следствие ведут... экстрасексы

Апрель-май

      Олег открыто зевает, но ничуть того не смущается; наоборот, вид его после зевка становится ещё более сосредоточенным и заинтересованным. Антон просто продолжает:       — …по стандартам, впрочем, у нас в отделе только отчёты пишут да всякие нормативные штуки. Есть вот эта папка, — Антон достаёт с самой верхней полки одну из самых толстых папок; на корешке у неё значится лаконичное: «Административные документы. СТП, СФП», — тут, собственно, все правила оформления: от колонтитулов до различных клише. Всё то же самое можно на сервере посмотреть у отдела обеспечения качества в нормативно-правовой документации.       Они оба поворачиваются к экрану компьютера, и Антон показывает, как сориентироваться в общей папке. Затем открывает электронное хранилище ОРОП: все шаблоны, конечно же, давно переделаны под их нужды и вбиты в электронный формат.       — Не знаю пока, как и где мы тебя садить будем, но капитану я мозги уже промыл.       В дверь стучат. Они вскидывают головы, и, прежде чем Антон успевает подать разрешение голосом, в кабинет уже вплывает женщина в строгом чёрном брючном костюме. Олег наблюдает, как начальник легко улыбается и кивает незнакомке в знак приветствия — в ответ она проделывает то же самое. Потом её взгляд перемещается на новое для неё лицо: она удивлённо вскидывает одну бровь. Женщина смотрит оценивающе — без излишнего вызова в глазах, но открыто, не стесняясь, как и Олег, когда зевал.       Он даже задумывается, что это место такое особенное: есть в полицейском участке кабинет начальника отдела расследования особых преступлений, а внутри происходят чудеса. Внутри люди не боятся быть собой.       — Алина, знакомься. Это Олег.       Женщина подходит чуть ближе и протягивает руку. С восторгом Олег чувствует в пожатии силу и статность и ни капли робости.       — Олег, это Алина Андреевна, наша проводница в систему судов.       — Приятно познакомиться, — голос её оказывается приятным: низковат, но очень глубокий. — И крайне приятно видеть новые лица! К сожалению, я спешу, — она плавным движением подхватывает ворох документов, что протягивает ей Антон, и прячет всё в своём чёрном кожаном чемоданчике. — Но мы ещё обязательно успеем пообщаться.       Олег смеет предположить, что Алина Андреевна занималась или занимается какими-то танцами или пластикой: тканью брюк очерчиваются стройные сильные ноги, осанка у неё едва ли не балетная, и вся манера держаться и присутствовать — какое-то драматическое сумасшествие из сферы классического искусства. Она исчезает за дверью быстрее, чем Олег успевает сказать ей что-нибудь в ответ; внутри остаётся горький осадок, как после предательства, быстро сменяющийся искренним интересом и суетливым ожиданием новой встречи.       Антон теперь смотрит на обомлевшего Олега так же оценивающе.       — Ладно, кофе-брейк.       Смысла противиться точно нет: во-первых, Олег действительно подустал; во-вторых, шлейф парфюма Алины Андреевны всё ещё чувствуется — и Антон открывает окно. Возможно, впечатления и не угаснут… тогда придётся останавливать всю шарманку на сегодня и отправлять стажёра домой.       Они пьют кофе в тишине. За окном нещадно палит солнце: ветер ещё достаточно холодный, но под горячими лучами он почти даже и не чувствуется — спокойно стоять и не потеть можно только где-нибудь в тени под деревом. С наветренной стороны. В зданиях при этом стоит не ушедшая из камня зима: по ночам тепло исчезает, и стены не успевают прогреться, а потому внутри при отсутствии отопления держится лёгкий морозец. Горячий кофе отлично согревает в этом случае.       Взгляд падает на диван, и Антон удобно устраивается у подлокотника с кружкой в руке. Несмотря на отсутствие подушки и пледа, в этом действе всё сквозит Арсением: он тут спал, сидел тут и так же беззаботно пил кофе. Антон постоянно чувствует тревогу: ощущение, что что-то должно случиться, никак не хочет отпускать его из своих цепких лап. Он старается думать рационально, а разум убеждает, что так скоро ничего не случится. Но разве мозг может приказывать этому жопному чувству — интуиции?       Алина Андреевна, наконец, выветривается свежим воздухом с улицы из кабинета; Олег уже тоже, вроде бы, подуспокоился: пялит в телефон и смеётся — Антон даже спрашивает, что там такое смешное, и Олег показывает ему мемчик с котиком в розовой машине: «Не спрашивайте меня, куда я еду. Я еду крышей». Теперь посмеиваются они оба.       А потом продолжают экскурс.       — Периодически какие-то документы отправляются на пересмотр. Но я, честно говоря, ленюсь, если там какие-то мелкие недочёты и пропуски, и просто продляю по максимуму всё, что можно. Об этой схеме ещё потом поговорим, когда мы с Марком засядем за разгребание всего этого добра.       — А когда это будет? — заинтересованный взгляд лукаво косит на Антона, и он не подводит:       — Когда вдохновение придёт, — и пожимает плечами.       Наверное, у Олега уже сложилось впечатление, что здесь всё на одном вдохновении и держится. В целом, это и есть правда, но в мире многие вещи большей своей частью держатся лишь на энтузиазме людей, потому что приятные бонусы — деньги, уважение или слава — приходят далеко не сразу, далеко не всегда и уж точно далеко не ко всем.       Антон долго держал всё один, когда Марч-старший ушёл. С ним, конечно, остались те, кто работал раньше, но их основная должность — всегда в каком-то другом отделе, а потому и почти все силы уходили туда. Потом Марк крупно поругался со своим начальством и осел у Антона окончательно. Алина, тогда бывшая ещё секретарём на обычных заседаниях, случайно узнала, что должность писаря освободилась, и получила и её тоже. Потом стала расти, и вот уже несколько лет они только напрямую сотрудничают с Антоном. Оказалось, конечно, что не просто так Алина тогда решила затесаться в эту тусовку, но её мотивы и желания он уважает, как и отменный профессионализм. И всё-таки надеется, что с сосунками всё получится максимально благополучно. Он знает, что Алина ещё в сомнениях, но ей нужно будет выбрать сторону до того, как процесс официально начнётся: она не сможет врать.       Уходят они, когда весеннее солнце — уже достаточно поздно — почти прячется за горизонтом. Прощаются на парковке: Антон предлагает подбросить, но Олег загадочно машет рукой куда-то в сторону и говорит, что на вечер у него планы. Какие планы, когда уже спать пора, хочется спросить, но начальник учтиво молчит по этому поводу и просто прощается: зачем ему лишние подробности? Как только сотрудник вышел за территорию участка, больше никакого над ним шефства. Дальше — самостоятельная дорога, пока утром опять не вернётся. А там уж… по ситуации.       Антон едет домой. Паркуется на заднем дворе обычной многоэтажки, заскакивает в магазин — прямо здесь, в доме, после последнего подъезда, — спрашивает у Светы, как поживает семья, желает хорошего вечера, забирая хлеб, молоко и лимонную кислоту, и прощается. К моменту, как заходит в подъезд, на улице уже совсем темно: двор освещают только лампочки крылец и слабый свет из некоторых окон квартир. В тишине, где только звуки его шагов поднимаются быстрее него и стремительно спускаются, доходит до двери и вваливается в квартиру. Откидывает ботинки, влезает в тапочки и, быстро распихав покупки по кухне, выходит на лестничную клетку и поднимается на этаж выше: звонит в дверь с приколоченным резным номером из дерева и ждёт.       — Держи свою красавицу, — Алина из рук в руки передаёт Антону пушистый комочек. Кошка издаёт недовольное урчание — ишь ты, поспать не дают, — но охотно даёт себя погладить и прижать к груди.       — Спасибо, Алин. Всё нормально было?       — Как всегда: то на мне, то идёт раскручивать Пташку на песни. Слишком умная стала!       Они смеются. Антон желает ей спокойной ночи и возвращается в свою квартиру, закрывая дверь окончательно.       Типичный вечер: приготовить поесть, поужинать вместе с кошкой — Антон за столом, она рядом, но на полу, — помыться, потупить во что-нибудь и лечь спать. Спят тоже вдвоём; к утру кошачьи лапы обычно сталкивают Антонову башку с подушки. Всё самое лучшее — настоящим хозяевам. А эти мясные мешки…       Просыпается Антон, когда Алина сверху начинает самую активную свою часть утренних занятий. Музыка — погромче, топот — посильнее: отличный будильник в выходной, чтобы он не проспал вообще всё на свете. Антон же может: как-то раз заснул, а окончательно очнулся только под будильник через день, когда снова нужно на работу. Он помнил, что точно просыпался несколько раз, что-то делал и даже приготовил поесть, но день всё равно будто пропал, потонув в бездне.       Антон мысленно благодарит Алину и выходит на пробежку. В рабочие дни ему хватает бесконечных лестниц и перебегов из кабинета в кабинет, но в выходные нагружать себя приходится по-другому. Маршрут уже давно выстроен, даже время само по себе рассчитывается, если он меняет скорость или решает часть пути пройти пешком, чтобы, к примеру, полюбоваться на городские виды или послушать птиц. Иногда, пробегая мимо площадки для собак, Антон останавливается и наблюдает за четвероногими братьями меньшими: такими они кажутся счастливыми.       Обычно в такие моменты он пытается вспомнить, ощущал ли когда-нибудь это счастье в себе. Бесконечно перебирает в уме картинки прошлого, пока ветер навстречу не выдует из головы все мысли, и к ответу никогда не приходит: да, хорошо было, но было ли это счастье? Всегда кажется, что нет.       На подходе к дому Антон отвлекается на телефон: звонит Люба. Вариантов зачем не так уж много, потому что она обещала выполнить просьбу, и либо сделала, либо что-то пошло не так, либо звонит просто так. Получается, в общем-то, повод может быть любым… иногда предсказать чьи-либо действия совсем невозможно.       — Подваливай, как сможешь, — говорит она. — Только предупреди.       — Буду через час. Где?       Люба немного молчит, задумчиво затем протягивая:       — Ну-у, не у нас точно. Столовка — не вариант. Если никаких подозрений, то у тебя в кабинете?       — Ты точно сможешь отойти?       — Бля, Антон, — Люба вздыхает и — наверняка! — закатывает глаза. — Я ж с тобой могу сейчас болтать. И отойти отойду. Не о том беспокоишься, друг мой милый.       Антон прикусывает язык: если она говорит вот так, значит, что-то всё-таки получилось. Первая часть плана сработала: может, не совсем так, как того хотелось бы, но результат же есть. Хотя, так подумать… отсутствие результата — тоже результат. Может, совсем ничего и не получилось?..       Нет, нет. Тут точно что-то есть: сказать, что ничего не вышло, Люба может и по телефону, не такая уж это секретная информация — объявить кому-то, что всё катится к хуям; её желание найти уединённое место, где их могут прервать с очень маленьким процентом вероятности; её беспокойство — предштормовое, слишком тихое. Считает ли она, что подозревать нужно вообще всех? Или это профессиональная паранойя? Антона тоже периодически затягивает в круговороты патологической мании преследования, но он научился с этим справляться: для него не секрет, что за ним следят. Кто-нибудь — обязательно: мушка на цветке, бегающий от топота ног муравей, охранник в магазине, души умерших. Следят и следят, что тут поделаешь? Бог им судья. Если он существует, конечно. Тогда наверняка следит за Антоном тоже, чего добру пропадать-то.       Антон заходит на работу, как домой; никто из сотрудников на первом этаже особо не обращает на него внимания: графики работы ОРОП известны лишь его сотрудникам, и даже тем — не до конца. Нет ничего странного в том, что начальник заявляется после обеда. Вот если он пообедает в столовке и свалит обратно домой, это будет странно, но тут мало кто его осудит: готовят здесь невероятно вкусно. Вроде главный из поваров — отец кого-то из числа сотрудников, занимающихся преступлениями по финансам. В участке со временем вообще сложилась ситуация, когда вокруг мелькают одни и те же фамилии, взять хотя бы династию Марчей: самый первый из них Марчик служил в органах правопорядка ещё во время Гражданской войны, потом — в конвойных войсках. Не прямо здесь: тогда-то их города как такового ещё не было. И, несмотря на кажущиеся пособничество и кумовство, за всё время работы Антону так ни разу и не встретился кто-то совсем бестолковый, но занимающий высокую должность. Пожалуй, в участке каждый разбирается в том, что делает; на практики, стажировки и работу берут с охотой всех, кто подходит — с кадрами-то всё равно беда.       Иногда Антон задумывается, где бы он был, если бы не здесь. Если бы с Идой, к примеру, ничего не случилось, стал бы он так отчаянно рваться в правопорядок? Может, как и другие, он и не замечал бы некоторых несправедливостей мира дальше, смотрел бы на всё с полагающейся долей сомнения, которая не переросла бы во что-то большее, не стала бы двигателем и мотивацией изучать, узнавать и рыть носом землю. Где бы он был? Была бы у него семья? Дети? Был бы он счастлив — счастлив по-настоящему, счастлив тем слепым чувством незнания: о масштабах узости и ограниченности наблюдаемого мира и знаний в нём, о недостижимости некоторых вещей, которые хотелось получить — потому что и получать бы ничего и не хотелось, — о собственных выдержке и силе — потому что ничто не трогало бы его так сильно?..       Люба кладёт на стол достаточно толстый том дела, уже год как сданного в архив.       — Я надеюсь, ты не против, что я полистала его немного…       — Я уж точно не против. Это архив был бы против всех наших махинаций.       — Да… да, наверное, — Люба смотрит в одну точку на столе и будто думает совершенно не о том, о чём говорит: медленно, с паузами, поджимая губы. — А что ты хочешь там найти?       Антон пожимает плечами, так дело и не открыв:       — Не знаю. Если тебе интересно, то оставишь потом себе, почитаешь внимательнее…       — Я правильно понимаю, что ты думаешь, что здесь что-то не так? — она старается звучать ровно, но в интонациях проскальзывают суетливость и не то радость, не то злость, но что-то очень сильное и большое. Тяжёлое.       — Да, подозреваю. Но это было давно, я особо деталей и не помню, поэтому и попросил его получить.       Люба, в целом, имеет право задавать вопросы: он, не объясняя ничего, прислал сообщение с номером дела с просьбой получить его в архиве с выдачей на руки. Она тогда ничего не спросила, но наверняка ей интересно, зачем ему это нужно и почему он не может взять его сам — тем более что числится внутри тоже. И всё же, её вопросы немного отличаются от того, что Антон ожидал.       — Знаешь… надеюсь, ты не против, что я его не только полистала, но и изучила немного. Ну или много, — Люба исправляется сразу же, как замечает приподнятую бровь Антона. — Может быть, даже забыла лечь спать… не о том. Из всего мне странным показалось только то, что подозреваемый во время первого фиксируемого признания так уверенно сказал: «Не ту убил».       Антон, потянувшийся было к папке, останавливается и поднимает на Любу взгляд.       Возможно, это происходило уже сильно после того, как Антон был у Арсения: задрюченный бюрократией, он в итоге совсем отдалился от команды и новостей не узнавал, пропадая в бухгалтерии и в кадрах. Никто присылать ему отчёты не был обязан: он там числился рядовым следователем, как и большинство других, а не руководителем группы — хотя потом, уже перед судом, он, кажется, смотрел материалы дела — и слов таких там не видел. Если бы видел, наверное, запомнил бы. Такое сложно забыть. Он на всякий случай уточняет у Любы, на какой странице это написано, а потом они вместе пересматривают приложенные к делу мультимедийные файлы.       Степан Оптышко, действительно, сидит в кадре в наручниках, но выглядит достаточно самоуверенно для человека, признавшегося в убийстве женщины, которую любит. Люба по памяти перематывает ближе к тому моменту:       — Да, признаю свою вину, — Степан чуть ли не глаза закатывает; опускает взгляд на свои сложенные на столе руки, всем видом показывая полную незаинтересованность происходящим. — Почему не пришёл сам? Думал, прокатит. Прокатило же почти. Хорошо же всё прошло, как по маслу… Ленку-то жалко, конечно, но, знаете, — он вздыхает, — в жизни всякое бывает. Было у вас такое? Смотрите на человека, и всё назад отступает: любовь, нежность, хорошие воспоминания и планы и надежды — остаётся только сильное и дикое желание задушить прямо здесь и сейчас.       — «Здесь и сейчас»? — следователь по ту сторону усмехается. — По вашим же словам, с момента, как вы узнали об измене, до убийства прошло больше двух недель.       Степан пожимает плечами.       — Оказалось, мозг всё-таки на месте.       На какое-то время оба замолкают. Антон примерно понимает, чего хочет добиться следователь: чтобы подозреваемый сам заполнил пустоту. Несмотря на всё, достаточно часто тех, кто совершает убийство, гложут вина или тоска и они хотят поговорить с кем-нибудь об этом; люди не всегда понимают, на что способны в порыве эмоций — Антон считает, что это общая проблема человечества. Извечная дилемма о противостоянии головы и сердца. Наверное, есть смысл учить детей в школах эмоциональному интеллекту… в конце концов, если люди начнут понимать, что и почему чувствуют, никому хуже не станет. Это во многом облегчило бы работу Антону: никаких мстительных духов, которые метаются в завесе, не понимая, как упокоиться, и чинят только разруху вокруг. А вот сели бы, подумали бы и поговорили бы с кем-нибудь — того, глядишь, хоть поймут, чего им надо.       — Я вам так скажу: это всё равно бесполезно. Вы смотрите сюда, а там, за вашими спинами, такое… ну поймали меня. И чё? Я, может, и не ту убил…       — Не ту? — следователь старается не выдавать эмоций в голосе, но скорость его реакции всё делает за него.       Степан наклоняется ближе, лукаво смотрит ему в глаза и чётко и уверенно сообщает:       — Ага. Не ту убил.       А потом смеётся.       Люба морщится и выключает запись.       — Интересно, — выдаёт первым делом Антон. — По нему сразу понятно было, что он что-то наделал, и я даже не удивился, когда Елена подсказала, что это был он, но… не знаю…       — Есть ощущение, что что-то не то, да?..       — Ага…       Они решают, что Люба не высовывается, отдаёт дело обратно и забывает обо всём, что слышала и видела, а Антон будет думать и, если ему понадобится помощь, обратится за ней. Антон не уточняет, что выбор его в этом случае вряд ли падёт на Любу, но решает смолчать: и её не обидит, и зарекаться не будет.       Солнце ещё высоко, когда он возвращается домой. Кошка, уничижительно понаблюдав за всеми процедурами вернувшегося хозяина, запрыгивает на него, когда тот усаживается на диван, и засыпает. Антон машинально поглаживает мягкую шерсть, пытаясь решить, насколько рискованно будет заявиться к Оптышко в тюрьму. Волне может себе статься, что Арсения хотят закрыть где-нибудь как вероятного неудобного свидетеля — и хорошо, если только закрыть; однако в таком случае в списке таких же ненадёжных сам Антон тоже должен числиться. Ему что, ждать расправы? Спустя два года с момента собственного участия в деле и спустя больше, чем год, с момента усадки виновного в тюрьму и официального окончания следствия? Если это так, узнать, кого на самом деле Степан хотел убить, всё же стоит. Навряд ли есть смысл ему писать: в ответ может прийти что угодно. Стоит посмотреть ему в лицо. Он может попытаться соврать, но Антон всё-таки столько лет учился и совершенствовал свои навыки, и Степану наверняка есть что сказать тому, кто повинен в его посадке…       И всё же. Смысл в этом есть, только если правильно изначальное предположение. Которое, в целом, строится на предположении, которое было до него: что арест Арсения не должен был попасться Антону на глаза. Или что Антон не стал бы ничего предпринимать — что, в целом, вызывает вопросы уже у него самого к себе же: почему ему было не всё равно?       У него не гипертрофированное чувство справедливости. Может, лишь немного преувеличенное, но доля здорового цинизма, взращенного годами службы, есть тоже. Он не бросается на помощь любому избитому. Вероятно, сыграло воспоминание о том, что Арсений делал в их встречу: силы явно как-то связаны с кровью, а в образовавшейся ситуации кровь ему пустили насильно — и неясно, к чему это могло бы привести.       Ладно.       Просыпается Антон всё с той же мыслью, что следует навестить Степана.       — Нам прощают, конечно, — Антон кивает, — но сам понимаешь, что это всё для нас же и удобнее.       Они с Олегом снова, как два амадина, скакали вокруг системы электронного документооборота. Антон рассказал, что осваивал эту махину на онлайн-симуляторе, и, когда всё здание наконец-то подключили к серверу, по привычке, зайдя в программу, всем коллегам сообщил о том, что здоровье у него хорошее: температура 36,5 и никаких жалоб. Они все проходили эти курсы в симуляторе, чтобы в первые же сутки не снести всё к херам, поэтому наиболее юморные из сотрудников и сотрудниц участка поддержали незадачливого коллегу и отправили, как их научили, всем письма с теми же темами, на которых и познавали тайны ЭДО. В итоге все были в курсе не только об Антоновом благополучии: Ксюша из приёмной привычно сообщила о том, на автобусе с какими номерами ехала сегодня на работу, Марк отчитался о продвижениях в прочтении «Войны и мира», а Иоланта — одна из сотрудниц, занимавшихся экономическими преступлениями, выкатила эссе про «Скорбящую невесту» Конгрива. Антон её сообщение на всякий случай скопировал в отведённый для этого документ: ему нравилось читать, о чём она писала.       Олегу онлайн-симулятора никто уже не даст. Поэтому о тонкостях ввода архивных документов в электронную базу Антон рассказывает на живом примере: они вместе вносят протокол десятилетней давности.       — Если закончишь раньше, чем я вернусь, просто оставишь окно, ничего не нажимая. Вместе посмотрим, почему исправление уже внесённых в базу документов — тот ещё круг ада.       Олег понятливо кивает и настраивается на работу. Пожалуй, держится он хорошо: явного энтузиазма, бьющего через край, Антон не видит, но это и к лучшему — самые инициативные обычно сгорают с ними быстрее остальных, — при этом он остаётся собранным и участливым, не стесняется спрашивать даже что-то глупое и по пять раз. В среднем пяти раз ему хватает, чтобы запомнить: вопросы от неуверенного «а как сделать…?» превращаются в сомневающееся «мне надо сделать вот так и так?», а потом он уже уверенно и точно диктует последовательность действий. Антон радуется такой обучаемости, которая при этом загнана в определённую схему и ей подчиняется: слишком много сюрпризов на пути тернистого становления возможного нового сотрудника он бы не вынес.       Сюрпризов и так хватает.       Оказалось, что со Степаном Оптышко встретиться будет не так уж просто. Затея сама по себе пахнет чем-то не самым приятным, а факт того, что заключённого до сих пор пасут адвокаты, лишь добавляет смрада. Согласовывать встречу пришлось долго и упорно, но своего Антон всё же добился. Несмотря на то, что в первом запросе адвокатам в причине необходимости встречи указал, что хочет срочно сообщить Степану, какой он козёл. Адвокаты отбрили: «Он и так в курсе». Но Антон просто не смог сдержаться.       Дальше уже работали по-серьёзному. С Марком сочинили опус о том, что в участке проводится самооценка деятельности по приказу Центрального аппарата, а наблюдение за своими подопечными наверняка поднимет участок в глазах… в чьих-нибудь. Адвокаты отмалчивались — возможно, проверяли факт наличия проведения самооценки, — но потом дали добро.       И вот, сегодня им предстоит скататься в область — недалеко от города, конечно, но дорога всё равно займёт кучу времени, поэтому Антон с порога Олегу и сообщил, что у них есть полчаса, чтобы развязать бурную деятельность, которую завязывать Олегу предстоит в одиночестве.       Марк находится сам: появляется в дверном проёме и вальяжно приглашает начальство прошествовать к транспортному средству в ближайшие пять минут во избежание опоздания.       — А Арсений-то чё?       Антон хмурится и бросает на Марка непонятливый взгляд. Тот пожимает плечами:       — Да я так подумал: мы же, по сути, из-за него туда катимся, да? — Антон задумчиво мычит в ответ. — Ну а он-то сам как? Как дела у него?       — Не знаю.       Антон старается ловить себя на виражах, потому что с его ритмом жизни близкие не всегда успевают даже заметить, что что-то случилось; он честно признался себе — причём достаточно быстро, — что вопрос Арсеньевых дел волнует его много больше, чем он ожидал, а потому, как самый ответственный сотрудник на работе и самый безответственный человек в гражданской жизни, принял волевое решение про дела чужие ничего не знать. Это отвлекает. К тому же Арсений не подписывался на ежедневную рассылку с просьбами сообщить, что там и как; дал понять, что высовываться не собирается, проблем искать на пятую точку не будет — пусть вопросы благополучия Арсения так и лежат на Арсении.       Хотя иногда Антон думает, что это очень нечестно по отношению к нему. Станет ли такой человек просить помощи, когда будет нуждаться в ней? Навряд ли. Только если произойдёт что-то из ряда вон, но и эта характеристика событий крайне относительна: учитывая специфику Арсения, сложно предугадать, какая степень плохости должна быть у ситуации, чтобы она показалась ему безвыходной достаточно для зова о помощи.       Антон по себе знает, что даже очень взрослым иногда нужен рядом другой взрослый. Есть вещи, которые в заботах дня теряются, как носки в стиральной машинке, и копятся, копятся, грозясь поломать всё вокруг, всю обыденность и всё работающее, и рядом нужен кто-то, кто заметит пропажу носков и полезет в стиралку их искать — потому что у тебя времени на это не хватает. Арсения сложно назвать ребёнком или подростком, несмотря на возраст, и это страшнее всего: когда живёшь так мало и знаешь так много плохого, может начать казаться, что вся жизнь впереди будет такой же. Что всё отведённое время будет лишь спиралью, где потеря стоит под потерей, а разочарование подгоняется болью и несчастьем.       Пожалуй, Антон — не лучший вариант того второго взрослого для другого взрослого, но он, наверное, хотел бы помочь.       Разговор в машине медленно перетекает с темы на тему: про работу больше не говорят, обсуждая короткую повседневность. Солнце так и норовит поджарить всех смелых, решившихся выбраться на улицу, но дышится на свежем воздухе легко и спокойно: предчувствие красочной зелени, тепла и летних ночей ослабляет хватку тревоги на горле. К моменту, как они подъезжают к огороженной территории, внутри вспыхивает крохотная надежда, что всё может решиться быстро и просто.       В итоге получается быстро и просто, но это не приносит никакого решения, только добавляет проблем. Дежурные в ответ на цель визита сообщают, что навестить Степана теперь можно только в морге: сегодня ещё в местном, а завтра уже в городском. Заключённый скончался под утро и был обнаружен на утреннем обходе обездвиженным телом на собственной кровати, уже остывающим.       Возвращаются в тишине. Антон уверен, что Марк думает примерно о том же самом: не все случайности в этом мире такие уж случайные, и внезапная смерть Степана так и напрашивается, чтобы её привязали к тому, что Антон узнал из материалов старого дела.       Вернувшись на работу, Антон, надеясь на авось, звонит Диме. Тот обещает что-нибудь узнать и перезвонить.       — Ну, показывай своё творчество, — раз делать больше нечего, Антон подсаживается к Олегу: те расследования, что ещё требуют активных действий, делают это не очень настырно и оставляют время заняться чем-нибудь другим.       Они вместе ещё раз просматривают внесённые данные. Олег пару раз уточняет всякие мелочи, касающиеся непосредственного оформления текста; они обсуждают отсутствующую в участке политику в отношении «ё»: сходятся на том, что в некоторых случаях присутствие двух точечек сильно облегчает жизнь — раз уж придумали, надо бы и использовать. Антон показывает, как правильно отправлять такие старые бумаги на оформление и что потом делать с бумажным оригиналом.       — Из-за того, что весь участок до сих пор кучами это всё вкидывает на сервер, в делопроизводстве сидит отдельная сотрудница, которая занимается только архивными документами. Иногда бывает, что она с утра пораньше решает идти не с конца, а с начала — и принимается за новые запросы. А ты после ночного дежурства чё-нибудь там наделал такого… если видишь, что в общем списке от отдела запрос уже проведён в отчёте делопроизводства, — Антон двигает курсор по экрану по стопам своих слов, — звонишь Оксане и просишь, чтобы она откатила. Когда галочка исчезает, можно что-нибудь поправить. Только потом не забудь позвонить и сказать, что можно проводить, иначе она тебя сожрёт.       Антон ищет в телефонном справочнике номер стационарного телефона Оксаны и показывает Олегу. Тот пристально всматривается в страницу и через несколько секунд кивает.       — Я тебя с ней потом познакомлю. Ежеквартально мы сдаём ей отчёты по всей этой мишуре, в следующий раз со мной и сходишь.       Дима звонит уже ближе к концу рабочего дня. Антон задумчиво мычит, когда ему сообщают, что по официальной версии следствия Степан совершил самоубийство: следов сопротивления нет, странгуляционная борозда одиночная, незамкнутая, косовосходящая — Антон уже хочет спросить, почему ему сказали, что труп лежал в кровати, как Дима говорит, что ткань оборвалась: этот шум и привлёк утренних дежурных. Дело открывать не собираются, вскрытие для проформы сделают — можно заранее предполагать, что всё, не состыкующееся с версией самоубийства, будет целенаправленно пропущено ещё на стадии оформления. Ловить нечего, да и совать нос не стоит: навряд ли кто-то из родственников будет настаивать на официальном расследовании версии с убийством, так что бороться, по сути, и не за что.       Антон отпускает Олега пораньше и сам тоже решает отправиться домой. Слишком странные дела творятся; хочется сменить обстановку, переодеться и погрузиться во что-нибудь другое, к работе не относящееся. На ночное дежурство сегодня остаётся патрульный из другого отдела: изначально идея ставить их смены чужакам не понравилась ни им самим, ни тем чужакам, которым и предстояло выполнять не свой долг, но со временем оказалось, что это удобно для всех: патрульные получают доплаты и законный выходной, а они своим отделом могут чуть выдохнуть. В случае непредвиденных обстоятельств и Антон, и Марк всегда готовы ответить на звонок или приехать; в крайнем случае служить гражданам не против отправиться и Алина — такое распределение с перекидыванием ночных дежурств сильно облегчило жизнь и увеличило общее количество сна.       Весна на улице — в самом разгаре. Припекающее солнце наконец-то прогрело почву достаточно, чтобы в тени отовсюду не тянуло холодом; отопление отключают на этой неделе — есть основания полагать, что каменные и кирпичные глыбы ещё хранят в своих стенах зиму, но это не так уж плохо: судя по всему, неминуемо надвигается жара, спастись от которой можно будет только внутри ещё подрагивающих от морозца старых зданий. Антон за это обожает свою квартиру: на теневой стороне, куда солнце летом успевает посветить только в первые рассветные часы, она сохраняет свежесть даже в плюс тридцать пять. Пару лет назад вместо капитального ремонта их дом хотели расселить и снести, а новые места для проживания предлагали в уже современных высотках в разных частях города, построенных в последние пару лет, но ни один из жильцов не согласился, и среди прочих причин было и то, что в новостройках и зимой, и летом температура в помещении стремится к температуре на улице даже при наличии хороших отопления — которого, к слову, и не было — и кондиционера — установленного, конечно же, за свой счёт. Никто из них, пожалуй, не зарабатывал достаточно, чтобы за раз осилить и доплату по новой квартире, и качественную систему кондиционирования, и увеличивающуюся за счёт прибавки квадратных метров квартплату. Встретив сопротивление, Фонд капитального ремонта капитулировал и всё сделал по изначальному плану.       Сейчас это кажется несравнимо далёким. Прошло-то всего ничего, но даже в скучной из-за своей нетривиальности в связи с работой жизни Антона успели случиться невероятные вещи. Страшно представить, что ещё может ждать впереди: не то чтобы он надеется на что-то или чего-то боится, но непостоянство мира вокруг иногда тревожит даже его, привыкшего ко всему внезапному и случайному.       Даже весна в этом году необычная. Нет резких перепадов, температура лишь плавно поднимается вверх, и именно эти природные покорность и умеренность, спокойствие и размеренность заставляют начать подозревать — без конкретного объекта, но с присутствием нервно подрагивающих конечностей. Антона не покидает противное чувство того, что происходит что-то — что-то за гранью, за сценой, укрытое темнотой. Он старается внимательнее смотреть по сторонам, наблюдать за людьми и анализировать события, однако ничего слишком выбивающегося из общей канвы не находит. Весна как весна… что тут подозревать? Внезапно начавшие работать законы физики и статистики? Это уже как будто будет совсем глупо. С другой стороны, Земля-то плоская — её просто, как сову на глобус, натянули на эллипсоид.       Дома Антон готовит ужин и, покормив себя и кошку, отправляется на диван перед телевизором: расслабляться нужно в полную силу и до конца. Он включает себе «Смех в Вайкики», которую смотрит уже полгода и никак не может досмотреть; мысли улетают в разворачивающееся на экране действо, но голова остывать и переставать думать насовсем не хочет. Где-то там, в самом дальнем углу, копошатся предположения и произошедшее сегодня; ищутся ответы на вопросы и варианты последующих действий, но одно предположение оказывается хуже другого. В конце концов, Антон напрямую не имеет к этому отношения, это не его дело, как и почему Степан решил помереть в такой удачный для себя и неудачный для Антона момент. Дима правильно сказал: тут даже нос совать некуда.       Но тот, кто ищет… Тот всегда найдёт.       Антону снится какая-то чепуха. Он, кажется, слышит урчание кошки сквозь сон, но, проходя через завесу сознания и бессознательного, оно превращается в грохот грома и тарахтение трактора в бесконечном поле. Не иначе как «Интерстеллар», только вот с чего бы? А потом ещё появляется Алтея Иннокентьевна, хотя это на подсознательном уровне Антон как раз понимает, но она рассказывает ему «Не губи, прежде не выслушав» на свой лад: в ней сам Антон раз за разом спрашивает сначала у Перемитина, потом у Толика и у Арсения, стоит ли ему рубить с плеча, если очень хочется. В конце женщина достаёт из-за спины трость и целится вдарить как следует, потому что из-за маленького роста наподдать ему тумака сама не может.       От последствий его спасает будильник: кошка, действительно, мурчит прямо на ухо, а заметив, что хозяин приоткрывает глаза, пафосно издаёт недовольные звуки и садится рядом в ожидании, пока этот богатый человек, у которого всегда есть еда, соизволит поделиться с ней из своих закромов.       Антон уходит на работу в смятённом состоянии. Ни Степан, ни вся эта заварушка в целом не покидают мыслей: всё это так косвенно и так призрачно…       Когда Иды не стало, Антон долго не мог прийти в себя. Ему оказалось не в чем обвиняться, потому что есть вещи, которые он, в силу возраста, тогда не контролировал — и чётко это понимал, не обманываясь. Он действительно ничего не смог бы сделать: их семья уехала в традиционное летнее путешествие по ближайшим родственникам, которое сама Ида не стала бы пропускать ни под каким предлогом; её отец был трезв и внимательно, как и всегда, следил за дорогой; предвидеть вылетевший на встречку грузовик никто бы не смог — это была чистая случайность. Пусть Антону и кажется иногда, что там всё-таки кто-то постарался…       Сначала долго казалось странным, что вот Ида была, а теперь её нет. Намного проще было бы смириться с исчезновением человека, который никогда и не касался чего-то личного; человека, который всегда был незнакомцем и обитал где-то вдали, а новости о его смерти всего лишь случайно попались на глаза или были услышаны из телевизионной программы — он будто и не существовал до этого. Но Ида была — и была везде; она значила слишком много, и потерять её вот так оказалось невыносимым.       Со временем с этим фактом пришлось смириться: она умерла. Горечь от потери не утихала, но Антон постепенно учился с ней жить; он закутал это холодное и острое нечто внутри себя в пуховые одеяла — и пусть знание никуда не делось, теперь-то можно было притвориться. Одеяла приняли нужную форму, чтобы занимать меньше места, и застыли, но не пускали холод слишком далеко; он перестроился и смог наконец чувствовать что-то, кроме скорби. Пусть привычная жизнь и не вернулась сразу же, но дышать становилось легче — и он даже не корил себя за то, что делал это без неё. Когда воздух внутри перестал давить, когда внутри ощутилось что-то похожее на свободу, Антон смог наконец-то посмотреть своему кошмару в лицо.       Его первым желанием было разобраться.       Желание это оказалось жгучим и зудящим, иногда оно даже не давало спокойно сидеть на месте; Антон много суетился, листая новости и статьи за тот период, а потом много маялся не в силах решить, что стоит делать. Внутри копилась тревога: она шептала, что нужно быстрее, что только теперь Антон в состоянии что-то сделать — сделать то, что не смог тогда, — что время не бесконечное, и может стать слишком поздно, и в этом случае он навсегда останется тем, кто ничего не сделал — ничего не предпринял.       Его бесило, что водитель грузовика лишился прав и отправился в тюрьму на до хохота со слезами на глазах короткий срок: к моменту, как Антон пришёл в себя и всё выяснил, он уже вышел по УДО. Сомневаться не приходилось: наверняка права он себе тоже вернул. Какая-то баснословно богатая семья с материнской стороны, уважаемые дипломаты — с отцовской, всего одна сохранившаяся статья, где упоминается фамилия виновника аварии, ни одной фотографии и ни одного скорбного слова Иде или её семье. Это выглядело подозрительно, но у Антона не было ни нужных связей, ни достаточного опыта, чтобы справиться с этим в одиночку, и в итоге он решил повернуть на сто восемьдесят градусов, чтобы сделать шаг назад, — и сдался своей тревоге. Рано или поздно время, когда он ещё мог что-то сделать, закончится; он с упоительным страхом этот момент ждал, гадая, что же будет, а когда он пришёл, ничего не случилось. Тогда-то и стало возможным подумать нормально и объективно оценить ситуацию.       Сейчас Антон чувствует похожую тревогу: ему кажется, что он что-то упускает, что-то безвозвратное и чертовски важное, а с другой стороны — страх, что ничего и не поменяется, даже если он что-то сделает.       Это отвлекает.       А Олег отвлекает его от отвлекания от дела.       Он подсовывает ему стопку бумажек. Антон пробегается глазами: знакомое название учебного заведения, почти никак не поменявшееся оформление и Олежкины каракули в некоторых местах.       — Когда-то я тоже ходил и подписывал отчёты по практике у наставников… когда сдавать будешь?       — После всех праздничных выходных. Но там каждая неделя отдельно зачем-то, так что первую надо заполнить, чтобы потом не бегать. Ну, если время есть, — Олег пожимает плечами, а потом, скосив взгляд в сторону, добавляет: — И желание, конечно.       — Какие-то нюансы по заполнению есть? — Антон откладывает бумажки на край стола, где в стопке лежат документы, которые нужно просмотреть и потом разнести.       — Я спрашивал, но никто толком ничего не сказал, — он снова пожимает плечами. — Обычно есть примеры, но в этом отделе так давно никто не проходил практику, что мне даже подсунуть ничего не смогли. Сымпровизируй?       — Что-нибудь придумаем.       Олег кивает и садится на диван, хватая книжку с подлокотника.       Антон честно отрабатывает, больше не отвлекаясь, до обеда. В столовой встречает Марка и предлагает поесть вместе в кабинете, чтобы не толкаться. Одна из сотрудниц, увидев их уходящими с подносами с тарелками, кричит, чтобы посуду вернули, иначе она натравит на них кого-то — услышать, кого конкретно, не получается: за ними уже захлопывается дверь.       Когда они поднимаются в кабинет, Антон всё-таки задавливает в себе сомнения и достаёт телефон. Отправив сообщение, принимается за еду и вливается в разговор с Марком: тот продолжает воинственно одолевать «Войну и мир» и делится успехами; они успевают доесть и перемыть косточки Курагиным, когда Антонов телефон оповещает о новом сообщении.       — Занят через час?       — Не-а, — только после ответа Антон достаёт телефон, чтобы прочитать присланный ответ. — А что?       — Предлагаю съездить со мной к Арсению. Посмотришь на восьмое чудо света в работе…       — О! — Марк удивлённо уставляется на него, а потом добавляет: — О-о-о… я согласен.       Через условленные полчаса Антон отправляет Марка к своей машине, а сам, закрыв кабинет, заглядывает в архив и только потом идёт на парковку. Удобнее было бы попросить Арсения приехать к ним в участок, а не тащиться самим на чёртов Новый проезд, но Антон не хочет, чтобы Толик с Виталей увидели его. А у тех, как водится, глаза и уши по всему участку. Антон, конечно, не считает, что они как-либо повинны в смерти Степана, но всякое бывает — ходи да оглядывайся: вдруг с неба начнут падать единороги?       Выезжают на Новый проезд быстро: середина дня, все пробки уже либо рассосались, либо ещё не выстроились. Антон ещё в участке посмотрел, как всё-таки лучше подъехать: общежития стоят внутри огороженной пешеходной территории со множеством строительных площадок. Когда он подвозил Арсения сюда, тот вышел на автобусной остановке неподалёку, успев по пути пару раз начать тихие монологи вслух, один из которых был как раз про реорганизацию структуры вуза, ради чего понадобилось достроить несколько корпусов: архитектурно-строительный университет блюдёт давние традиции и все здания хочет в одном стиле. Антон ещё потом задумался: точно ли его монологи были таковыми — иногда паузы, движения рук и вскользь замеченная мимика наводили на мысли о том, что Арсению кто-то отвечал, развёрнуто и обстоятельно.       Тогда же, уже по дороге обратно, он поймал себя на ещё одной внезапно глупой мысли: Арсений кажется нормальным.       В контексте всего известного Антону о мире человек, говорящий с мёртвыми, конечно же, будет вписываться в рамки обыденности. Но в этом и было что-то странное. Антон всегда помнит про всю эту чепуху, про все свои недавние и текущие дела, про работу в целом, строит планы касательно необходимых операций и перебирает в голове сотни имён, которые напоминают человеческие, но принадлежат не совсем людям. Так было и с Арсением, когда они встретились в первый раз. И во второй, когда он тащил его до своего кабинета — Антон же когда-то тогда и подумал, что подростковым психологом не нанимался, у него ведь есть другая работа; но Арсению это не так уж и нужно, как оказалось. Там уже про работу думалось и хотелось думать где и когда угодно, но не когда они разговаривали, распивали чаи-кофе или даже обсуждали насущное. Арсений сам по себе оказался достаточно интересным объектом наблюдения, и пусть при его виде Антону вспоминались те будто в шутку брошенные слова про встречи с родителями — это всё не имело значения: он не ощущался частью того мира; может, слишком хорошо рисовался для кого-то, кто потерял родителей так рано и с такими последствиями и кто обладал такой силой, и его поведение и вид в итоге ничего не выдавали; может, просто Антону вдруг захотелось иметь рядом кого-то такого, ведь весь его круг общения, за редким исключением в виде Поза — который всё равно уже достаточно прочно ассоциируется с их совместными приключениями по чудесам, — состоит только из тех, кто так или иначе варится во всём этом. И так совпало, что Арсений показался подходящим для этого человеком… А может, просто смерть — не такая уж далёкая от жизни человека истина, поэтому и воспринимается иначе.       Вот если Антон узнает, что Арсений может говорить с какими-нибудь мёртвыми лешими... пожалуй, специально он этого узнавать не будет.       Они выходят, Марк осматривается по сторонам и отмечает, что место-то красивое. Антон кивает, попутно звоня Арсению: тот попросил не светить ксивами и зайти так, как это сделали бы обычные посетители — под его ответственность.       Марк ему дружелюбно улыбается, и в этот раз получает улыбку в ответ — короткую, уставшую, но улыбку.       В комнате стоят две кровати, и по заполненности прикроватных тумбочек, обуви на полочке у двери и общему виду заметно, что у Арсения есть сосед, которого сейчас не наблюдается. Антон даже подумывает об этом спросить, но решает, что его одного интереса маловато для обоснования, да и к делу это мало относится. Раз Арсений их пригласил, наверное, соседа ещё долго не будет и он им не помешает в самый неподходящий момент — и пусть будет так. Но информацию эту стоит запомнить, мало ли что в будущем пригодится. Интересно, как они уживаются? Расположение соседских вещей мало напоминает порядок, и парень явно проводит в общаге много времени, иначе пожитков было бы меньше. Может, неряшливость нивелируется подходящим характером? Хотя понять, какой человек стал бы подходящим, тяжело: Антон знает про Арсения всякое, но всё ещё имеет о нём достаточно расплывчатое представление — кто он, как думает, как живёт… какое это вообще имеет значение?       Он усаживается за стол, а им с Марком кивает на кровать.       — Словесное описание или фотка? — он вертит в руках лезвие для «Востока» — непоследовательно, но не резко, а Антону всё равно страшно смотреть: вдруг чего отрежет лишнего себе.       — Лучше! — он лезет во внутренний карман куртки и выкладывает на стол пакетик с зубной щёткой.       Арсений удивлённо приподнимает брови, Марк ему вторит:       — Это откуда?       — Ну, — Антон пожимает плечами, — там, где было, уже нету.       Марк хочет сказать что-то ещё, но решает смолчать; наверняка вытрясет всю душу по дороге обратно или уже в участке. Признаваться в том, что стащил из архива улику, Антону не хочется — в конце концов, у Степана там в деле этих его зубных щёток аж три штуки лежало, а он взял только одну. Полиция от этого не обеднеет.       Арсений делает глубокий вдох, прикрывая глаза, а потом медленно выдыхает. Антон, как завороженный, следит за лезвием в его пальцах: оно плавно касается кожи, разрезая её, плавно скользит, а за ним тут же образуется кровавая дорожка — Арсений не вздрагивает, совершенно никак не реагируя на свои же действия, и Антон снова задумывается: как часто он сталкивался с этой болью, что больше её не замечает? Можно ли к этому вообще привыкнуть? Может, он просто не чувствует?       Антон знает, что существует заболевание, при котором люди с рождения не чувствуют боли. В большинстве случаев они не доживают и до двадцати пяти. Он вдруг думает, что это странно: наверное, в чём-то даже хорошо жить, не чувствуя боли, но без неё жить не получается.       Арсений кладёт порезанный палец на щетинки, беззвучно проговаривая что-то губами; просит потом их ладони, рисует что-то своей кровью, и Марк сидит неподвижно, наверное, думает, что с ума сходит, а Антон, чувствуя прикосновение пальца, вспоминает, как держал его за ладонь тогда. Как по-странному тепло было — чувствовать жизнь того, кто видит мёртвых.       За два года что-то поменялось. Неуловимо. Но энергия, исходящая от Арсения, зовущего Степана, кажется другой — или время так шутит. Он горит отчаянием, хотя лицо его и остаётся ровным и спокойным, будто собственной безнадёжности, засевшей где-то глубоко внутри, он и не замечает.       — Опять ты! — Степан корчит недовольную рожу и встаёт в позу, но уходить не спешит — Антон и не знает, могут ли они уйти, если не захотят встречи, или сила Арсения будет их держать столько, сколько потребуется.       — Помнишь меня?       — Ещё бы. А я всё думал, как так получилось, что ты дело раскрыл, — мужчина усмехается, бросая заинтересованный взгляд в сторону Арсения. — Забавный пацан. Где только нашёл?       — Там, где нашёл, уже нету, — буркает Арсений, и Антон чувствует, как улыбка лезет на лицо: действительно, там его уже нет, но стоило ли ради этого ничего не значащего ответа повторять его же слова?       — Ну, Степан, рассказывай давай. Всё, что знаешь.       Марк предусмотрительно достаёт блокнот с ручкой. Антон думает, что для вида Степан повозмущается, заартачится и будет молчать, но тот, кинув ещё один странный взгляд в сторону Арсения, всё же рассказывает, как всё было: теперь ему нечего терять. Он уже умер.       Елена, связавшись с ним, ничего не знала о том, чем он занимается и какой у него основной источник дохода. Раскидываться подробностями о «работе» перед ними мужчина тоже не будет, просто говорит о том, что Ленкина приметная шубка засветилась сначала на одной точке — там она столкнулась с каким-то мужиком, который, ещё не успев подняться с асфальта, уже начал орать ей вслед угрозы; чуть позже шубка затрезвонила в квартиру к одному из поставщиков, напрашиваясь в гости. Сеть мгновенно смекнула, что что-то нечисто; по словам верхушки, никакой крысы не нашли, а потому Степану предоставили выбор: либо крысой, пожелавшей сдать бизнес, будет он, либо Елену считают слишком умной и выяснившей информацию самостоятельно, в случае чего она должна исчезнуть. Объяснять начальникам что-либо было бесполезно: никто не спрашивал его мыслей или мнения по поводу всей ситуации, его просто поставили перед фактом, что дальнейшие события будут развиваться по одному из двух предложенных путей.       — Я подумал: пусть лучше она не знает всех этих ужасов. Они всё равно убрали бы её, но их методы... Они только заканчивают убийством. Это было бы долго, очень долго, и Ленка... Господи, я так боялся всего, что они могут с ней сделать, что решил согласиться убить её своими руками. Пусть я и стал виноват перед ней, но я мог горевать и скорбеть и просить прощения каждую секунду своей жизни, а они просто прикопали бы нас где-нибудь в лесочке и забыли бы, не ощутив ни капли сожаления.       Марк делает пометки, а Антон, задумавшись, скользит взглядом на Арсения. Сидит себе, излучает твёрдость и уверенность, а лицо — неживое, будто маску надел, и не двигается; смотрит внимательно на свой палец, покрытый кровью, и, кажется, не обращает на разговор никакого внимания.       После долгого молчания Степан вдруг говорит, с показной насмешливостью и самой обычной искренностью:       — Я, в целом-то, рад, что ты меня поймал. Спасибо.       Антон отвлекается от Арсения и кивает Степану в ответ. Он бы сказал что-то вроде: «Пожалуйста, обращайся», но тот уже и в тюрьме, и умер, и прозвучало бы это, наверное, слишком нелепо.       — А что по поводу того, что не ту убил?       Степан хлопает себя по лбу — в комнате не раздаётся даже чего-то отдалённо похожего на хлопок, лишь тишина. Они словно смотрят фильм без звука, и мозг сам дорисовывает всё нужное: шуршание одежды, звонкий удар, скрип половицы под тяжестью голых ступней.       — Да мне потом кто-то из барыг передал инфу, якобы в гнезде тревожные шевеления: Ленка изначально всерьёз не подозревалась, но оставить всё так из-за проклятой шубки не могли, поэтому и загребли её на всякий случай. А кто таинственная женщина, разгуливавшая по опорным точкам, выяснить не получалось.       — А как поняли, что не Елена там была?       — Я сам не понял. И поставщик, и мужик тот божились при виде фотки, что это она была. Но кудесница-то явно в курсе была, какие где камеры, потому что лицо так нигде и не засветила.       Под диктовку Марк записывает два злополучных адреса. Антон замолкает, думая, что на этом можно и закончить, но всё-таки интересуется:       — А что за шубка такая?       Степан хмыкает, а потом улыбается мягко и тоскливо:       — На заказ делали. Она разноцветная вся… Лена очень хотела, — голос его вдруг вздрагивает, и Антон смутно представляет, что мертвецы чувствуют, но Степан показался в этот момент по-настоящему живым — все их взаимодействия он вёл себя очень странно, и всё же хочется верить, что ему действительно жаль. Что Елену он правда любил. Пусть это ничего и не поменяет уже.       Антон искренне благодарит его; они сворачиваются, и Арсений бесшумно кладёт им пачку влажных салфеток, а зубную щётку берёт в руки, смотрит на неё как-то странно и выкидывает в мусорное ведро. Потом уставляется уже на свои ладони. Антон пытается проанализировать его состояние, но выглядит он намного лучше, чем после встречи с Еленой: нет бледности, уверенно стоит на ногах и строго хмурится. А Марк благоговейно пялится на него. Такой впечатлительный…       — Арсений?       Тот моргает и поднимает голову, не опуская рук:       — М-м?       Антон кидает Марку, чтобы подождал его у машины, и, когда они остаются вдвоём, под пристальным вниманием со стороны Арсения вытаскивает из пачки ещё салфеток. Хочет уже сунуть их ему в руки, но в какой-то момент между постановкой цели и окончанием движения вдруг меняет курс: привстаёт с кровати, хватает чужое предплечье и тянет к себе.       — Ты как?       Арсений следит за тем, как Антон, аккуратно держа его ладонь, стирает кровь, и пожимает плечами:       — Нормально, — они замолкают. Антону хочется что-то сказать: поблагодарить, может, или сболтнуть какую-нибудь чушь, чтобы поймать в ответ улыбку или хотя бы намёк на неё, или просто попросить улыбнуться — но Арсений внезапно заговаривает сам: — Эти двое же болтали про девушку какую-то… спрашивали, знаю ли я, кто это. Про записи с камер тоже говорили — так, будто я лично там стоял и всё снимал.       — Не нравится мне всё это, — Антон скользит пальцами по чистой уже ладони, отпуская.       — Иногда, — Арсений ловит его взгляд, — иногда нам не дают выбирать.       Он, кажется, хочет сказать что-то ещё, но осекает себя, так и не раскрыв рта; отворачивается, подходит к другому столику и берёт стакан с водой, пьёт — Антону что-то не даёт покоя, но он не может придумать ни одного слова, которое бы подошло. Он должен что-то сказать, что-то сделать — что? Он чувствует эту нужду, она почти больная; говорил Арсений про него, или про себя, или про что-то другое — что Антон может ответить ему, стоит ли вообще? У него так мало времени, потому что молчание затягивается, скоро станет совсем неловким, а он так и сидит с окровавленной салфеткой в руках — она высыхает, и кровь растекается по полотну, образуя лишь едва желтовато-оранжевые пятна, — и молчит, и ничего не делает, всё смотрит на него и смотрит — зачем он на него смотрит?       — Звоните, — раздаётся в тишине. — Ну, если вдруг что. Или пишите. Я помогу.       Антон словно выныривает из тумана, следуя за голосом Арсения. Все эти пробежавшие в голове мысли уходят, размываются фоном, внезапная тревога отпускает — всё забывается, будто ничего и не было. Больше не нужно ничего говорить, не нужно ничего делать и даже думать не нужно.       — Обязательно, — он всё-таки выкидывает салфетку и встаёт. Уже обувшись, не выдерживает и окликивает Арсения: — Спасибо.       Он замирает, а потом чуть улыбается и кивает, ненадолго прикрывая глаза:       — Пожалуйста.       Уже в машине Марк уточняет, всё ли в порядке, и Антон уверяет, что да, хотя сам в этом до конца не уверен. А с другой стороны, в их жизнях у порядка всё равно значение немного расплывчатое — достаточно, чтобы под него подогнать почти всё что угодно.       В участке Марк отправляется в диспетчерскую, чтобы доделать какие-то свои отчёты, ради прокрастинации по поводу которых он и согласился на эту вылазку — но это он так говорит. Антон думает, что в диспетчерскую он ходит, чтобы загадочно смотреть Любе в спину и посылать, видимо, какие-то ментальные сигналы; он однажды увидел эту сцену вживую и потом долго не мог девушке объяснить, почему вдруг стал хихикать. Понять, в курсе ли Люба этих любовных метаний за своей спиной, так и не получилось. Антон пытался поговорить и с Марком, но тот заявил, что всё в порядке и это так и надо — а тут уже, как говорится, чем бы дитя ни тешилось.       Антон даже не знает, есть ли смысл скрывать свои намерения: раз внезапно всплыла вся эта история, вероятно, Виталик с Толиком не просто так отсиживаются сейчас, и всё это время после закрытия дела Степана они тоже не бездействовали — наверняка выясняли, почему вдруг однажды он пришёл к Степану и заявил, что всё знает и ему лучше признаться сразу. Выяснили вот — поймали Арсения, хотели узнать, что он ещё знает, потому что не понимают, откуда они и про убийцу Елены узнали. Подозревают всё-таки, что где-то информация просачивается? Получается, убили бы Арсения, если бы он назвал чьё-то имя? И того человека убрали бы тоже. И поэтому так спокойно его пока отпустили: считают, что этот неизвестный может что-то предпринять — он представляет угрозу, а Арсений — единственная к нему ниточка. Нужен пока что живым и не слишком напуганным. Всё-таки Виталя если и пойдёт на убийство, то Толик сначала раз пять попытается поговорить — в общем знаменателе остаётся ещё как минимум одна относительно спокойная беседа. В лучшем случае.       Они оба, наверное, в опасности, но если от Антона избавиться будет не так уж просто и больше бессмысленно, то вот с Арсением всё намного проще…       С этим нужно как-то разобраться, но у Антона нет ни одной идеи. Как парочка видит единственный шанс в Арсении, так и он видит свой единственный шанс в них: чем-то сто́ящим кажется только выяснение личности загадочного генерала на том конце провода. Хотя есть вероятность, что они его толком и не знают…       Он решает делать единственное, что пока что может: ищет загадочные записи с камер с Еленой. Странно, что они не были приложены к делу — в общем-то, как и дословное признание Степана, когда дело закрыли. Так уж ли это странно, если полиция в итоге оказалась ввязана в какие-то дела с наркоторговцами?       Антон уже давно не ребёнок. Верит только в условную и субъективную справедливость — ту, к которой люди непосредственно могут приложить руки, которую он может наблюдать своими глазами, которая разворачивается прямо здесь и сейчас. Это единственная доступная ему честность в суждении, с чем он долго не мог смириться — но понимание, что невиновность любит деньги, к нему всё же пришло и пришло чуть раньше, чем он начал службу. Если бы этого не произошло, он бы не смог работать вообще: да, люди стараются, делая работу, однако чаще всего от этого старания ничего не зависит. Решения других всё равно пусть остаются на их же совести, а Антон следит только за собой — и немного за людьми, которые ему важны. И всё же осознавать, что эта странная парочка и, возможно, ещё кто-то из сотрудников покрывают людей, связанных с наркотиками, непросто. Да, тогда он сделал всё, что мог, и сейчас пытается сделать что-то, но будет ли этого достаточно для чего-либо? Можно ли тут вообще что-то сделать?       Через несколько дней поисков и просмотра около сотни видеофрагментов один нужный всё-таки находится.       Антон проматывает его несколько раз, пытаясь за что-нибудь зацепиться; просто женщина в той самой шубе, по прикидке действительно похожая на Елену, идёт по направлению к одному из подъездов многоквартирного дома. Камера расположена на чьём-то окне на втором этаже: картинка не самая лучшая в том числе и из-за высоты — наверное, какой-нибудь автолюбитель наблюдает за своим имуществом по ночам. Женщина снята в спину, но у подъездной двери становится чуть полубоком, только вот в такой позе заметить можно лишь пышность её причёски. Дальше почти пять минут она стоит, видимо, разговаривая с человеком в какой-то квартире — звук не записывается: судя по движению руки Антон может предположить лишь, что первая цифра номера квартиры расположена на ряд выше, чем вторая. Скорее всего, даже на два. Есть ли третья цифра — вопрос, но можно будет скататься к этому дому и посмотреть таблички на подъездах. Навряд ли в этом будет смысл… Женщина не выказывает никакого беспокойства, размеренно повторяет звонок в квартиру. Просто тянет время, наседая жильцу на нервы. Потом так же спокойно уходит, исчезая за границей картинки.       Единственное, что он понимает: то ли на улице было мокро или скользко, то ли обувь была неудобная. Некоторые шаги кажутся уж слишком неловкими… Знать бы ещё, что это ему даёт. Подтверждение того, что на записи — не Елена? Это и так уже выяснили, без него. Искать похожую женщину в кругу знакомых? Два года прошло уже: тут Антон даже не знает, с какой стороны можно подойти. Да и навряд ли всё будет так просто: если уж пользующиеся не самыми законными методами до сих пор таинственную женщину не нашли, как её может найти он?.. Ну, если так подумать, он-то не может, но он знает того, кто, возможно, сможет. Если бы Виталя с Толиком были в курсе всех деталей об Арсении…       Арсений ведь мог им всё рассказать — эта мысль приходит к Антону только сейчас. Он мог сказать им, какие силы у него есть и как конкретно он помог Антону; его бы не стали убивать, а придумали бы, как использовать — и лучше так, чем жить под прицелом, считаясь угрозой. Тем более, получив передышку, он мог бы исчезнуть, как делал это раньше. И сейчас бы ничего не было; они бы не встретились снова, потому что Арсений был бы целее тогда, передвигался бы шустрее или вообще давно бы уже покинул участок на своих двоих. Антон бы сейчас не сидел и не думал о нём. Не задавался бы вопросом, почему он не рассказал.       Он же ведь почему-то не стал рассказывать.       Господи, почему?