этом голосе звучит откровенная досада и совсем немного зависти. Возможно, Фейт в силу характера привязан к лидеру куда более ревностно, хоть и скрывает это за маской полного безразличия. Деневаль размышляет над его ответом и обдумывает следующий свой шаг на этой страной исповеди, но в тот же миг оба они оборачиваются на громкий приближающийся звук бега. – Фейт! Где Вортекс?  – Не знаю, а что?  Тревога в голосе подбежавшего и запыхавшегося Рондо быстро передаётся Деневалю и вспыхивает внутри обжигающим страшным пламенем, заставляя встрять в разговор. – Что случилось? – Ничего. Где ты видел его в последний раз?  Рондо отмахивается от него слишком натянуто и вновь обращается к Фейту. Деневаль сдвигает брови. Колючая волна захлёстывает его слишком лихо, будто только того и ждала. Этой последней капли, прежде чем перелиться через край чаши терпения.  – У цехов крутился, кажется... Деневаль резко встаёт на ноги, сжимая руки в кулаки. Необъяснимый адский страх вперемешку со всё новыми волнами паники нарастает всё больше, лишая его рассудительного образа, но всё ещё напоминая, каким лидер храма может быть властным. – Отвечай мне. Деневаль поворачивает голову туда, где должен быть Рондо, и неожиданно на помощь ему приходит так и оставшийся сидеть Фейт.  – Да говори уже, что случилось, зачем тебе Вортекс?  – Ему... ему не надо знать. Нужно Вортекса найти сначала и... – Что мне не надо знать? Деневаль говорит это ледяным тоном, говорит раньше, чем успевает осмыслить сами слова за откровенной нервозностью в тоне Рондо. – Отвечай, сейчас же! Возможно, мудрый посланник веры Деневаль выглядит слишком истерично, но ему плевать. Предположения роятся в его голове, не успевая собраться во что-то осмысленное за лавиной предчувствий. Деневаля охватывает необъяснимая паника, будто он уже знает ответ, который последует.  – Вернулся Саблезубый... – на выдохе проговаривает Рондо и шумно сглатывает. – Белые Врата пали.