Умничка

      Мария стоит, опершись ладонями о дверцы шкафа. Пальцы скользят вверх по гладкой поверхности — почти до уровня плеч. Так легче удержаться, когда колени начинают предательски подгибаться.       Между ладонями зеркало. Огромное, во весь рост. В нём отражается она сама: раскрасневшаяся, с растрёпанными, влажными волосами, прилипшими к щекам и шее, с полуоткрытым ртом, затуманенным взглядом. В глазах — полусвет, в котором всё размыто, всё зыбко. А сзади Таня. Слишком близко. Настолько, что смотреть на отражение становится невыносимо. Паркет под ногами холодный, твёрдый, но внутри всё пульсирует густым, плотным жаром.       Влажные пряди щекочут кожу, дыхание сбивается. В груди щемящее волнение, что-то щекочущее, хрупкое. Под рёбрами спазмы. Мелкая дрожь расходится к плечам, к бёдрам. Внизу живота — глухой жар, будто тянет изнутри. Под коленями — пульс, в бёдрах — вибрация.       Таня прижимается плотнее, почти врастает в неё. Одна ладонь между ног, осторожная, уверенная, чувствительная. Пальцы расползаются, проникают, исследуют. Вторая на талии, будто тугой ремень. Её дыхание ложится на спину горячими волнами — медленными, ленивыми, тягучими.       — Таня, я не могу...       — Можешь, — хрипло отзывается Таня. — Ты у меня вообще очень способная. Особенно когда вот так…       Пальцы легко скользят вдоль позвоночника, снизу вверх, от копчика до лопаток, как будто читают её по строчкам, по позвонкам. Мышцы спины отзываются, подрагивают, грудная клетка чуть приподнимается. И там, где у Марии всё сжимается — между лопатками, чуть выше поясницы — Таня останавливается. Наклоняется, целует.       — Ты так сладко дрожишь здесь… — её голос не громче шёпота, только тёплое касание губ к коже. — Умница моя.       Мария зажмуривается, щеки мгновенно наливаются жаром. Она пытается отвести взгляд от зеркала — уклониться, спрятаться, исчезнуть, — но Таня мягко, но настойчиво удерживает её за шею. Под пальцами напряжённое горло, чуть вибрирующий гортанный звук.       — Не отворачивайся, — почти ласково, почти тихо. — Посмотри, какая ты нежная. Когда терпишь. Когда хочешь.       И входит в неё — спокойно, уверенно, без суеты. Внутренне точно, мягко. Там, где слизистая обволакивает, чуть пульсирует, сжимается. И принимает Таню с тихим, внутренним трепетом. Ладонь ложится на живот, улавливает, как там под кожей сжимаются мышцы, как что-то вздрагивает глубоко внутри. Пупок подрагивает, кожа там тонкая, чувствительная, чуть влажная.       Мария прогибается в спине, ягодицы прижимаются плотнее. Пальцы вжимаются в поверхность шкафа. Будто в ней единственная опора. В зеркале — её живот подрагивает под рукой Тани, иногда ладонь скользит выше, почти к груди, касаясь рёбер, но не задерживается.       — Марусь… — мурлычет Таня, прижимаясь теснее. Грудью чувствует, как под кожей Марии учащённо стучит сердце. Губы ведут дорожку между лопаток, горячую, непрерывную. — Не уводи глаза, слышишь?.. Мне нужно, чтобы ты себя видела. Я не могу налюбоваться тобой.       Мария срывается на стон. Он сдержанный, но в отражении губы распахнуты, глаза едва держатся открытыми, из-под ног уходит земля. Таня двигается ровно, точно, будто чувствует её изнутри — каждое напряжение, каждый толчок дыхания. Поцелуи рассыпаются по спине: ниже, выше, по пояснице, по позвонку. Горячие, влажные, бесконечно нежные. Бёдра Марии поддаются, подрагивают. Под коленками влажно. Кожа натянута, вены проступают.       — Ты очень красивая, — шепчет она. Усмехается, слыша всхлип, вырывающийся из груди Марии. Там всё хрустит: рёбра, грудь, дыхание. — Правда. Знаешь об этом?       Мария кивает, едва слышно, жалобно скуля. Подаётся назад, но Таня тут же ловит, поддерживает, сжимает бёдра, не даёт ей сбиться, уйти от ритма. Двигается глубже, увереннее. Пальцы — тёплые, обволакивающие, двигаются внутри, где всё мягкое, напряжённое, скользкое.       — Тшш… не спеши. Ты же у меня упрямая, да?.. Терпи, моя хорошая.       — Я… я сейчас… — шепчет Мария, запинаясь на вдохе, — ноги дрожат…       Она отрывается от шкафа, запрокидывает голову на плечо Тане. Та ловит, крепко обнимает под грудью, и плоть под руками поддаётся, мягкая, тёплая. Губами касается плеча. Язык скользит по влажной шее, медленно, с ласковой настойчивостью, задевая пульс.       — Всё хорошо, — говорит она, с тихой, тёплой улыбкой, не сбиваясь с ритма. — Я тебя держу. Давай дыши.       Движения становятся чуть быстрее, глубже. С ритмичным нарастанием внутри. И Мария не выдерживает. Захрипев, опускается ещё ниже, насаживается на пальцы с почти беззвучным стоном. Таз дёргается, лопатки сводятся. Раскрывает глаза и в зеркале видит себя: дрожащую, с раскрасневшимися щеками, взлохмаченную, с блестящей влагой между ног. Внутри всё резко сжимается, мышцы таза сходятся в спазме, и дрожь пронзает тело, как вспышка. От колен до подбородка.       Мария оседает. Без сопротивления. Без остатка. Обмякает в крепких руках Тани. А та подхватывает, прижимает сильнее, сжимает, будто боится потерять.       — Всё… всё, моя хорошая, — шепчет Таня, целуя в висок, в затылок, зарываясь носом в спутанные пряди. Щекой касается скулы, грудь Марии поднимается от сбившегося дыхания. — Ты у меня молодчинка, золотце. Такая ласковая.       Мария только кивает. Её тело — мягкое, тёплое, почти бесплотное. Кожа влажная, горячая, податливая. Таня осторожно отводит её от шкафа, почти несёт до кровати, ведёт, как сонную. Помогает опуститься, целует в плечо и выходит из комнаты без слов. Оставляя после себя тёплый след в воздухе и тишину.       Мария лежит на животе, раскинув руки, словно выброшенная на берег русалка — измотанная, распаренная, едва дышащая. Одеяло сбивается к ногам, оставляя спину обнажённой, чуть влажной от недавних прикосновений. Тёплый воздух спальни мягко обтекает её кожу, скользит вдоль позвоночника, задерживается в ложбинке поясницы.       Таня возвращается из ванной. Волосы спутаны, кончики темнеют от влаги, лицо розовеет от пара. На губах — ленивая, совершенно довольная полуулыбка, как у женщины, знающей себе цену и результат.       — Свет очей моих… может, в душ? — протягивает она, входя в комнату и подходя ближе к кровати.       Мария не поднимает головы, лишь отрицательно кивает, утыкаясь лбом в прохладную простыню. Тишина между ними тёплая. Как дыхание, как послевкусие.       — Поняла, — тихо усмехается Таня, сжимая губы. — Душ отменяется. Командир ранен, миссия невыполнима.       Она забирается на кровать, подсаживается сбоку, поджимает ноги под себя и осторожно проводит ладонью по спине Марии. От затылка вниз, к лопаткам, к пояснице. Пальцы задерживаются в ложбинке, скользят по позвоночнику с удивительной бережностью. Под её рукой кожа вздрагивает, как поверхность воды под дождём.       — Тебе хорошо?.. — шепчет она, не убирая ладони. Голос — ленивый, мурчащий, почти кошачий. — Или "хорошо" — это слишком слабое слово для описания произошедшего?       Мария едва слышно что-то бормочет в подушку. Но по интонации ясно: совершенно довольна.       — Это ты сказала: "гениально, потрясающе, ах, господи, Таня, ты богиня"? Или я просто уже слышу, что хочу?       — Я сказала, что не могу пошевелиться, — простонала Мария и с усилием чуть поворачивает голову набок. Губы сухие, волосы в беспорядке, дыхание тяжёлое. — И ты это прекрасно знаешь.       — Ну, слушай, — Таня вновь проводит ладонью по пояснице, слегка нажимая, растирая, — я старалась. Отработала на отлично. Надеюсь.       Она улыбается, откидывает с лица выбившуюся прядь. Мария всхлипывает от смеха, хрипло, почти молча.       — Слушай, — продолжает Таня, склоняясь ниже, шепчет в плечо, прижимаясь губами, — ты же понимаешь, да? Мне теперь придётся жениться на тебе. Ну, чисто из гуманитарных соображений. Кто-то же должен тебя носить, мыть, кормить. Пока ты... вот такая.       Мария медленно поворачивает голову, встречается с ней взглядом одним глазом. Щёки у неё вспыхивают свежим румянцем, губы дрожат от полуулыбки.       — Я тебя сейчас сброшу с кровати, если не замолчишь.       — Ну-ну, — Таня наклоняется, целует её в висок. — Ты попробуй сначала рукой пошевелить. Потом уже угрожай.       — Подлая женщина, — шепчет Мария, зажмуривается и вновь утыкается лицом в простыню. Смех у неё тёплый, уставший, мягкий, почти детский.       — А ты у меня такая красивая, — Таня касается губами её плеча, проводит поцелуями вниз, по лопатке, по рёбрам. — Умница. Так хорошо держалась. Такая…       — Если ты скажешь ещё слово, — выдыхает Мария, не отрываясь от постели, — я точно скину тебя на пол.       — Хотела сказать «любимая», но раз уж пошли угрозы... — Таня проводит пальцем по изгибу позвоночника. — Значит, всё в порядке.       Мария тяжело вздыхает, медленно переворачивается на спину. В её взгляде всё ещё зреет послевкусие — тёплое, благодарное. Она изучает Таню глазами, которые уже не могут и не хотят прятаться.       — Я люблю, когда ты так со мной разговариваешь.       — Вообще? Или... — Таня прижимается лбом к её плечу, легко щекочет кожу. — Ну, в процессе?       — Всегда, — выдыхает Мария, ощущая, как в животе снова, едва заметно, дрожит. — Чувствую себя… не знаю… незаконно счастливой. Как будто бы…       Она замолкает, и Таня продолжает за неё:       — Как будто ты самая красивая женщина на этой планете, которую я только что поимела до потери речи?       — Ну… — Мария фыркает, чуть улыбается, — да. Примерно так.       Таня тихо смеётся, прижимаясь крепче, обнимает её за талию, гладит по животу.       — Значит, я делаю всё правильно.       Мария вытягивает руку, лениво треплет её по спутанным кудрям.       — Ты невозможная.       — А ты — очень даже возможная. Особенно если знать, как. Вот я и изучаю тебя. День за днём.       — Заткнись, пожалуйста, — шепчет Мария, краснея и пряча лицо в изгибе её плеча. — А то я начинаю чувствовать себя краснеющей школьницей.       — Прекрасно. Обожаю школьниц. Особенно взрослых, уставших и кончивших школьниц, работающих завучем, — Таня прижимается губами к её щеке, скользит вниз — к подбородку, шее, ключицам. Замедляется, задерживается у груди, поднимает взгляд:       — Ещё? Или ты уже всё?       — А можно?.. — тихо, с лёгким стыдом, Мария закусывает нижнюю губу.       — Тебе можно всё. Ты же у меня умничка, да?       И получает тихий, доверчивый кивок. Таня скользит поцелуями ниже, вдоль живота, оставляя за собой мокрую дорожку. Добирается до паха, приостанавливается, заглядывает ей в глаза:       — А знаешь, что ещё делают с умничками?       — Господи, Таня… — Мария зажмуривается, одной рукой прикрывает лицо, а второй зарывается в кудри, тянет девушку ближе, туда, где всё уже пульсирует только от одного голоса. — Сколько…       Она не успевает договорить. Влажные, горячие губы накрывают её полностью, без предупреждения, без пафоса — точно, нежно, зная, куда и зачем. Всё остальное исчезает. Время, слова, имя. Остаётся только этот момент. И Таня между её бёдер. Как молитва, как счастье.