следствие ведут... экстрасексы

Июнь

      — Я что, попала в рай? — женщина оглядывает кабинет восторженным взглядом.       — Что, простите? — Антон отвлекается на неё, а потом кидает вопросительный взгляд на Марка. Тот пожимает плечами.       — Знала бы, что тут столько красавчиков на квадратный метр, давно бы пришла, — она очаровательно улыбается и садится по указке Марка на стул.       Они оба снова непонятливо переглядываются; Антон решает просто принять комплимент — не так часто ему говорят, что он красавчик, чтобы этим пренебрегать — и перейти к делу:       — У вас что-то случилось?       Женщина ставит локоть на стол, опускает подбородок в ладонь и с лёгкой улыбкой на лице, разглядывая Антона, на выдохе говорит почти мечтательным голосом:       — Да-а...       Он ждёт продолжения, пока Марк, окинув посетительницу подозрительным взглядом, отходит назад и садится на диван. Только скрип искусственной кожи отвлекает женщину, и она, внезапно помрачнев, теперь вздыхает тяжело. Видимо, готова говорить по делу.       — А что случилось? — Антон достаёт форму для регистрации обращения; Олег вчера оставался как раз, чтобы наделать шаблонов на всяческие заявления, прошения и прочее.       — Какой-то азиат по ночам стучит в окна дома и что-то кричит не на русском.       — Азиат?       — Да-да, азиат.       — А вы откуда знаете, как он выглядит?       — Это продолжается уже неделю... когда я в первый раз услышала стук, подошла к окну, чтобы посмотреть. А там он.       — Вы уверены, что это мужчина?       — Да... видно было.       Антон видит, как Марк на диване хмурится: наверняка размышляет, как именно было видно. Его лицо в одно мгновение меняется, выражая теперь смесь удивления и отвращения — ну точно подумал, что азиат был голым. Антон на его месте этот вариант бы не рассматривал: чтобы постучать в окно, нужно подойти вплотную; при таком раскладе — только если окна не панорамные — стена будет закрывать тело почти по грудь, в зависимости от роста. С большей вероятностью отличительные черты были в лице или в общем внешнем виде с учётом конституции тела.       Но уточнять он не будет. Не так уж это важно, а Марк пусть думает, что ему захочется.       — Давайте с самого начала. Вас как зовут?       — Инна.       — Замечательно. Я Антон, начальник отдела.       — Приятно познакомиться, — Инна снова включает свою флиртующую ипостась: такой быстрый переход сбивает с толку, при этом она не выглядит навязчивой и не вызывает отталкивающих чувств; у неё приятные голос и черты лица, аккуратная укладка и сдержанный стиль в одежде, а в жестах даже скользит какая-то аристократическая элегантность — вероятно, родители много времени уделяли её воспитанию, надеясь, что дочка будет много времени проводить на мероприятиях для всяческой интеллигентной элиты. Ну, или что-то вроде того.       — Когда этот мужчина начал к вам приходить?       — В прошлую среду.       Инна описывает, как это было: вернулась домой из офиса, приготовила ужин, потупила в телевизор и собралась спать. Когда выключила свет и уже почти задремала, услышала стук откуда-то из гостиной. Окна в спальне выходят на задний двор и соседний участок, так что оттуда рассмотреть крыльцо никак не получилось бы — пришлось выходить. Стук повторялся, пока она не приблизилась к окну; потом наступила тишина. Было страшно, но она всё же заставила себя отдёрнуть штору и выглянуть в окно: там стоял мужчина, примерно сорока лет, с очень печальным лицом и сединой на висках и в бороде.       — Но я не поняла, что он сказал.       — Может, было похоже на что-то, что вы уже когда-либо слышали?       Инна задумывается. В вынужденный перерыв в кабинет заходит Олег, здоровается кивком со всеми и идёт к вешалке в углу у окна. Не успевает кинуть к стойке рюкзак, как у него начинает звонить телефон.       — Во-во! Точно так же говорил!       От выкрика Инны Олег роняет телефон; тот перестаёт звонить.       — Он так и говорил: «Ному... ному... арым...»       Телефон звонит снова, и Олег, схватив его с пола, выходит в коридор, чтобы разговором не мешать. Дверь не успевает закрыться, как открывается ещё раз: в кабинет заходит Арсений, задумчиво провожая идущего по коридору Олега:       — Он что, слушает Шайни?       Антон хватается за ниточку:       — Знаешь эту песню?       Арсений угукает, а потом поворачивает голову и встречается взглядом с уплывающей Инной. Она смотрит восхищённо, а на губах играет мечтательная улыбка:       — Точно рай...       — Вы ей что-то дали? — он вопросительно смотрит на Антона, а тот хмурится:       — Арсений!       Марк на фоне начинает смеяться в голос — и лучше так, чем когда он глушит смех в себе, издавая захлёбывающиеся похрюкивания. Антон даже подозревает, что утром не проснулся и теперь ему снится цирковое представление.       — На каком языке песня?       Арсений деланно бодро отвечает:       — Корейский.       — Хорошо, спасибо, — Антон делает себе пометку, фиксирует краем глаза рассматривающую дальше Арсения Инну и ждёт, пока Марк начнёт дышать нормально, чтобы сказать:       — Иди сюда, — кивает головой на свободный стул. — Пусть Арсений ляжет.       Больной ловит его взгляд, смотрит как-то заискивающе и на мгновение улыбается — легко и, несмотря на быстроту, до странного открыто. Так, чтобы только Антон и увидел. Он и увидел — и надо бы удивиться и подумать, но Инна вдруг вздыхает и поворачивается к нему.       — Что мне делать?       Антон пока игнорирует её, наблюдая, чтобы Арсений действительно улёгся и успокоился, и только потом отвечает:       — Вы пробовали за это время ночевать где-то в другом месте?       Инна отрицательно качает головой.       — Сможете сегодня попробовать?       — А как же…       — Он вам ничего не сделает, — Марк моментально включает всё своё обаяние. — А мы просто узнаем, привязан ли он к месту.       Они договариваются на встречу на завтра после обеда, и Инна, ещё раз окинув каждого взглядом, уходит, сталкиваясь в дверях с хмурым Олегом.       Антону даже думать долго не надо:       — Кшиштоф?       Олег обречённо кивает. Антон хочет смеяться, когда с дивана доносится глухое:       — Ещли то правда, же Пан, цо в свей печы щвят ма, выбраным ено…       Это вызывает внутри бурю разных эмоций. Внезапно услышанная иностранная речь удивляет, сама ситуация начинает раздражать, а голос этот — тихий, задумчивый, знакомый, не с надрывом, вроде, но где-то близко — ворошит что-то на грани: восхищения, слёз, нежности — задевает его точным ударом, даже если Антон совсем не понимает, что он сказал.       — Спи, пожалуйста.       С дивана в ответ хмыкают.       Смешно ему, что ли… чудовище.       Антон возвращает внимание к Олегу и Марку, теперь сидящим вместе прямо перед ним, и ловит на себе пару задумчивых взглядов. Он сам понимает, что нужно уже сесть, подумать и разложить, хотя бы для себя, всё по полочкам, и он честно собирается, но времени не хватает. Как про Арсения подумать основательно, если он постоянно рядом…       — Так. Сосредоточились.       Они наконец-то возвращаются к делам насущным и начинают обсуждать версии. Антон признаётся, что с корейским фольклором у него не очень: все знают про кумихо, к примеру, но это точно не оно — не так часто за всю его службу он сталкивался с чем-то азиатским или восточным в целом. Чаще всего вся хтонь всё-таки своя, родная, известная с детства. Действительно, век живи — век учись.       Марк обещает, что поспрашивает у своих знакомых-иностранцев: во время учёбы на вышке он случайно забрёл в межкультурный клуб, где и подхватился вдохновения читать больше — стал первым греком в составе, а через Антона втянул туда и половину родни Поза; среди участников есть и корейцы, оказывается. Плохо говорят по-русски, а Марк плохо говорит по-английски, но обещает в случае чего заручиться помощью онлайн-переводчика или других знакомых. А потом как бы невзначай спрашивает:       — А мужчина ж помер, наверное?       — Скорее всего. А что, какое-то озарение?       — Ну… — Марк косит взгляд в сторону, а потом наклоняется к Антону ближе, подтягивая с собой Олега, и шепчет, указывая пальцем за спину: — У нас же есть он.       Антон кидает на Арсения быстрый взгляд: уснул. Мысленно поблагодарив всех богов и всю нечисть — на всякий случай, чтобы никого не обидеть, — таким же вкрадчивым шёпотом отвечает:       — А если бы его не было, ты б чё щас делал, а? Тунеядец.       Марк закатывает глаза, но всё же соглашается, что эксплуатировать Арсения слишком часто нельзя — мало ли. Тем более его нет возможности устроить официально, так что отплачивать за труд нечем, разве что скупым «спасибо», которое, как водится, на хлеб не намажешь, а студенту-то как раз должно быть наплевать на манеры, но не наплевать на собственное благополучие. Ну, Антон надеется. Потому что иногда у него возникают сомнения, что Арсений понимает, что для него же самого будет лучше, если он будет думать о себе. Всё-таки жизнь с ним в одной квартире оказалась достаточно интересным опытом. И в чём-то поучительным. И всё ещё что-то в сложившейся ситуации смущает, но вот что конкретно — загадка. Периодически Антон погружается в эти вопросы с головой, но пока что получается только отметать одну версию за другой, что больше похоже на переформулировку одних и тех же предположений и гонение их по кругу друг за другом. Он знает, что есть вещи, о которых ему нужно порассуждать, но для этого нужно время, которого нет, — и за этой причиной скрывается ещё стопка других разной степени глупости: от лени до страха. Что, в сути своей, всё равно одно и то же.       Они договариваются, что завтра перед приходом Инны сначала обменяются найденной и выясненной информацией, чтобы сразу же что-нибудь решить. Антон предупреждает, чтобы готовы были сразу ехать в гости и не забыли пообедать, а потом отпускает Олега домой, а Марка — по своим делам в участке. Надо будет пересечься с делами и спросить, что там у них происходит.       Остаток смены проходит в тишине пустого кабинета, где нет никого лишнего: только он и Арсений.       Антон невольно периодически бросает на него взгляды, отрываясь от документов. Тот наконец-то спокойно спит, и это по-странному слишком радует. Забавно, что в кровати в квартире он зачастую едва может нормально улечься и заснуть, а на этом проклятом диване дрыхнет, как младенец. Сам Арсений относится к квартире Антона со скепсисом — до сих пор, — хотя ориентируется там, кажется, лучше самого хозяина. Они с кошкой спелись: Антону чудится, что это не они живут у него, а он — у них. Завели себе ручного полицейского, который кормит, заботится и гладит не против шерсти, и радуются.       Он и не жалуется: сам рад до безумия.       — Арсений.       Он вздрагивает, но не просыпается: дыхание остаётся таким же ровным и глубоким, поза не меняется ни на йоту. Проще было бы потормошить его за плечо, но Антон не хочет: бо́льшую часть времени Арсений спит беспокойно, а просыпается довольно агрессивно. Получить от него в морду будет, может, и полезно в каком-то смысле, но нежелательно: да, можно успеть перехватить руку, или ногу, или чем он там начнёт брыкаться, и с силой и скоростью реакции Антона это мероприятие вполне себе закончится успехом — и, скорее всего, новыми синяками у Арсения. А ему уже хватит.       Хотя Антона так и подмывает иногда попросить, чтобы он ему врезал. Навряд ли удар по-настоящему повредит или что-то сломает, а вот мозги, того и гляди, встанут на место.       Он зовёт его ещё раз, уже чуть громче, и получает в ответ недовольное мычание; начинает стягивать плед, но, почувствовав это, Арсений натягивает его обратно, и Антон решает не играть в перетягивание каната. Ему хочется глупо-глупо улыбаться и смеяться, и в то же время, как бы Арсений ни был похож сейчас на ребёнка, Антон при всём желании не смог бы увидеть в нём чего-то по-настоящему детского. Он много раздумывал над этим и пришёл к выводу, что ему проще представить Арсения в какой-нибудь балетной школе, где он точно никогда не учился, чем представить его ребёнком, которым он точно когда-то был. Да, есть фотографии, есть его рассказы о детстве, есть эта расслабленная и искренняя беззащитность, уязвимость — не только сейчас, когда он спит, но и когда бодрствует, — и всё это, кажется, должно бы было добавить определённых штрихов в общую картину, да и добавляет, только вот впечатления почему-то остаются совсем не те.       Антон каждый раз отчётливее понимает, что Арсений уже давно вырос и былые беззаботность и лёгкость к нему никогда не вернутся. Даже если они каждый день будут дурачиться совсем по-тупому, всё ещё будут всего лишь двумя взрослыми, которые дурачатся. Он бы, может, и хотел видеть в нём кого-то другого... Это глупо, всё же. От реальности не убежишь.       Антон использует запрещённый приём: дует ему в ухо, а потом быстро, подогнув под себя ноги, устраивается у дивана. Арсений вздрагивает снова, вертит головой, переворачивается на другой бок — и открывает глаза. Можно праздновать маленькую победу.       — Привет, — шёпотом.       — Привет.       Они в тишине смотрят друг на друга — как это у них теперь бывает.       — Ты всё?       Антон кивает.       — М-м. Я сейчас встану, — Арсений, поймав в ответ ещё один кивок, обратно закрывает глаза.       Антон встаёт и начинает приводить рабочий стол в порядок. Арсений очнётся окончательно минут через пять, как раз хватит времени собраться: он всегда молчит и не спрашивает, что это за странный ритуал воскрешения из спящих, хотя ему очень интересно. Это работает, как крепкий кофе утром для некоторых? Или он обратно засыпает, стремясь за короткий срок наспать ещё несколько часов? Понять, точно ли он спит в это время, так и не получилось: на звуки не реагирует, дышит едва-едва, глаза не двигаются — может, мысли про воскрешение не так уж далеки от правды? Хотя всегда кажется, что он всё слышит и всё чувствует. Антон это понимает как-то ярко и пугающе точно.       С дивана наконец-то раздаётся мычание, и Антон реагирует тут же:       — Помочь?       Арсений думает пару секунд под пристальным взглядом и отбрасывает плед:       — Нет, наверное. Спасибо. Вроде нормально.       Антон кивает и идёт к вешалке. Выходят они всё равно только через десяток минут: Арсению всё ещё тяжело, несмотря на прошедшее время и постоянное лечение. Хорошо, что кабинет не на каком-нибудь пятом этаже, хотя в этом случае Антон его с собой на работу бы и не брал: сидел бы себе в квартире в обществе стен и кошки. Он, конечно, ни разу не пожаловался, но Антон быстро словился, что ему очень скучно. Ещё бы: ничего нельзя, только в потолок смотреть, слушать тишину и лучше даже не вставать с кровати. Когда врачи разрешили жить относительно по-старому, выбор был очень сложным: оставлять Арсения в субъективной безопасности квартиры или брать с собой на работу, где он будет вроде бы под присмотром Антона и других неравнодушных, но и под присмотром Витали с Толиком. Они тоже явно неравнодушны к Арсению.       Антон их в каком-то смысле понимает. Сложно остаться равнодушным.       Идут к машине и едут в тишине. Сначала это смущало, теперь уже привычно. Антон прислушивается к ровному дыханию, щурится на солнце; Арсений, ничего не спрашивая, тянется к бардачку и достаёт ему солнцезащитные очки. Заезжают в магазин, где долго обсуждают ужин, в итоге решая, что купить-то нужно только молока — в кофе: Антон предлагает не париться и пожарить картошку.       — Делать всё сам будешь, — Арсений фыркает, протягивая кассирше сотку.       — Буду-буду, — Антон покорно соглашается, забирая молоко, пока Арсений ловит сдачу мелочью.       Если заставить его чистить картошку, он на неё рано или поздно блеванёт с вероятностью девяносто девять и девять: с координацией ещё наблюдаются проблемы, но прогнозы хорошие.       Уже за ужином Антон всё-таки интересуется:       — А что ты цитировал?       Арсений задумчиво прожёвывает картошку, проглатывает, продолжает молчать, но Антон не собирается помогать: пусть его мозг поработает немножко.       — А… это… могу полностью зачитать. Хочешь?       Антон кивает.       — Ещли то правда, же Пан, цо в свей печы щвят ма, выбраным ено зсыўа кшыже, ено вынёсўым скронём церне вцыска, бы булем взмоцнён дух пожуциў ниже, о Матко, остшем тшех шарпана мечы, якже Ты мусиш быць анёўом блиска.       — А перевод?       — Если то правда: Господь хранит мир, избранным лишь посылая кресты, только в гордые храмы втыкая шипы, чтобы дух, усиленный болью, вознёсся, о Мать, мечей разорвана трёх остриями, как же должна быть Ты к ангелам близко!       Арсений вдруг понуро опускает взгляд в тарелку и замирает.       Антон смотрит на его задумчивое лицо и чуть нахмуренные брови. Навряд ли он так усердно рассуждает о картошке, а так ведь было бы проще; ни одного стихотворения про картофель Антон не помнит и даже не уверен, знал ли когда-нибудь — так бы зачитал, конечно. Должны быть какие-нибудь слова, которые подошли бы сейчас, но у него снова ощущение, что он таких никогда не учил. Что тут можно сказать? Что бога не существует? Что, даже если существует, он такой же извращённый маньяк, как серийники, про которых снимают документалки? Что кресты его избранников ещё не означают полную обречённость? Но если нет, то зачем тогда? А если без причины, разве тут можно что-то сказать?       Он вдруг вздрагивает, и Арсений отвлекается от тарелки:       — Ты чего?       Антон прочищает горло и с важным видом, кивая на сковороду с ужином, декларирует:       — Антошка, Антошка, пойдём копать картошку! — Арсений прыскает в кулак ещё на втором слоге, а затем, как врач, констатирующий диагноз, говорит:       — Дурак.       — Ага.       Доедают в тишине. Арсений моет посуду, отмахиваясь от причитаний и уверяя, что всё в порядке; не может совсем ничего не делать, и Антон остаётся с ним, вставая рядом с полотенцем в руках. В тихих переговорах вдруг возвращаются к теме загадочного азиатского мужчины, и Арсений переводит, что тот говорил женщине, что она красивая. Антон мотает на ус, но всё равно просит скинуть ему это сообщением или записать на бумажке и положить куда-нибудь в карман, чтобы он не забыл. В ответ слышит ещё одну вариацию шутки по поводу травмы головы, мол, от сотряса лечится Арсений, а не помнит ничего Антон. И смех и грех.       Всё это они стараются обходить стороной в бытовых разговорах: и так живут в постоянных «как ты себя чувствуешь?» и «нормально» или «не очень». Вылезает тема только в шутках, после которых остаётся гадкий осадок, но, наверное, лучше так сбросить хотя бы часть напряжения. Сейчас уже Антон переживает не так сильно, да и за столько времени уже научился автоматически обращать внимание на все неловкие движения и выражение лица на случай, если нужно подсобить, поймать или звонить в скорую. Хорошо, что пока что они обходятся всё-таки без скорой. И Арсений не капризничает: иногда немного издевается, но никогда не переходит границ своих ныне ограниченных возможностей. Ему даже не пришлось вбивать это в голову, он и сам оказался достаточно разумным, хоть его шутки изредка и тревожат как-то совсем уж по-тёмному. Антон списывает это на защитную реакцию, но открыто не поощряет.       В его жизни таких ситуаций не было. Смоделировать и представить можно, только в условностях теряется искренность, поэтому Антон обычно старается провести параллели с собой тех времён, когда горевал по Иде. На волне скорби и ощущения несправедливости он выдавал вещи много круче, чем те, что изредка проскальзывают в поведении Арсения. По большому счёту это, конечно, ничего не значит: Антон плохо понимает его мотивацию и лишь расплывчато может представить, где для него пролегает его собственный Рубикон. Может, он на грани прямо сейчас, когда привычно и спокойно готовится ко сну. Может, опасно близко подходит к краю, когда на лице его играет улыбка, когда они дурачатся, перебрасываясь подколами, когда он смеётся: когда кажется, что всё — в противовес реальности — максимально хорошо.       Антон мало что может дать: ответные улыбки и шутки, живой искренний интерес, кошку и место для сна. Этого, наверное, ничтожно мало, но это всё, что у него есть.       Антон присаживается на корточки, заглядывая вопросительно в глаза, когда Арсений садится на край кровати и замирает. Тот в ответ пожимает плечами:       — Не знаю. Как-то... не так всё, — и добавляет чуть тише: — Обнимешь?       Антон улыбается и кивает. Руки ставят его обратно на ноги, потом соединяясь за спиной. Арсений прижимается щекой где-то под грудиной и снова замирает. Антон кладёт ему одну руку на плечо, а второй забирается в пряди на затылке, аккуратно перебирая. Ему чудится, что Арсений как-то так и питается на самом деле: съедает часть другого человека, обнимая его, а вся эта картошка и кофе — это так, чтобы не раскрыли. По крайней мере, с Антоном у него так. С Серёжей только если ещё…       Надо ему позвонить.       — Знаешь, как я узнал, что динозавры вымерли?       — Э-э… — Антон растерянно поднимает на Арсения взгляд. — Передачу с Нэшнл Джеографик увидел?       — У нас не было телевизора, — Арсений хмыкает, дёргаясь, когда Антон, размотав слои повязки, добирается до пореза на бедре: последний ритуал перед сном.       — А… извини, я не подумал.       — Да нет, всё в порядке, — Арсений блекло и измученно улыбается. — У бабушки с дедушкой был, но я это узнал, когда отец принёс домой аквариум… не о том. Так вот, динозавры, — Антон кивает, подбадривая его продолжать говорить. — У нас много книг было, всякие старые энциклопедии тоже. Я их штудировал, как читать научился. Обычно открывал наугад страницу и читал. Открыл как-то на букву «м», а там микроцератусы. Прочитал половину статьи, отвлёкся на птичий ор за окном. Весна поздняя была, всё зелёное уже… смотрю — а там из кустов выходит, значит, микроцератус… Ну я хотел уже на улицу выбежать, маме объяснил, куда собрался, а она мне, мол, вымерли же кучу лет назад…       — А ещё каких-нибудь динозавров видел?       — Не-а. Я больше и не хотел так… может, сейчас и можно было бы попробовать, — Арсений, кажется, серьёзно задумывается, а потом продолжает тише, будто бы сам для себя — чтобы Антон услышал, только если захочет услышать: — Тогда-то всё не так было. Они же… они все сразу приходят.       Они все сразу приходят. Антон помнит: Арсений такое уже когда-то говорил. И каждый раз это звучит с каким-то затаённым отчаянием или обидой, будто бы дальше должно быть какое-то «но», всё равно остающееся не высказанным вслух.       — А много ещё животных замечал? — Антон почему-то уверен, что тема эта будет относительно нейтральной.       — Из самого такого, кроме динозавра, помню, как-то впечатлился рассказом какого-то соседа об охоте. Поели оленины, а потом этот олень на меня так пялился, будто это я его убил, — Арсений прочищает горло и, изменив голос, говорит: — «Ну чё, вкусно было, бля?»       Антон представляет себе почему-то Бэмби в гопарской кепке и шелуху от семечек вокруг.       Арсений рассказывает ещё пару случаев; они до слёз смеются, когда вспоминают мультфильм «Смывайся!» и Антон рассказывает похожий случай из жизни, который у них с Позом один на двоих. К ним приходит кошка, они по очереди жамкают её; решают перевязать бедро уже утром, если ночью не случится ничего внезапного. Антон, наблюдая за чужой рукой в шерсти домашней животинки, как никогда отчётливо понимает: Арсений тут сидит и улыбается, потому что чувствует, как к нему тянутся, и разрешает этому быть. Он может нуждаться в чём угодно и чего угодно хотеть, но не станет насаждать другим или себе что-то неприятное. Это у них взаимовыгодное сожительство, получается. Оба получают определённое удовольствие и уважают друг друга достаточно, чтобы не перешагивать личные границы слишком сильно. Только по чуть-чуть.       Антон думает: Арсений ведь мог послать всё это. Он не исчез тогда, так мог бы в таком случае исчезнуть сейчас. Антон бы ему и слова против не сказал, помог бы, чем смог, подговорил бы Сержа или постарался бы придумать какой-нибудь безопасный канал связи для них двоих. Оставался бы рядом столько, сколько нужно, а потом бы отпустил, убедившись, что больше никто и ни за что Арсения не найдёт — даже сам Антон.       Но что тогда, что сейчас… сложно сказать, что он какой-то неугомонный и яростно ищет себе приключений на жопу, однако вся эта история как раз и тянется, потому что он счёл возможным остаться, помочь, снова остаться — и обещает снова помочь в будущем, когда ему станет чуть лучше. Думать о том, что ещё может произойти за этот неопределённый промежуток времени, даже страшно. Антон, конечно, использовал силу случайных столкновений и помощь резких поворотов и попробовал убедить Виталю с Толиком, что Арсений вне игры и вернётся в неё не скоро, но действительно ли это поможет?       Антон отзванивается Серёже, рассказывает, как дела у Коти, и тоже укладывается спать.       Утром, после лёгкого завтрака, Арсений передаётся с рук на руки — теперь уже врачам. В реабилитационном центре сегодня он пробудет до вечера, так что Антону остаётся только работать и работать: вместе с Олегом они уже успели разгрести много чего, но впереди ждёт ещё больше. Это как со знаниями: чем больше узнаёшь, тем сильнее кажешься себе тупым, потому что понимаешь, как много ты ещё не знаешь. Олег всегда на любые слишком философские изречения — и неважно, из чьего рта она идут — отзывается ёмким и простым:       — Какой кринж.       В назначенный час они собираются в кабинете за столом и почти моментально приходят к мнению, что это какая-то разновидность духов, но навряд ли из оперы вонгви, которые считаются злыми. Дожидаются Инну в тишине, каждый занятый своим делом: Олег с Марком чего-то смотрят в телефонах, а Антон продолжает листать заметки, которые Марк смог собрать со всех своих знакомых. Получилось достаточно приличное количество информации, учитывая, что кто-то от души постарался и даже написал краткие сюжеты некоторых мифов. Чтиво слишком уж увлекательное…       — Ну здравствуйте, красавчики!       — Добрый день, — Антон берёт на себя роль переговорщика. — Как ночь прошла?       — Замечательно!       Инна замечает, как все трое переглядываются, но ничего не спрашивает.       Выезжают все вместе на одной машине: Инна приехала на такси, добираться общественным транспортом слишком долго, и Антон решает, что потратит бензин и потом стрясёт с Марка пару соток. Разговаривать о чём-то бытовом неловко: если свести между собой обычные для бесед темы с Марком и с Олегом ещё как-то можно, то как привязать незнакомого человека — непонятно. Да и навряд ли кому-то хочется, чтобы левые люди лезли во что-то личное, даже если будут только слушать и не будут говорить. Ехать относительно недолго — и на том спасибо.       Уже на участке Инна показывает, где нужное окно, и они решают обосноваться недалеко от него. Антон почти не переживает: раз дух хочет что-то сказать, значит, вызов должен сработать, хоть и должно сойтись ещё много других деталей.       — Киок… нарыль киокхэ? — мужчина появляется и смотрит прямо на Инну. Она пугается, но не сбегает: Марк на всякий случай чуть закрывает её своим телом. — Мальхэ, — судя по интонации и виду, он что-то просит, но никто не понимает что. — Марэра!       — Я тут вспомнил, что мне вчера Арсений же перевёл, что он до этого ей говорил, — Антон почему-то говорит тихо и не шевелится.       — Он что, шарит? — точно так же ему бросает Марк.       — Не знаю. Инна, — он ждёт, пока женщина подаст знак, что слушает, — у вас среди знакомых корейцев-то не было?       — Не помню… — замолкает и задумывается, а потом внезапно горячим шёпотом продолжает: — А, а! Муж бывший наполовину кореец.       — Это не он?       — Я давно его не видела… но, вообще, не похож. И он, ну, вроде жив должен быть…       — А как его зовут?       — Юн.       — Ха! — мужчина гаркает и тыкает в Инну пальцем. — Йе, йе! Ким Юн, ни нампён.       Все вздрагивают.       — Я придумал, — Олег лезет в карман и достаёт телефон, и через десять секунд переводчик произносит: «Муонга марэбосеё».       — Ёнмого.       — Э-э… — Олег вопросительно смотрит в телефон, а потом зачитывает: — «Съешь патоку».       — Это что, какое-то корейское оскорбление? — Антон поворачивается к нему.       Олег пожимает плечами, потом просит подождать; что-то тыкает в телефоне, после чего замирает, поджав губы, и наконец-то выдаёт:       — Не, я, пожалуй, это зачитывать не буду…       Антон кивает, хоть ему и интересно узнать, как близок он был к правде; они стройным движением, как единый организм, поднимают взгляды на мужчину, одним видом подбадривая его говорить дальше.       Мужчина отвлекается от них и смотрит точно в глаза Инне:       — Сагва…       — «Яблоко».       — …хаго шипоссо.       — «Я хотел это сделать».       — Чё он, яблока хочет, что ли? — Марк непонимающе оглядывается на Инну, которая пожимает плечами.       — Стоило ради этого противиться забвению?..       — Миан.       — «Извини».       — Парампивоссосо.       — «Потому что я обманул»… А, стойте. Изменил. Он вам изменил.       Инна опускает взгляд и вся съёживается. А потом поднимает глаза на замершего мужа и говорит:       — Арассо. Кыголь альго иссоссо.       — Альго иссоттаго? — Антону кажется, что мужчина прямо сейчас начнёт истерику и будет кричать, но он сникает, как только женщина поджимает губы:       — М-м, — Инна кивает, не замечая уставленных на неё глаз.       — Чонмаль мианхэ.       Юн сам рассказывает, что для его скорейшего упокоения — принять такое смирение оказывается выше его сил, а вспыхнувшие заново чувства грозят продолжением скитания по миру живых — нужно сделать. Марк соглашается смотаться в магазин, пока остальные с небольшой помощью Инны подготавливают место действия. Ритуал решают провести на заднем дворе, скрытом за кустарниками и невысоким забором, чтобы не так сильно шокировать соседей: на их разговорчики и так заглядывались редкие прохожие, а дама с собачкой еле как оттащила своего пёселя от духа: не понимала, что такого интересного в обычном мужчине и чем он мог так сильно не понравиться. Проводят всё быстро, выслушивают благодарности от пришедшей в себя Инны, которая признаётся, что очень растерялась и что у них всегда так было: «Без него я ни бум-бум, а с ним рядом — такие пассажи на корейском выдавала...»       Прежде чем отпустить, их всё-таки поят чаем. Когда они садятся в машину, с неба уже опускаются сумерки; Антон развозит Олега и Марка по указанным локациям, а потом, предварительно уточнив сообщением, подходит ли время, заезжает в реабилитационный центр за Арсением.       Все его занятия обычно заканчиваются ещё в первой половине дня, но он полюбил проводить время с сотрудниками и стационарными пациентами. По его словам, они много разговаривают и не прочь поделиться всякими поучительными и не очень историями, а иногда вечером — как сегодня — проходят небольшие демонстрации. Люди играют на рояле, стоящем в фойе второго этажа, или читают стихи и прозу наизусть, или делятся своими изысканиями в какой-то сфере, что зачастую перерастает уже в заседание клуба дебатов, или устраивают выставки своих картин. Антон как-то раз поинтересовался, почему он остаётся, и Арсений сказал:       — Знаешь... Я слышу их крики и вижу их слёзы утром и днём. А они — мои. А вечером мы становимся чем-то другим. Мне нравится видеть, как они улыбаются друг другу, вслушиваются в истории, хвалят. Приятно видеть, что люди, которые так сильно жалеют себя, не жалеют других, но относятся к ним с искренним милосердием.       Арсений тогда ещё и шага сам сделать не мог. Прошло всего пару недель, а он теперь почти бегает. Иногда, конечно, ему нужна помощь. Бывают разные дни: сил может хватить и на достаточно долгую прогулку, а может и не хватить даже на то, чтобы спокойно утром собраться. Антон был с ним, когда обсуждались планы по реабилитации, и его внезапно сильно задело то холодное спокойствие на лице Арсения, когда ему пообещали, что он будет снова ходить. Он не выглядел обрадованным или воодушевлённым, будто всё это вообще ничего не значило: будет он ходить или нет. Антон порадовался за него, за них двоих, но сам так и не смог понять: было ли спокойствие покорным смирением, граничащим с готовностью сдаться здесь и сейчас и безо всяких попыток что-то исправить, или всё же это была какая-то тихая решительность справляться со всем, что будет дальше? Уверенность в собственной способности преодолеть маячащие впереди трудности. Или показательное неприятие: «Я не нуждаюсь в помощи и заверениях». Что-то ещё? Лежащее на поверхности или зарытое глубоко-глубоко внутри...       Антон мог бы спросить. Конечно, мог бы.       Невольно они стали много общаться. Первое время Арсений, конечно, больше молчал, говорил Антон: рассказывал, как прошёл день, какие-то нейтральные или хорошие новости, которые увидел, или спрашивал что-нибудь. В ответ он получал чаще всего взгляды, редко — движения головы в знак согласия или несогласия. Пришлось научиться понимать, что Арсений хочет сказать глазами: по первости любое выражение казалось пустым. Чуть позже пришло понимание, что ему интересно слушать. Потом монологи стали всё-таки диалогами. Антон старался не лезть слишком глубоко в душу и темы поднимал исключительно бытовые или отвлечённые, а все свои вопросы держал внутри, позволяя им мелькать только во взглядах — уже собственных — и неуверенных движениях. С Арсением было хорошо и молчать и не двигаться. Ему не было всё равно: он просто принимал действительность такой, какая она есть в любой момент времени. И Антона — неловкого, смущающегося и пытающегося растормошить — без осуждения и колебаний принимал тоже.       — Привет. Как день прошёл? — Арсений улыбается мягко, удобнее устраиваясь на пассажирском сидении. Антон поджимает губы, вспоминая Инну и Юна, и улыбается в ответ:       — Плодотворно. Расскажу потом, если хочешь. Ты как?       Арсений хмыкает и негромко рассказывает, чем они занимались сегодня. Чаще всего в свободное время после обеда он ходит к девочке, Лиле, восстанавливающейся после операции на позвоночнике. Арсений называет её маленьким солнышком: она любит поболтать, попридумывать всякого, много рисует и иногда жалуется — искренне возмущённо и ярко, описывая проступки персонала или членов семьи в красках. Они иногда обсуждают местами вопросительную политику родителей в отношении своего ребёнка, но, конечно, Лиле их разговоры он не пересказывает, а с её родителями старается не пересекаться. Говорит, что у них плохие вайбы. Антону было бы интересно с ними встретиться, чтобы прочувствовать эти вайбы на себе — может, ему вообще нормально будет.       Порог квартиры переступают в темноте. Неспешно ужинают, обсуждая планы на выходные: Арсений говорит, что хочет попробовать завтра приготовить обед. Приходится придумывать блюда, на которые не потребуется много времени: он бы и постоял у плиты, но спина быстро устаёт, а нога может начать ныть. Можно и не готовить или свалить на Антона, но Арсений твёрдо смотрит и говорит, что хочет сам. Запрещать было бы глупо. Это как если бы Арсений, услышав Антонов чих или кашель, запретил ему идти на работу и ждал, что тот точно последует запрету. Сходятся на том, что при необходимости он позовёт на помощь.       — У тебя же следующая неделя последняя?       — Ага, — Арсений обхватывает кружку и упирается взглядом в дымящийся горячий чай. — Возможно, даже не вся будет. Во вторник финальные анализы и тесты и осмотр, там видно будет.       Антон кивает. Он очень не уверен в том, о чём думает, но не может не думать. Изначально ему казалось, что это лишь простое волнение о безопасности ключевого игрока в сложном деле; возможно, так и было, но теперь, когда уже почти месяц они провели бок о бок, волнение, конечно, не исчезло насовсем, однако другие чувства затмевают его. И желание такое по-детски наивное, в чём-то даже глупое; да, им интересно друг друга слушать, но они друг другу никто. Антон с трудом мог бы назвать Арсения своим другом или знакомым. Это не жалость, не слепое желание защитить; не классическая приязнь или что-то большее, не желание быть рядом, не необходимость в другом человеке — что-то другое, когда всё разом и ничего совсем, что-то, для чего Антон не знает слов, что не сможет при всём желании выразить взглядом или действиями; этот клубок чувств обречён оставаться не высказанным вслух и не видимым другим. Может, потом, когда нити разойдутся, за них легко будет потянуть; не сейчас.       — А ты просто спросил? — Арсений нарушает тишину, когда чай уже почти закончился.       — И да, и нет, наверное, — Антон пожимает плечами.       — Скажешь мне? — он чуть наклоняет голову вбок, с интересом ловя взгляд Антона.       Иногда эти голубые глаза будто перестают быть просто голубыми глазами. Видит ли он Антона насквозь? Знает ли, что творится у него внутри? Догадывается? Угадывает одним махом, стоит посмотреть? У других людей, может, глаза и есть зеркало их души, а у Арсения они отсвечивают Антону его самого. Проходил он, что ли, какие курсы гипноза…       — Скажу, — Антон соглашается. Замолкает ненадолго. — Может, прозвучит странно, и я не настаиваю ни в коем случае. Не хочешь остаться здесь, пока мы до конца со всем не разберёмся?       Арсений не шевелится. Продолжает смотреть, будто выглядывая в лице напротив что-то, чего не видно сразу и что проявляется позже. И всё же, словно вскользь и просто пришлось к слову, спрашивает:       — А почему?       Антон откуда-то знает, что это — важнее всего. Понял по голосу, по выражению лица, по тому, как не дрогнула ни одна мышца: главное — не то, что́ он просит, а то, почему он это делает. Что он может ответить? Хочет ли Арсений услышать что-то конкретное или оценит силу причины уже после ответа? Зависит ли вообще хоть что-нибудь сейчас от Антона? Может, Арсений уже всё решил и придумал, а спрашивает, чтобы понять что-то другое? А если он решил… станет ли оставаться?       Есть в этом мире, в квартире, в самом Антоне что-нибудь, способное заставить его остаться?       — Я бы мог сказать, что просто хочу, — Арсений кивком соглашается, — но это не совсем так, потому что это непросто, — он вдруг замолкает.       Ему хочется быть честным. Антон думает, что Арсений этого заслуживает: за свою ли искренность во всём или за что-то другое; а потом одёргивает себя: люди честность не заслуживают. Это то, что он может дать, и лишь он сам решает, давать или нет. Ему хочется быть искренним с этим человеком — не потому, что Арсений этого заслуживает, а потому, что сам Антон заслуживает того, чтобы быть с кем-то — с ним — честным. Сколько людей было в его жизни? Сколько раз он порывался сказать что-то на грани сантиментов, но в итоге выбирал молчать? Не в этом ли всё дело?       — Оказывается, может быть приятно, когда рядом есть кто-то такой вот, как ты, — Антон пожимает плечами. — Можем сойтись на том, что я привык и привязался…       — Я думал, начнётся лекция про безопасное существование в этом большом опасном мире, — Арсений фыркает.       — Я и это могу, — Антон улыбается, а потом серьёзно и с ему самому непонятной тоской добавляет: — Но ты уже взрослый, сам всё знаешь.       — Можешь всё равно рассказать, если хочешь.       — Не хочу. Поздно уже рассказывать… всё уже случилось.       — Спасибо, — Арсений вдруг улыбается: ярче, чем обычно; улыбка светится в глазах, но Антону кажется, что это больше похоже на слёзы, — что тебе не всё равно.       — Тебе тоже. Спасибо. Ну так что?       Арсений кивает; в полной тишине, иногда перебрасываясь взглядами и улыбками — Антону так внезапно легко и просто улыбаться, — они повторяют свои вечерние ритуалы, готовясь ко сну. Завтра выходной, можно было бы лечь попозже, но усталость наваливается слишком тяжёлым грузом и пытается выйти бесконечным зевками и потягиваниями. У Антона и так нет привычки полуночничать, хотя иногда всякое случается; сегодня он решает, что можно себя порадовать и дать телу и мозгу того, чего они так хотят, даже если это сон в девять часов вечера в пятницу. Он всё ещё готов к бою в любой момент, но война пока что стоит на паузе: кто он такой, чтобы не воспользоваться возможностью отдохнуть как следует?       Арсений чертыхается, когда режет палец — не зря мама ему говорила, что однажды его витания в облаках ему аукнутся, — и неловко роняет нож в раковину: по квартире раздаётся противный звук, который слышно, наверное, и в подъезде. Он промывает рану и закрывает кран, собираясь уйти, чтобы порез заклеить — для этого нужно добраться до ванной, — но, развернувшись, делает только пару шагов, внезапно ощущая, как ноги будто бетоном залили, не давая пошевелиться.       Он что-то слышит. И поднимает взгляд.       Это не может быть реальностью. Арсений это прекрасно осознаёт и чувствует: и звуки, и запахи здесь какие-то ненастоящие, очень резкие и броские; картинка слишком яркая и чёткая, будто солнце навсегда застряло в зените и ничто во всём мире более не способно отбрасывать тени. И всё же знание, которое должно быть спасительным, ничего не даёт: в эти минуты остальное, что раньше считалось реальностью, уходит на второй план, а жизнь начинается тут: тут он видит, слышит и чувствует — тут, не там.       Ему не нравится то, что он видит, слышит и чувствует.       Антон подскакивает, когда слышит звон, и настораживается, когда после оказывается слышна лишь тишина. Ему даже кажется, что вокруг что-то неуловимо изменилось — температура опустилась на градус ниже, или давление — на один миллиметр ртутного столба, или солнце вдруг стало светить жёлтым на тон светлее, — и он всё же решает выйти на разведку.       За годы службы бывало всякое, а наличие в доме ещё одной потенциальной жертвы заставляет лихорадочно соображать и вспоминать всё, чему его учили когда-то в Академии. Всё забито на подкорке, и лучше бы, конечно, чтобы использовать это всё не пришлось, но сейчас Антон внезапно оказывается невероятно рад, что так усердно учился. Он не видит беды в том, чтобы самому стать жертвой нерадивого грабителя или кого похуже, но мысль, что по его вине пострадать может Арсений, напрягает. Он этого не хочет. Как минимум, потому что не для этого привёл его в свою квартиру…       Антон поднимает пистолет, целясь перед собой, и бесшумно выдвигается исследовать жилище. Гостиная пуста; можно было бы пройти вглубь и сразу выйти в кухню, но он выходит обратно в коридор и идёт так. Тут тоже пусто и тихо: входная дверь закрыта, свет везде выключен. Остаётся только поворот и кухня; Арсений вроде мыл посуду после завтрака и собирался приготовить что-нибудь на обед.       Квартира будто погружается в вакуум. Даже собственное дыхание Антон слышит всё глуше и глуше, продвигаясь ближе к кухне. Ему даже кажется, что стало совсем холодно: по коже ползут мурашки, волоски на открытых предплечьях встают дыбом. Конечно, обычные пули не помогут при встрече с большинством нелюдей, которых Антону довелось повстречать, но это отличный отвлекающий манёвр — внезапный и пугающий. Главное — не палить напропалую во все стороны, но реакция у него достаточно хорошая для того, чтобы сделать выстрел, в случае чего, быстро и в нужном направлении, поэтому в кухню он заглядывает медленно, стараясь сразу поймать всё пространство взглядом. Замечает в итоге только Арсения и опускает пистолет, не разжимая рук — на всякий случай.       — Арсений?       В ответ ему — тишина. Арсений стоит посреди кухни, держит под порезанным пальцем ладонь лодочкой, чтобы не закапать ковёр, и смотрит в пустоту перед собой, не шевелясь — только капля с пальца разбивается о кожу. Его лицо выражает что-то среднее между отчаянием и яростью, и видно, что ему больно, но навряд ли обычный порез мог вызвать такую реакцию — Антон растерян и не понимает, что делать. Внутри за секунду разгорается страх, не позволяющий и шага сделать; он вдыхает глубоко, пытаясь себя успокоить тем, что Арсений живой, стоит прямо перед ним и даже дышит. Налитые свинцом ноги сдвигаются медленно, но после небольшого движения следующее сделать оказывается проще, несмотря на осознание, что происходящее непонятно, но что-то значит: большое, сильное, с плохим сюжетом и отвратительным концом — и кажется, что, если не идти, если замереть так же на месте, сделать шаг назад спиной, будто отматывая время назад, ничего не случится.       — Арс? — Антон останавливается рядом с ним и всё-таки прячет пистолет за пояс. — Арсений?       Он вдруг вздрагивает, смаргивает плёнку, застилавшую глаза — она стекает скупыми слезами, — и удивлённо смотрит на него.       — Антон? Я… — тянется к нему рукой, но не решается прикоснуться: обводит взглядом кровь на коже и оглаживает пальцами воздух вместо скулы.       Антон видит его панику, застрявшую внутри, не имеющую никакого выхода — и аккуратно подхватывает протянутую руку и двигает ближе, завершая начатое движение.       Кровь уже высыхает, но всё равно мажет щёку — Арсений хватается за него, словно и не верит, что перед ним стоит живой человек. Его ладонь так хорошо ложится, и так приятно и успокаивающе чувствовать его тепло и видеть его сосредоточение на себе — отражение в глазах, мягкость движений, ровное дыхание; узнавание в мелочах и скользящее принятие; плавное и правильное возвращение в реальность в том, как рука почти соскальзывает, но он, чувствуя его нежелание, возвращает её на место и прижимает ближе.       — Что случилось? — шёпотом.       Антон чувствует, что хочет прикоснуться в ответ — так же мягко и крепко; это ощущается, как их любые объятия: Антону до дрожи в руках нужно обнять Арсения в ответ. И Арсений, кажется, догадывается, скользя свободной рукой ему в ладонь, которая тут же сжимается в ответ. Тепло и спокойно — теперь.       — Да так… накрыло. Случается иногда, — отвечает Арсений тоже шёпотом, не разрывая их другой разговор — тоже лицом к лицу, но глазами в глаза.       — Всё хорошо?       — Да… будет, — Арсений обнимает его одной рукой за шею, чувствуя, как его прижимают к себе, и хочется куда-то ещё ближе — врасти, исчезнуть, стать кем-то ещё, кем-то другим, новым, остаться здесь, так, на подольше. — Пообещаешь мне?       — Что?       — Будь аккуратен.       Антон не совсем понимает, с чем эти слова связаны. С тем, что Арсений видел? Или он ничего не видел и намекает на свой палец? Это что-то общее, простая попытка перевести разговор немного в другое русло, отвлечь от себя, заставить думать о другом, что должно быть важнее, — о себе?       — Буду.       — Ты меня знаешь, — Арсений отстраняется, оставляя ладонь на шее, и смотрит серьёзно, — я и на том свете достану.       — Знаю, — Антон кивает; всматривается в лицо напротив, будто изучая заново после этой почти угрозы; прослеживает изгиб бровей, ресницы, светлую радужку, кожу на скулах…       Что за человек стоит перед ним — в его руках? Контур губ, тонких и плотно сжатых; кто-то из них, кажется, вздрагивает, и Антон закрывает глаза, скрываясь от внезапно прошившего его стыда, и снова обнимает, прижимая Арсения ближе к себе — ближе, ближе; щеки́ касаются волосы, а на шее оседает чужое дыхание — так близко, смог бы он почувствовать биение его сердца, если бы задержал дыхание? Вдыхает, не выдыхая сразу, и обнимает ещё крепче, чтобы ощутить что-нибудь ещё, что-нибудь другое — не стыдное и горячее желание поцеловать.       Антон теперь не вернёт всё обратно. Не сделает шаг назад, не замрёт, не отмотает время. Он будет жить в этом, с этим, станет и об этом тоже — может, у него получится.       — Нужно, — Антон прерывисто вздыхает, вдруг вспоминая, что стягивающиеся мазки на коже — кровь, — палец твой...       — Подожди ещё, — Арсений прерывает его шёпотом.       Они снова замирают так: в руках друг друга. Антон чувствует и слышит своё дыхание, вздымающуюся грудь, прижатую к его, тепло в изгибе шее, жар на затылке — и вниз, по позвоночнику мурашками; на боку, кажется, останутся следы: так сильно Арсений сжимает его пальцами. Но ему нравится: в его объятиях человек, живой и сильный, который, если закрыть глаза, кажется чем-то — кем-то бо́льшим, необъятным, но что — кого — он может вот так просто: взять и обвить руками.       — Ты бы, — Антон сам себе сдаётся, трусливо подгоняясь пресловутым «живём один раз», — позволил? — и ждёт ответа, который в его голове звучит как какое-нибудь «что?» или другим вопросом, только вот Арсений, смолчав с десяток секунд, легко и уверенно говорит:       — Да, — и они меняются ролями — от этого даже истерично смешно, — но теперь Антон спрашивает:       — Что?       Арсений двигает головой, утыкаясь лицом в изгиб шеи, и кожа там — тонкая и горячая — чувствует каждое движение прижатых к ней губ:       — Всё.       А потом выскальзывает из рук — Антон и понять не успевает, только мельком уловив желание в смущении отвести глаза, так неловко от этой открытости и искренности, скользнувших в одном лишь слове — и поднимает окровавленный палец, говорит: «Пойдём», и они идут, заворачивая в ванную, и в тишине Арсений сам смывает с его лица и шеи свою кровь, не напрягая взглядами, моет руки, и уже Антон промывает порез антисептиком — кровь набегает снова, — накладывает заживляющую мазь и заклеивает. Предлагает:       — Обед готовлю я?       — Ты.       Арсений садится за кухонный стол и, подобрав ноги к груди, кладёт подбородок на колени. Антон только сейчас замечает, что смотрит он с каким-то завлекающим задором, и пытается вспомнить, всегда ли так было или это что-то новенькое. Смущаться уже поздно. Так что приходится перестроить себя непосредственно на одно дело: готовку обеда.       Вечером, как обычно, звонит Серёжа: он знает, что они живут сейчас вместе, но предпочитает узнавать новости по очереди от каждого. К Антону он отнёсся с подозрением — не каждый раз в экстренных номерах встречается только один, принадлежащий непонятно кому, про кого Арсений ни разу не говорил. Со временем они, вроде как, сдружились; иногда Серж болтает больше, чем Арс в свои самые болтливые моменты. Забавный парень — и Антон сразу понял, что им обоим повезло, что именно он оказался рядом. Ему почему-то кажется, что, найди тогда Арсения он сам, застыл бы и не смог ничего сделать. С другой стороны, за этот месяц с небольшим его отношение и взгляд на этого человека изменились и, скорее всего, именно поэтому так и кажется.       Антон вдруг ужасно радуется, когда Арсений говорит, что готов позвать Елену: они думали обратиться к ней ещё после разговора со Степаном, если вдруг поиски обычными методами никуда не приведут. Радость мгновенно сменяется беспокойством, но на лавину волнения со стороны Антона Арсений отвечает очень просто: подходит, берёт его лицо в свои ладони и говорит:       — Всё хорошо. На случай, если нет, у меня есть ты рядом.       Антону неловко, он вдруг смущается, отводит растерянно взгляд — не понимает, что они и как, но Арсений прижимает ладони к коже крепче, заставляя смотреть на себя:       — Антон. Всё хорошо. Ты же рядом?       Антон глупо кивает, потом всё-таки говорит: «Хорошо, да», и они начинают. Арсений отпускает его и придирчиво рассматривает замотанный палец:       — Извини. Заклеишь потом?       Антон снова глупо кивает.       В этот раз, имея ещё свежий порез, Арс просто клыком раздирает его. Антон чувствует, что его движения пропитаны уверенностью и твёрдостью, а после того, как кровавый рисунок остаётся на коже, приваливается к нему плечом, не переставая шептать свои… что он там шепчет? И тепло чужого тела ощущается правильно, и Антон думает: да, вот так они и тянут это всё — плечом к плечу.       Елена первым делом интересуется об их здоровье и о новостях. Это улыбает их обоих, но они быстро сворачивают разговор к изначальной причине встречи, и женщина откликается с готовностью ответить на любые вопросы.       — Собственно, нас интересует шубка ваша.       — А, которая подарок Стёпы, да? — она улыбается так, будто и знать не знает, что этот же самый Стёпа её и убил; могли ли они как-нибудь… встретиться? Раз уж оба уже мертвы, это же должно как-то так и работать? — Я когда первый раз её надела, меня девчонки чуть на смех не подняли, но потом всё-таки оценили. А что с ней?       — Никому её не давали поносить?       Елена задумывается. Тяжело ли мертвецам вспоминать свою жизнь? Антон погружается в эту случайную мысль, и хочется спросить у неё, что там ждёт их всех дальше, можно ли это как-то ощутить и ощущается ли оно вообще, есть ли слова, которыми можно рассказать о жизни после смерти так, чтобы живые смогли понять, как это — быть мёртвым? Как перейти эту границу несуществования, когда всё становится так же, как было до рождения, но жизнь оказывается прожита и остаётся позади?       — Припоминаю только один случай, повезло вам! В гости соседка заходила, а потом сорвалась, что-то наплела про свою дублёнку и попросила мою шубу. Я уже никуда выходить не собиралась, так что отдала и спать легла, а она утром вернула её.       — Шубка в порядке была?       — Да! Агата — соседка — вообще очень аккуратная и ответственная девушка.       Антон уточняет номер квартиры, где Агата живёт — или жила, — и женщину, надававшую на прощание им установок на здоровье и счастье, отпускают. Они остаются в тишине, и Арсений всё ещё сидит, привалившись к Антону.       — Ты как?       — В порядке, — Арсений подцепляет его ладонь пальцем и приподнимает её. — Не беги.       Не то чтобы Антон куда-то собирался… не страдает внезапными желаниями отправиться в успокаивающее путешествие в магазин под светом луны или в дождливый серый день: на улице весна, светит солнце, у них всё есть — разве что у кошки скоро корм закончится, но это уж точно сможет подождать, — словом, нет тут бати, которому срочно понадобился хлеб; может, Антон и переживает или волнуется, внутри всё равно есть предвкушающее ожидание, пока Арсений переплетает с ним пальцы. И подумать бы, как найти Агату, потому что нет никаких гарантий, что она живёт на прежнем месте и существуют какие-нибудь официальные документы, через жилище ведущие непосредственно к ней, если оно ей вдруг не принадлежит, но всё это сейчас, в эту до странности спокойную и до обыденной простоты чувственную минуту, кажется ошеломляюще пустым и неважным. Он подумает об этом позже или вообще завтра — в рабочее время.       — Пойдём, — Антон тормошит Арсения лёгким толчком плеча. — Заклею.       — Хочу остаться так, — его шёпот звучит так тихо, что едва слышно, но Антон уверенно отвечает:       — Вернёмся потом.       Они идут к аптечке, держась за руки, и в не самой большой ванной комнате вдвоём оказывается разместиться не так просто: вчера Антон этого и не заметил, а раньше они здесь не пересекались. Или и раньше не замечал… Арсений всегда ощущался к месту и привычным, и сейчас ничего не изменилось; он всего лишь будто вышел из тени, которая ютилась в самом дальнем углу, спрятанная за всеми остальными чувствами. Они просто теперь не обнимаются, а держатся за руки, ну и что?       К дивану в гостиной возвращаются быстро. В этот раз Антон сам наваливается на Арсения, укладывая голову ему на плечо; на краю сознания пробегает мысль, что ему страшно встретить сопротивление: если по какой-то причине Арсений оттолкнёт его, он не станет противиться, конечно, но почувствует досаду, потому что одна эта призрачная возможность расстраивает. Об этом он раньше тоже не задумывался, хотя сейчас и понимает, что наткнуться на невидимую стену было боязно всегда. Но что есть «всегда» в их понимании — встреча пару лет назад, впечатления от которой не угасают до сих пор, ещё несколько слегка менее ярких в апреле и чуть больше месяца, проведённые бок о бок не столько по собственному желанию, сколько из-за обстоятельств.       Антон помнит охватившую его панику, когда ответил на звонок от Арсения и услышал чужой голос — растерянный, прерывистый, захлёбывающийся в эмоциях. Меньше всего ему хотелось, чтобы подозрения, родившиеся в процессе попытки разобраться, оправдались: меньше всего на свете ему хотелось, чтобы Арсений снова пострадал. Но это случилось: не высовывавшийся из общаги без лишней надобности, он согласился прогуляться с Серёжей после сдачи последнего экзамена. Коржик про ментовские приключения своего друга не знал, но прогулку согласился не растягивать — самому тоже нужно было оказаться дома пораньше. Разошлись при свете бела дня, когда народ как раз повалил с работы и наводнил улицы, и Арсений преспокойно себе пошёл к общаге: даже там, на окраине города, в это время везде куча людей: толпа ощущалась безопасной, и, кроме того, он в целом не ощущал какой-либо угрозы, ведь так долго всё было спокойно и тихо. И всё же, когда Серёжа увидел свою зачётку в компании Котиной в рюкзаке и дозвониться до него не смог, поехал в общагу. Там блудного друга не оказалось. Тогда обратный путь Серёжа решил совершить пешком, проходя по обычному маршруту Арсения: не встретит — так отдаст завтра в универе. По итогу встреча случилось, но была, скорее, находкой, а зачётку он всё равно отдавал в деканат сам: нашёлся друг без сознания, весь в крови, не дышавший и до боли походивший на уже остывающий труп. Серж позвонил в скорую, проверяя пульс и дыхание, а потом решил позвонить близким и сразу сообщить, что случилось и в какой больнице пропащего, в случае потери, искать. Телефонная книга друга и так особо не пестрела номерами, а в экстренных значился и вовсе только один, самому Коржику не знакомый.       Второй раз такой силы паника накатила, когда Антон его увидел. Несколько дней после основных манипуляций — с травмой головы и переломом голени — он не приходил в себя. Антон с Серёжей дежурили у палаты, рабочие вопросы чаще решались по телефону или откладывались в ящик, если была возможность; на долю Олега выпала интенсивная практика в поле под руководством Марка, который становился в безвыходных ситуациях отличным командиром, не лишённым такта и юмора, но всё же руководствующимся умом и немалым опытом. Очнувшись, Арсений не мог ничего вспомнить, как и нормально шевелиться — не то что ходить — или ориентироваться во времени и пространстве. Интенсивную реабилитацию начали сразу же; память к нему вернулась, возможность держать ложки-вилки — тоже, только взгляд и выражение лица оставались пустыми, а отвечал он лишь врачам и другому персоналу клиники. Но кивнул на предложение Антона остаться пока что у него, едва тот закончил фразу; передвигался Арсений в коляске не только потому, что ходьба ещё не давалась, хотя первые шаги уже к тому моменту были сделаны, но и потому что концепт ходьбы как таковой предполагал наличие цели и направления к ней, и если цель у него ещё могла быть, то вот выстраивание маршрута продолжало оставаться задачкой со звёздочкой.       Зато сейчас он сидит под боком, спокойно дышит, крепко сжимает его ладонь в своей; греет, улыбается и смеётся, рассуждает на абстрактные темы, когда они не могут заснуть, готовит им еду, собирается вскоре вернуться к учёбе и странными возгласами отвлекает Антона на работе. Такой живой, уютный и совершенно близкий. И Арсений будто чувствует его настроение: разъединяет их руки, несильно толкает Антона к подушке и устраивает их лицом к лицу, обнимая, и заявляет:       — Спать.       — Не рано? — Антон немного меняет их позу, заставляя Арсения почти лечь ему на плечо, зато теперь они оба обнимают друг друга.       — Дневной сон, как в детском саду, — он действительно закрывает глаза и расслабляется. — Не смей меня отпускать, пока я не проснусь.       — Ни за что, — Антон легко соглашается.       Будит их звонок в дверь. Антон просыпается, не понимая, что он и где он, только ощущая тёплое и сопящее ему в шею тело, которое рефлекторно прижимает к себе крепче. Арсений трётся носом о него, а потом со вздохом выпутывается, морщась на повторяющийся звонок.       — Эй, хозяин, открывай иди, — он тормошит снова закрывшего глаза Антона, ухватившись за бедро чуть выше колена.       Антон в шутку, возвращаясь с Алиной, говорит, что пришла Арсова любимица. Не то чтобы они друг другу не нравились; наоборот, общаются, как лучшие подружки, подкалывают на грани, иронизируя над всем и по любому поводу. Антон и вливается: когда Арсений впервые увидел Алину, он, посмотрев на её лицо, резко вздрогнул и отвёл взгляд:       — О боже…       Алина лишь посмеялась:       — Какой чудесный! Где ты его нашёл?       Парочке потом пришлось объяснять, что Арсению довелось увидеть то, что не совсем предназначено для других, где-то в глазах Алины. Детализировать дальше оба отказались, так что Антон до сих пор теряется в догадках, кто же Алина Андреевна такая и кто там живёт в её глазах.       Собственно, к Арсению она и пришла, поэтому Антон оставляет их в гостиной и идёт приготовить всем чай и взять печенюшек. Шушукаются, пьют чай; Алина наверняка замечает, как они друг на друге иногда зависают взглядами, но молчит. Антон смотрит и думает, что восхищается. Болтают-то о чём-то своём, из области инженерии, и Арсений так легко вникает в то, что ему говорят, и так уверенно оперирует терминами, облекая мысли в слова, — он и не вслушивается почти, всё равно ничего не поймёт; только следит за мимикой задумчивого лица, ловит иногда ответные взгляды и тонет, тонет, тонет: в тепле, в уюте, в спокойствии. Так по-родному оказывается видеть их двоих, сидящих рядом, увлечённых беседой, и ощущать себя частью этого.       Оставив Арсения в реабилитационном центре в понедельник, Антон приезжает на работу и озадачивает всех вопросом о том, как найти Агату, не привлекая внимания. Лучше перепараноить, чем недопараноить: предположить, что за действиями всего их отдела очень пристально следят всеми способами, которые обычно используют для слежки. За исключением, пожалуй, прослушки непосредственно в кабинете и прослушки телефонов или личных авто: слишком уж тогда получится большой масштаб, который критичности ситуации явно не соответствует, раз действуют так медленно и в чём-то даже неуверенно — Арсений сказал, что его даже не пытались спросить о чём-то. Пока что лишь запугивают, и было бы проще, если бы Антон мог быть уверенным, что всё останется в прежней колее. С этим хотя бы есть возможность худо-бедно да справиться, пусть и думать о таком не хочется вообще: угроза-то над ними висит достаточно реальная и осязаемая не только затылком через мурашки или чувствительной к приключениям пятой точкой. Вопрос всё же решают отложить до послеобеденного времени, когда опаздывающая планёрка уже пройдёт и дела, оставшиеся с пятницы, будут решены: Олегу ещё предстоит сочинить отчёт по Инне с Юном, а Марк вызвался ему с этим помочь, пока Антон съездит и заберёт Арсения, у которого из культурных планов было только «времяпрепровождение с Антоном» — так он ему утром и сказал, попросив приехать к двенадцати. Это было смущающе и неожиданно трогательно.       Врачи из рук в руки передают Арсения Антону. Это была его просьба: за пределами центра не оставлять пострадавшего в одиночестве в целях безопасности. Руководство отнеслось с пониманием — конечно, учитывая, какую часть сбережений Антона они получили, — поэтому не особо рвавшегося разгуливать в округе здания Арсения в случае выхода сопровождал персонал: врач, медсёстры или медбрат или кто-то из службы безопасности. Антон долго не мог понять, как сам Арсений к этому относится, потому что имел представление о том, как ограниченные ресурсы и опасность ситуации извращают жизнь чуть больше, чем можно представить: никакой тебе личной охраны, всё делается собственными силами — существование становится циклом из повторяющихся лиц с пристальным взглядом, которые лишь изредка перемежаются коротким одиночеством; что можно сказать по каменному лицу, какие выводы сделать из пустого взгляда — когда нет радости и нет сопротивления, когда всё принимается с высоко поднятой головой и несвойственным такой гордости безразличием? Антон постоянно задаёт себе этот вопрос: что за человек перед ним? Сейчас он хочет смочь понять его сильнее, чем когда-либо, и жутко боится, что этого не будет достаточно даже для едва весомого движения вперёд, шага навстречу. Арсений просит его не отпускать, и как Антон может отпустить, если и не хочет отпускать вовсе — но кто, боги, кто же находится в его руках? Иногда ему кажется, что он так много знает об этом человеке, а иногда — что не знает совсем ничего. Антон не отпустит, не сможет; а сможет ли удержать?       Ему бы самому понять, чего он хочет. Да, Арсений мозгом явно постарше своих биологических лет, к нему не получается относиться, как к ребёнку или подростку, и Антон про это даже и не думает; думает только, что они же совсем-совсем разные. Разве можно тут построить хотя бы что-нибудь — и есть ли смысл тогда так хвататься и так отчаянно хотеть?       Потом, потом, всё это — потом. Сначала нужно решить возникшие рабочие вопросы, иначе у этих — личных — не будет никакого объекта.       — Не хотел бы к нам устроиться? Официально, — подъезжая к участку, спрашивает Антон.       Арсений фыркает, сгоняя с губ улыбку.       — Что? — теперь Антон улыбается тоже.       — Наверное, было бы хорошо. Нужно же где-то искать своё место.       — Тогда я решу вопрос, но чуть позже. Как можно дольше тебе лучше оставаться недееспособным.       Тут они уже смеются — вместе. Успокоившись, Антон смотрит в блестящие глаза Арсения, ловит его руку, сжимает и уже совершенно серьёзно говорит:       — Прости меня, что я больше не знаю, как ещё тебя сберечь.       Арсений хмурится, но улыбается — выражение получается таким сочувствующим, будто он действительно прямо сейчас чувствует те боль и беспомощность, что взыгрывают в Антоне каждый раз, когда приходят эти мысли, только улыбка красива, легка и успокаивает; придвинувшись ближе, он тянется к его лицу свободной рукой и гладит щёку, едва касаясь пальцами, оставляет на губах быстрый поцелуй — ещё одно мимолётное касание — и, едва отстраняясь, говорит:       — Это ничего. Ты делаешь всё, что в твоих силах. Этого достаточно, — Арсений повторяет прикосновение губ к губам, а потом лбом прижимается к Антонову. — Спасибо тебе. Я это очень ценю.       Антон кладёт свою до сих пор остававшуюся не при делах руку — чёрт, незнание, куда их девать, должно быть, заложено генетически — Арсению на затылок, тянет к себе и целует сам: медленно, со вкусом и глубоко — так, как хочется, как хотелось; не закрывает глаз: странно видеть человека настолько близко, но ему нравится рассматривать те части лица, что открыты взору, и он даже замечает россыпь веснушек на щеках и на коже чуть выше бровей — они настолько бледные, что обычно совсем незаметны, даже сейчас, несмотря на разгул солнца и раннего лета. Антон провёл бы так оставшуюся ему вечность, в беззаботной приятности и будоражащей новизне происходящего, но Арсений отстраняется и наклоном головы указывает на лобовое стекло:       — Хорошо, что там кусты.       Антон смеётся:       — Да, это точно, — и позволяет себе сцеловать чужие смешки, прежде чем отпустить окончательно. — Тебе помочь?       — Нет, но я потом, пожалуй, прилягу.       — Хорошо. Если что, говори.       Антон уже не в первый раз замечает, что Арсению нравится рассматривать архитектуру и внутреннее убранство участка. Здание достаточно старое и, пусть ему не сравниться с архаичностью музеев или технологичностью по-современному возведённых и обставленных ведомств, таит в себе красоту небрежного столкновения времён. Лепнина фасада в своих вычурных роскоши и шике повторена стилистически в интерьере лепниной из полиуретана; стены коридоров и лестничных пролётов выкрашены однотонно в попахивающей дуростью жёлтый; изобилие цветов и дизайнерских решений встречается исключительно внутри многочисленных кабинетов и других помещений. Переплетающиеся высоко над головой своды, многочисленные арки — в тех местах, где можно обойтись без дверей, — высоченные потолки — монументальность внешнего и внутреннего видов участка восхищала Антона долгое время. Сейчас это ощущение чего-то большого и тяжёлого, налегающего со всех сторон и закрывающего небо, но бережно хранящего людей внутри себя, уже не такое сильное: здесь произошло и продолжает происходить слишком много наполненных различными чувствами и эмоциями историй, чтобы восприятие могло оставаться прежним — таким, каким было в самый первый раз. Антон замечает эту тягу к архитектурному величию везде, во всём городе, и это при том, что архитектурно-строительный — нынешняя альма-матер Арсения — сформировался как цельный институт, являющейся важной частью сферы образования региона, не так давно. Так что разделить это чувство, когда хочется зацепить побольше узоров и деталей, Антон может. И даже поддерживает. Понимание возможности осознать не только физическую, но и мысленную, духовную близость к человеку рядом негаданно накатывает такой сильной сентиментальностью, что Антон едва останавливает себя от того, чтобы потянуться и зацеловать Арсения прямо тут, на лестнице.       Как это странно, удивительно и волнующе оказывается.       Не то чтобы такого никогда не было: в конце концов, в его жизни была Ида и они не были друг другу чужими. Время, проведённое вместе, исчислялось годами; они знали друг друга с пелёнок, а ещё раньше — через семьи друг друга, когда их и в планах не было; этот опыт сложно сравнить с чем-либо: пронесённая сквозь годы взросления связь с человеком, настолько близкая, необходимая и крепкая, остаётся незыблемым бастионом где-то внутри даже спустя столько лет, померкнувшие воспоминания и горе и боль потери. Тем более она не может погаснуть в сравнении со всеми отношениями дальше: Антон не хотел ничего особо серьёзного, не искал спутников и спутниц на всю жизнь или душевных друзей или подруг, что пройдут с ним весь путь до старости и после. Он не нуждался в людях так уж сильно: бо́льшую часть времени его продолжала греть теплота дружбы с Идой, а потом началась работа, где изо дня в день сталкиваешься с одними и теми же лицами, которые навряд ли куда-то денутся.       И всё же с Арсением всё ощущается по-другому.       Антону сложно сказать, что это какой-то выдающийся человек, если забыть о его силах, что скорее проклятие. Арсению всё ещё всего двадцать с небольшим хвостиком: ему не оставили выбора жить нормальную жизнь, и у него ничего нет, кроме него самого — а встречают-то по одёжке: он симпатичный, но едва ли вписывается в штампы того, что зовут идеальной красотой; спокойный, неразговорчивый, смотрит с вечным упрёком. Самый обычный. Но обожание за смазливое личико — это не Антонов стиль.       Просто рядом с ним Арсений становится каким-то совсем другим.       Антон заходит в кабинет; одного его взгляда хватает, чтобы диван освободили — Арсений, проходя мимо, здороваясь со всеми, кладёт ему ладонь на спину промеж лопаток и ведёт вниз, медленно отходя дальше. Где-то под шеей и в плечах от этого прикосновения зарождается дрожь, разбегающаяся дальше мурашками — Антон на секунду теряется, борясь с нежеланием скинуть наваждение, и всё же идёт за стол, усаживаясь в своё кресло. Кидает на Арсения последний взгляд, улавливая его блаженную лёгкую улыбку и закрытые глаза, и погружается в работу.       — Так, значит. Предположительно, фигура, привлёкшая к Елене ненужное внимание, — Агата, её соседка, — на него уставляются две любопытные пары глаз и два крайне серьёзных лица. Внимают — это хорошо. — Агата как-то брала у Елены шубку и вернула только на следующее утро.       Марк хмурится, подаваясь вперёд:       — А знаем-то мы это откуда?       Антон кивает им за головы:       — Почирикали с Еленой на выходных, — Марк поднимает руки в жесте, мол, сдаюсь — уел, и уважительно кивает, принимая информацию. — Елена проживала на Дворцовой, дом семнадцать. Степана словили точнёхонько по адресу, так что могу предположить, что о существовании Агаты он не знал или знал о ней очень мало: имя, может, квартиру, так как с его стороны никаких подозрений на личность, оклеветавшую его жену, не было. Ради интереса я порылся в соцсетях, но Агат с указанным городом достаточно много; более того, ни одна из попавшихся мне на Елену не похожа. Степана что-то спрашивать, как я уже сказал, вероятно, бесполезно. С Агатой нужно поговорить, но так, чтобы она осталась в тени, — у Антона чуть проседает голос, — хватит нам уже пострадавших.       Все идеи по типу «просто подойти, просто прийти» разумно отметаются сразу же. Марк сразу же лезет в дебри и предлагает невероятный план: отправить ложное сообщение о минировании жилого дома, оказаться в эту минуту очень удачно рядом, помочь с эвакуацией дома… а потом Антон резонно отмечает, что они не уверены, продолжает ли Агата жить в том доме или нет, и даже если да, то какова вероятность, что её не будет в это время в квартире? Искать данные в базе — опасно, а по-другому они даже номера её узнать не могут. Следить за домом? А как Агата выглядит? Елена сказала, что они просто соседствовали, а не близко дружили, и — Антон тоже проверил — на страничках в друзьях у неё никакой Агаты тоже нет.       Марк всё равно фонтанирует, извергая предложения одно за другим, возвращаясь к своей любви к шпионским фильмам; в какой-то момент они даже начинают обсуждать позывные: Арсений, успевший задремать, с интересом поднимает голову и вслушивается в каскад вариантов, где один — хуже другого.       — Меня однажды назвали «гипсом». Автокорректор, наверное. И был я Олег Гипс.       — А я — шампунь, — в тему вспоминает Антон.       Арсений всё своё внимание направляет на него, ловит взгляд и смотрит серьёзно, будто раскрыл тайну мироздания, а потом таким же стройно серьёзным голосом говорит:       — Всегда знал, что ты не человек.       Марк хрюкает, а Антон, улыбаясь, бурчит:       — Ага, а Олег у нас — ожившая лепнина, которая грохнулась в прошлом году с потолка на капитана.       Ни один капитан не пострадал, ни одна лепнина не осталась лежать на полу, своим отсутствием зияя в устоявшемся интерьере, и была заменена; со временем ситуация стала местной шуткой, чаще всего используясь в качестве локального аналога ёмкого «как гром среди ясного неба»: как лепнина с потолка на капитана.       Решение приходит неожиданно: за ними-то следят, а вот за Алиной, порядочно постучавшейся, прежде чем войти, уследить будет сложно, даже если очень захочется.       — Мархаба, мои дорогие ашхасуна, — она всем улыбается по-отдельности. — Я к тебе с новостями.       Антон просит Марка принести им чего-нибудь перекусить: тот всегда рад побегать, вбрасывая свою неуёмную энергию во внешний мир, а Олегу надо научиться при виде Алины Андреевны не растекаться лужицей и слушать, что она говорит, иначе как они дальше работать будут?       Она сообщает о продвижении дела сосунков, отдаёт протоколы прошедших двух заседаний — чтобы Антон не платил пошлину, которую брать решили со всех без разбору, но не с Алины, — спрашивает, согласен ли он на условное лишение свободы, но под присмотром католической епархии: православная мутить дела с нечистью отказалась, поэтому соседи по вере решили утереть им нос и, надо отдать должное, утирают до сих пор; и Алина, и Антон заезжают в места собрания местной диоцезии и встречаются с курией, беседуют и с теми, кого туда отправили. Всякое, конечно, случается, но большинству такой уклад жизни нравится: им дают место для жизни, людей для дружбы, пропитание, помогают решать проблемы и вопросы не только взыванием к Господу, а и другими делами, более материальными. Они обговаривают предположительные условия, на которых детишек разумно будет отправить под крыло христиан — в разговор даже вступает Олег, высказывая достаточно дельное предложение о подключении подпольных связей в поисках страждущих отдаться в руки эвтаназии. Марк возвращается с кофе, успевает подсунуть стаканчик и Алине, а потом Антон уводит её в уголочек недалеко от спящего Арсения и выкладывает суть проблемы и просит об одолжении.       — Без проблем. Чего хочу, пока не знаю, потом как-нибудь скажу — и не надейся, что забуду!       Выходит из кабинета она под вздох Олега. Марк кидает на него сочувствующий взгляд:       — Позвал бы уже на свиданку.       — Ничего ты не понимаешь в тонких душах глубоких людей, — ворчит он ему в ответ.       — Кто ж твою глубину-то проверял? Или сам?..       Антон предвидит если не оры, то громкий смех, поэтому быстро меняет тему на широкий круг связей Алины Андреевны, её дурманящий глас и невозможность слежки за ней в любом её проявлении; остаётся им только ждать ответа, но сбрасывать со счетов неудачу по этому фронту нельзя, поэтому голову следует оставить в зоне рациональных размышлений о поиске решения нестандартной задачи креативными, но вполне законными путями. На этом встреча официально заканчивается и все возвращаются к своим делам: Марк идёт в диспетчерскую вылавливать Любу, а Олег готовится выслушивать критику собственных сочинений.       Периодически бодрствующий Арсений маячит короткими прогулками, чтобы размяться, и отсутствиями с целью посетить отхожие места или места, прокармливающие народ людской; один раз Антон даже ловит его махи руками краем глаза и с удивлением отмечает, что тот — на ночь-то глядя — делает зарядку. Мысли текут уже вяло; голова становится рыхлой, как самая некачественная вата, и вместе с Олегом они больше молчат, пялясь в экран на текст, чем обсуждают детали будущего отчёта. Пойманный взглядом Арсений не то чтобы бодрит, но дарит мыслям второе дыхание — и пусть оно совсем бытовое, наполненное простыми проблемами и низменными, далёкими от духовных желаниями: хочется поехать домой, поужинать, поболтать с Арсением, обнять его и поцеловать, уложить спать рядом, ведь в кровати-то должно быть удобнее, чем на диване. Эти картинки, уютные и банальные, греют и наполняют силами — не на работу, конечно, а всё же…       Антон, получив сообщение от Алины, не говорит о нём, отправляя Олега домой. Когда за ним закрывается дверь, всё своё внимание он сосредотачивает на диване и лежащем на нём Арсении. Арсений лежит на боку, лицом к нему, дышит спокойно, одна рука под подушкой, вторая — просто рядом, расслабленная и слишком светлая на фоне тёмного пледа. Уязвимая красота, которую можно — и нужно — забрать домой: на расстоянии протянутой руки, которую Антон и протягивает, аккуратно подкладывая под Арсову. Он не может не думать обо всём, что видел, и касается ладони — столько раз израненной — медленно и нежно, но мысли эти и последующие движения начинаются всегда где-то на самом краю сознания и за ним; они есть, живут свою жизнь, как самые обыденные, самые само собой разумеющиеся, и ощущаются больше привычкой, рефлексом, стоящим отдельно, за стенкой; не проникающие в активные размышления о насущном, не мешающие и не смущающие, не контролирующие уклад жизни, а лишь слегка направляющие естественные вещи по-другому, не сильно отличающемуся пути. Подталкивающие глубже, ближе, искренне.       Арсений сначала сжимает ладонь в своей, уже после открывая глаза:       — Привет, — улыбается так, что невозможно не улыбнуться в ответ.       И если бы Антону предстояло всю последующую вечность слышать что-то одно, пусть будет это сонное «привет». Можно ли переоценить момент, когда в жизни, полной навязанных приобретений и горьких лишений, что-то — кто-то — из своего чистого желания с готовностью выбирает быть, стать, упасть прямо в руки, день за днём, имея сотни и тысячи других вариантов?       — Ты ночью-то что делать будешь?       — Эк каков невежа! А поздороваться?       — Привет-привет.       — Спать буду, что ж ещё. А ты?       — Спать, конечно. А ты что думал?       — О, значит вместе спать будем?       — Конечно, как же ещё. Вставай, у меня колени болят.       — Грубиян: позарился на святое…       На какое святое, Арсений не уточняет, но с готовностью делится с Антоном его же кроватью, подползая поближе.       — Итак. Ефимова Агата Альбертовна, двадцать девять лет от роду, мастерица по ноготочкам. Продолжает проживать по тому же адресу, принимает на дому. Ну что, рыцари, кто пойдёт на маникюр?       Антон, конечно, шутит: внезапные любоизлияния к таким процедурам красоты со стороны могут показаться подозрительными, если до этого ни одного похода на сеанс не наблюдалось, тем более в их ситуации и в их возрасте. Конечно, может прокатить за неожиданный пассаж, если бы не более глубокий замысел: наверняка Агату проверят, посмотрят переписки, может, даже как-нибудь через третьих лиц вызнают о непосредственной связи с умершей Еленой, хотя тут и их жизнь в одном доме — уже намёк жирный и явный. Нужно отправить человека, который был замечен в этом деле прежде и желательно — хотя бы разочек! — менял мастера или мастерицу. А ещё никоим боком к их делу не относился, но встреча с кем до записи не выглядела бы подозрительной. Подговорить кого-нибудь в участке? Антон знал всех, все знали Антона, но мирские беседы-то он вёл в больших количествах только с Марком. Теперь ещё и с Олегом. Арсения не отправишь: он уже и так всё равно что ходячая мишень, ему лишний раз без сопровождения на улице опасно показываться в целях физического здоровья, а уж что про остальное говорить…       — Не думайте, короче. Щас. Ждите.       Марк выходит из кабинета, провожаемый вопросительными и задумчивыми взглядами, больше не сказав ни слова. Что им остаётся делать? Не думать и ждать, получается.       Совсем не думать Антон, конечно, не может: во-первых, занятно догадаться, кого Марк решит привести; во-вторых, время без Арсения — это всегда время о нём подумать. Сложно сказать, кто в итоге окажется перед ними, но Антон склоняется к тому, что будет Люба. Очевидный выбор? Да, да не очень. Марк более общительный и дружелюбный, ему нравится знакомиться с людьми и поддерживать с ними связь; во многом, если бы не это, Антон о происходящем в участке узнавал бы исключительно на планёрках в положенном ему количестве и качестве, а все сплетни и додумки, которые тоже можно использовать во благо, приплюсовывая к портрету человека для потенциального взаимодействия, вообще обходили бы его стороной. Арсений вот тоже не особо любитель почесать языком, как оказалось; несмотря на частые беседы, бо́льшую часть времени вместе они всё-таки проводят молча. Интересно, смог бы Арсений понравиться Оксане? Окси из тех кадров, что были однажды на услужении в секретариате: там у них своя особая атмосфера — не каждый в состоянии выдержать. В своё время она ушла оттуда не потому, что её выжили, а потому что сама захотела: аналитический ум быстро просчитал, что на освободившейся вакансии в МТС работы будет меньше при почти равной зарплате, что повышает доход с одного выполненного задания. Уже оттуда волшебным образом она соскользнула в делопроизводство: причин Антон не знает, потому что Оксана говорить об этом не особо хочет. Главное, убеждает она, что новое место ей нравится больше всех предыдущих вместе взятых. При этом она сохранила в себе тот уровень явления внутреннего стержня народу, который был необходим в секретариате: по телефону — всегда максимально добрая девушка, но на пороге кабинета или просто при встрече лицом к лицу — невероятной силы человек, умело сочетающий в себе профессионализм и необходимую в некоторых ситуациях наигранную узколобость. Только по-настоящему умный человек вовремя сможет прикинуться тупым — так Окси и поступает. В сочетании с приятной и аккуратной внешностью постоянные придирки взывают больше к чувству собственной недостаточности и вторичности своего труда, приложенного к выполнению какой-либо задачи, нежели к раздражению или злости на возмутительницу спокойствия. В Арсении, кстати, тоже есть что-то такое: на его фоне люди приуменьшаются в своей значимости, если о нём что-либо знать; в ином случае от взглядов по телу просто пробегает холодок, который рефлекторно заставляет углубиться в какое-нибудь дело, лишь бы этот парень не начал высказывать все свои претензии и не продолжал смотреть так. Для этого, пожалуй, нет ни одной объективной причины: Арсений — не какая-нибудь важная шишка в известной компании, не политик и не министр; у него нет военной выправки, которая могла бы направить по ложному следу; это неведомое что-то было в нём изначально, как и в Оксане её сила характера была с рождения, но внешние условия, разница в воспитании, общество вокруг, события в период критических моментов взросления в итоге вылепили из них двух совершенно разных людей. Время отшлифовало их, обрубило выступы и выточило углубления, и получились две совсем непохожие фигуры. Нет, Марк всё-таки приведёт Любу: он наверняка лишь с ней общается достаточно близко, чтобы по выдвинутым критериям понять её подходящесть. Минус ему только в том, что про совместное рытьё в архиве он не вызнал. Может, и вызнал, но тогда забыл — всё равно минус. А Антон про Любу тоже успел подумать. В целом, можно попробовать добазариться с Оксаной: ноготочки она точно делает, а вот степень неподозрительности её кандидатуры неясна. Можно и место в участке подобрать, где особо лишних ушей не будет: в том же снабжении есть всякие тёмные закутки между кабинетами, которые в целях оптимизации когда-то давно соединили сквозными проходами в обход общего коридора. Некоторые сотрудники даже не знают, что этот внутренний ход существует: простые патрульные, к примеру, навряд ли даже в курсе о существовании снабжения, а ведь именно этот отдел обеспечивает их и одеждой, и канцелярией, и аппаратурой и рассматривает все запросы: на обновление автопарка, на выделение дополнительных комплектов формы; и если служащие должностей пониже пишут свои просьбы аргументированно, то начальники в МТС приносят бумажки с комментариями по типу: «Работящие очень хотят это получить, а я очень не хочу, чтобы это у них было. Ответьте, почему у них этого не будет, а я передам».       Конечно, оно не всегда так. Обычно по мелочёвке всё проходит гладко и со стороны важных дяденек и тётенек, а на что-то большее зачастую и так не хватает бюджета, так что и придумывать ничего не нужно.       Марк — на удивление — возвращается один. Говорит, что не тупой и не стал бы сюда приводить кого-то — палевно; но обо всём договорился: милейшая Люба согласилась помочь, а узнав имя предполагаемой мастерицы, даже сообщает, что, возможно, как-то раз пару лет назад уже была у неё, когда предыдущий мастер укатил из города и нужно было искать кого-то нового. На девушке с именем Агата тогда свой выбор она не остановила, теперь уже и не помнит почему — отчего бы и не сходить к ней ещё раз? О времени записи оповестит заранее через Марка или при случайной встрече с кем-нибудь из них, а потом будет ждать инструкций: во имя конспирации согласна даже на голубиную почту или ребусы посложнее.       Антон обещает Марку посиделки в баре или просто пива за свой счёт в знак благодарности и разгоняет всех на обед, а сам едет в реабилитационный центр.       Утром Арсений сказал, что останется до вечера — есть шанс получить некоторые результаты анализов уже сегодня, а потом намечается культпросвет, но в свой обеденный перерыв Антон может заехать: во внутреннем дворике всё подсохло, можно посидеть или прогуляться. Ответом стало уверенное «я буду»: кто они такие, чтобы разбрасываться временем, которое могут провести вдвоём.       Вероятно, изначально здание реабилитационного центра планировалось сдать в эксплуатацию как жилые помещения: какой-нибудь малоэтажный и малоквартирный дом, судя по планировке с огромными холлами и разнообразными в формах и размерах комнатами. Может, так когда-то и было, но Антон, сколько себя помнит, видел на этом месте медорганизацию. Сначала был консультативно-диагностический центр, перекочевавший в новенькое здание побольше; за ним пришёл филиал известной в области сети частных клиник, позже отгрохавшей себе комплекс построек ближе к окраине; так сюда и приехал уже реабилитационный центр. Экстерьер здания выполнен в излюбленной манере помпезности не то ампира, не то обычного совковского стиля триумфа, но выглядит в целом менее претенциозно, чем полицейский участок. Более спокойные сюжеты, обилие повторений, даже пространство во внутреннем дворе не самое большое из-за относительно малых размеров самой постройки. Однако оказывается очень уютным; зеленеющие деревья, аккуратно выкрашенные лавочки и пара беседок; есть даже столы ближе ко входу: пациенты от мала до велика тренируют сноровку в настольных играх. Они с Арсением пробираются по тропинкам дальше, к живой изгороди, служащей границей участка: тут меньше людей и больше всякой живности, звонче слышатся голоса птиц.       — Как день проходит?       Арсений усаживает Антона на лавочку, а сам, подобрав ноги, укладывается головой ему на бёдра и закрывает глаза, подставляя лицо обрывкам солнца, проникающим сквозь молодую листву. По-настоящему теплая погода стала держаться лишь недавно: они на ночь оставляют приоткрытыми окна.       Арсений рассказывает, что физиотерапевт готов отпускать его на все четыре стороны с условием, что в домашней обстановке он будет продолжать выполнять нужные пострадавшим спине и ноге комплексы упражнений, иначе постоянные боли будут преследовать, останется скованность в движениях и прочие прелести. Внутри туловища всё тоже в порядке, но нужна щадящая диета, которую он и так соблюдает: через пару месяцев можно прийти на осмотр, чтобы решить вопрос по разумности послаблений. Отклоняющиеся показатели анализов в пределах нормы, особенно для его состояния, так что решающими будут результаты ЭЭГ и МРТ его бедной головы. В остальном: здоровый сон, никаких стрессов, контроль нагрузки и хороший отдых — можно через пару недель возвращаться к учёбе и потихоньку закрывать долги по практике и курсовой. Во время второго завтрака Арсений уже списался со своей научницей, решил несколько вопросов по теме и содержанию — оказалось, что название пришлось в экстренном порядке немного изменить, из-за чего теоретическая часть, уже готовая, требует доработки, а практическая часть меняет вектор, — та обещала помочь и с практикой, если вдруг возникнут какие-то проблемы или руководители из педсостава универа будут выделываться.       — Собственно, потом у меня разболелась голова.       — Решишь остальное завтра.       — Учитывая, что все разрешённые минуты на смотрение в телефон я и так потратил, выбора и не остаётся, — Арсений пожимает плечами.       Антон думает, что эта встреча нужна была ему не меньше, чем самому Арсению: пусть в чужом месте, но он сидит сейчас с человеком, который ощущается роднее семьи, и может смотреть на него, любоваться, касаться, говорить с ним; пусть в прошлом ему и приходилось терять самое важное, зато сегодня, в эту минуту и в этот миг, он способен запечатлеть ценность происходящего без намёков и упрёков, нести в себе это чувство невероятности понимания, что у него есть свой человек и что он просто может — любоваться, говорить и касаться. Это захватывает дух, и от этого так хорошо и спокойно — быть.       — Могу помочь, если нужно. С поиском, к примеру, или попереписываться с твоей научницей от твоего лица.       Арсений улыбается и открывает глаза; кусочки солнечного света бегают по лицу, иногда попадая в светлые радужки, которые в этот момент будто начинают светиться изнутри — красивый такой, чертяка; поднимает к Антону руку, обхватывая за затылок, и тянет к себе, приподнимаясь сам, чтобы поцеловать и потом сказать прямо в губы:       — Спасибо.       Антон бы хотел суметь сохранить этот момент. Было бы прекрасно, будь возможность записывать жизнь: чтобы картинка, в которую можно погрузиться, чтобы чувства, главенствующие в тот или иной момент, снова брали верх, чтобы мысли, проскользью мелькнувшие где-то в сознании, обретались тоже — и всё же вся палитра рано или поздно померкнет под тем, что будет дальше. Пройдёт год, два или десять, и этот кусочек жизни истончится настолько, что, может, и вспоминать будет нечего: время, как настоящая стихия, всегда наступает — от него нельзя отвертеться. Оно идёт, даже когда внутри всё замирает и останавливается. Поэтому Антон не может себе позволить, чтобы такие мгновения, как это, были зря: он проживёт ещё миллионы похожих, когда будет ощущать лёгкость и счастье, и сделает всё, даже невероятное, чтобы до последнего не потерять возможность создавать их из ничего снова и снова, ведь у него есть для этого всё: он сам и Арсений рядом. И пусть конец неизбежен, и пусть будущее неизвестно, и пусть у судьбы, существуй она, другие планы на них: что это всё в сравнении с его искренними, честными желанием и чувствами?       Договорившись о вечерней встрече, они прощаются. Антон возвращается на работу и с порога кабинета угождает в лапы Марку, намеревающемуся помочь Любе выбрать новый маникюр, пока она ждёт подтверждения записи. Она отправила референсы, но окончательный выбор — за ними: клятвенное обещание, что она сделает именно так, как за неё решат. Антон в этом мало смыслит, внутренне содрогаясь: а ведь есть люди, которые первым делом обращают свой взор именно на руки и степень их ухоженности. С обгрызенными ногтями он не ходит, конечно, да и ему самому что на свои, что на чужие конечности — за исключением Арсения и его буквально волшебных пальцев — плевать, но в голове заседает идея вечером вдоволь попялиться на своё добро: вдруг решит опробовать чудеса гигиенического маникюра на себе? К какому-нибудь наращиванию он пока не готов, а вот исключать вероятность внезапного пристрастия к разнообразным чудаковатым дизайнам в будущем не будет: в понимании общества будет несолидно, но, если ему захочется… почему нет?       На час пристанище сотрудников спецотдела превращается в филиал кустарных стилистов красоты: Антон из интереса и упрямства — и потому что чуть дольше и лучше знает Любу — отвергает большинство вариантов; в какой-то момент Марк с подключившимся Олегом начинают топить за излюбленное «отвергаешь — предлагай», за что получают листочек бумаги с надписью, которая, в расчёте одного символа на один ноготь, пойдёт заказчице лучше всего: «ОРОП в моём ♡».       Олег хохочет и говорит:       — Заменим «ОРОП» на «Олег» — и я согласен!       — Эй! «Марк» тоже отлично будет.       Они переводят хитрые взгляды на Антона, в имени которого чуть больше букв, чем нужно, но тот вальяжно парирует:       — Она меня в студенческие времена звала Тони, — и пожимает плечами.       — Ты мошенник, — изумлённо выдаёт Марк. — Я даже не знаю, верить или нет.       В итоге сходятся на том, что подумают ещё: окончательный вариант запрошен непосредственно к моменту начала сеанса.       С Арсением они вдруг решают поужинать вне дома. Серёжа захотел в гости, да и пришёл бы, но сегодня гостей принимать не хочется: в холодильнике пусто, соображать околопраздничный стол из ничего нет никакого желания, вылизывать квартиру — тоже; визит откладывают на выходные, пополнение запасов пропитания — на поздний вечер, а Антон, клюнув Арсения в губы прежде, чем тронуться в направлении выбранной кафешки, оглашает, что это их первое свидание — и пусть весь мир подождёт. Ему всё ещё немного страшно и тревожно, что любая вылазка за пределы четырёх стен может закончиться чем-нибудь похуже того, что было, что он не успеет оказаться рядом в нужный момент, что жизнь сделает крутой поворот, оставаясь при этом в своей колее: это только для него, для них будет из ряда вон, но в рамках всего сущего — лишь в порядке вещей. Развязанный клубок всего, что происходит, мог бы обеспечить мнимую безопасность, только вот иногда, потянув за ниточку, приходится ждать, пока очередной узел обнажится сам собой — как та ночь, что Инне нужно было провести вне дома: нельзя ускорить и перемотать, нельзя никак повлиять, нельзя взять рычаги управления в свои руки, потому что их нет. И Антон осознаёт: они могут прождать всю жизнь. Как и любой этап до этого, встреча с Агатой может ничего не дать, и тогда придётся думать что-то другое, снова ожидая непонятно чего, ведь думы могут никуда не привести. Антон так не хочет. Сделает всё, что в его силах, чтобы не дать времени отобрать у него — у них — саму жизнь. Возьмёт на себя эту ответственность, постараясь не ударить в грязь лицом; в конце концов, Арсений столько лет нёс на себе эту ношу, не попытавшись ни разу переложить её на кого-то другого, и Антон хочет ему помочь. Получится — хорошо, не получится — он будет расплачиваться за это всю оставшуюся жизнь. Но лучше так: чтобы призрачная надежда цвела внутри, пусть и миниатюрным цветком.       Они садятся за двухместный столик в тёмном углу. Арсений фыркает: «Романтика»; всё равно на его губах играет лёгкая улыбка, а взгляд излучает спокойные, мерные радость и довольство. Много не заказывают, больше просто сидят, разговаривают, смотрят друг на друга и ловят каждое движение — будто так всегда и было, так и есть для них правильно: кружиться друг вокруг друга, быть привязанными, быть вместе и рядом. Антон с трудом понимает, в какой момент его стали переполнять эти чувства: когда они появились? Он помнит первую встречу, короткую и отстранённую, а уже в следующую, спустя два долгих года, что-то сдвинулось, перестроилось и преобразовалось: недолговечность момента и равнодушность стали желанием быть ближе и залезть под кожу поглубже. Оставить след, отпечататься на линии чужой жизни, запечатлеть себя среди сотни других людей, стать кем-то и продолжать существование в новом качестве и дальше. Не то чтобы за те два года Антон об Арсении часто вспоминал… да и не так уж важно, когда это случилось.       Уже случилось же; Антон не против — и даже рад.       Ещё его радует, когда на следующий день Люба проносится мимо с кофе и, затормозив у лестницы, чтобы пропустить спускающихся, успевает шепнуть, что на маник идёт завтра в шесть вечера. Антон шёпотом благодарит и довольный идёт делиться полученной информацией с командой: в голове это звучит пафосно, но улыбает. Олег предлагает после обеда собраться и снова попытаться выполнить Любину просьбу, от чего Антон плавно откашивает, делегируя право голосовать Арсению. Не особо вслушиваясь в переговоры, он доделывает оставшиеся документы, чтобы закрыть дело Инны: составляет опись, пропечатывает и нумерует страницы, печатает отредактированные и уже одобренные делопроизводством отчёты, после чего достаёт папочку и всё прошивает. Одно из тех занятий, что привлекает своей монотонностью и рутинностью: в основном, именно прошивкой он занимался, когда ему разрешили доступ ко всем документам, а на выезды ещё брали не каждый раз. Надо, наверное, сходить к Марчу-старшему: давно он его не навещал.       От Агаты они узнают одно: она помнит, как взяла шубку, а очнулась через сутки — дома, без шубки. Говорит, было очень странно, поэтому до сих пор и помнит: никогда раньше из её жизни не выпадали так дни, оставляя после себя звенящую и терзающую пустоту. И никогда — после.       — Есть идеи?       Антон кивает и кладёт на стол перед Марком одно из старых-старых дел. В пожилого мужчину периодически вселялся дух его умершей супруги; под её воздействием он всякое творил, ничего не помнил, оказался в хосписе с диагностированным Альцгеймером, жил себе и жил, не проявляя никаких нарушений, помимо потери кратковременной памяти. Тревогу забила одна из сожительниц дедули, которая всех уверяла, что пришедший к ней вечером на свиданку мужчина едва ли был похож сам на себя. Нагнала тоски, подняла панику, а после разрешения проблемы вышла за старичка замуж.       — Согласен. По описанию потеря памяти похожа, — Марк задумчиво поглаживает подбородок, вчитываясь в свидетельства дедули.       — Странно только, что у Агаты это случилось лишь единожды.       — А что по опыту?       — Затык, — Антон пожимает плечами. — Было это и ещё одно дело, но там сюжет похожий, когда супружеская пара разлучается из-за смерти. В обоих случаях одержимость возникала очень ярко и длилась достаточно долго. Больше подобного мне не встречалось.       — Как думаешь, может, Арсений сможет что-то сказать дельного? Или кто-нибудь…       Антон думает про Алтею Иннокентьевну, но не решается ни рассказать о ней, ни побеспокоить её: он навещал её в прошлый Новый год, приезжал на длинные выходные в этом марте, но их общение сложно назвать близким, хотя она и поддерживает его в выбранной работе. Не хочется вмешивать ещё больше людей, что ли? Может, они даже знают про её существование, но визиты к ней всегда оставались без последствий в виде внезапных копаний в базе, или кучи звонков, или ещё чего-нибудь подозрительного: они говорили о жизни, пили чай с пирогами — и всё. Никакой работы, никаких расследований, никакой помощи. По документам у неё был внук, одна из личностей Арсения: в восемнадцать он уехал из деревни в столицу поступать и исчез. Через полгода следаки из соседней деревушки, куда Алтея пошла подавать заявление о пропаже, организовали признание внука умершим. Привязали к периоду пропажи всякие происшествия с неопознанными трупами, закрыли дело и забыли. На встречах об Арсении они никогда не говорили, но, может, и эти визиты к Алтее служили основанием для появившейся привязанности?       — Погодим пока.       Алина, собирая информацию про Агату, как всегда, выполнила задание далеко не на сто процентов: там больше процентов двести тридцать. Антон даже не стал ворошить весь полученный файл: ему в тот момент важны были только контакты и место жительства. Но теперь можно и углубиться.       Оказывается, что Агата всё-таки полная сирота. Сначала при родах умерла её мать: появившийся на свет младенец стал младшим братом и вторым ребёнком в семье, успел получить имя и прожить недолгую жизнь длиной в неделю. Из-за запаниковавшей по поводу состояния роженицы ассистентки у младенца случилась деформация черепа, оказавшаяся летальной. Девочка отправилась жить к родителям отца, пока тот пытался смириться с новой реальностью и обрушившимся на него горем. Он был не плохим человеком: просто в какой-то момент обстоятельства оказались сильнее, и ему понадобилось время, чтобы вернуть контроль. В отчий дом совсем ещё юная Агата вернулась через год, когда отца отпустили из рехаба и он прошёл курс психотерапии. Судя по всему, с отцом они были дружны: Алина приложила множество фотографий из путешествий по стране, где оба выглядели настолько счастливыми, насколько могли стать после всего случившегося. Новой женщины у Альберта так и не появилось: через пять лет погиб и он. Его смерть признали несчастным случаем, произошедшим по воле природы: незадачливый мужчина отправился на зимнюю рыбалку и утонул. Агата вернулась к дедушке с бабушкой, отучилась, съехала, а с год назад похоронила и их, своих последних родственников, — отцовских родителей.       Антон единственно знает, что в людей обычно вселяются души кого-то им близкого. Устоявшуюся при жизни связь уже не разорвать после смерти; намного реже скудная теория приводит случаи о незнакомцах. Но с семьёй Агаты не всё так просто: как вычислить предполагаемую цель, если мертвы все?       Для этого нужно понять, как всё началось. Для чего были показные прогулки по темноте? Напугать всех этих… Антон решает величать их «нарколюдьми» — так вот, напугать нарколюдей? Были ли эти встречи угрозой? Если да, то кому? Агата навряд ли напрямую связана с дилерами, иначе не понадобились бы шубка и чужое лицо — провести параллель с кругом общения не так уж сложно, раз с Еленой они справились, при этом так и не прознав про того, кто был в её образе. Иначе бы нового летнего маникюра с нежным зелёным дизайном и листочками у Любы не было. Девушка — точнее тот, кто был внутри и притворялся Еленой — ведь сделала довольно примитивный ход: постаралась, чтобы её запомнили, навела шуму, чтобы привлечь внимание. Мог кто-то из родственников Агаты знать Елену и желать ей смерти — было ли это покушением? Хороший вариант. Но исполнение слишком гротескное, пожалуй: утянуло за собой много других людей. Антон поэтому так не любит впутывать в дела знакомых: кто знает, чем потом это всё аукнется?       Альберт, однако, был адвокатом по гражданским делам. Хм, думает Антон. Хм-м-м. Он может встретиться с Алиной после работы и спросить, не знала ли она его, а может не ждать и пойти сейчас к Позу и пошушукаться в тихом уголочке: тот всё-таки в своём административном отпуске успел повариться немного в адвокатской среде, готовясь ступить по новому пути. Не такой уж у них большой город, если так подумать.       Альберт и так кажется самым вероятным вариантом подселенца: пусть в рехабе он лежал с алкоголизмом, ничто не мешало ему скрыть из документов кое-какую информацию или познакомиться с подозрительными личностями. Да и мало ли, какие дела у него были в карьере. Иногда и гражданские иски могут обернуться лютой уголовщиной. Тут, конечно, ничего из ряда вон не происходило, иначе Антон бы знал — такое только и попадает в местные новости.       Ладно. Всё равно они с Позом давненько не виделись…       — Я надеюсь, что ты понимаешь, как сильно рискуешь, прося меня об этом, — Алина хмурится. Её птица на заднем фоне начинает издавать какие-то звуки, потом перерастающие в ясные команды: «Фу, кошка, фу!» — Видишь, даже Пташка с тобой не согласен.       — А он прям понял, про что мы тут говорим? — Антон косится в сторону клетки.       — Антон, — Алина кладёт ему руку на плечо. — Я понимаю почему… твои догадки предполагают ужасные вещи, и, если вдруг я на что-то наткнусь, это не останется незамеченным. Что бы то ни было, меня не тронут, но ты? Коллеги твои? Друзья, знакомые, да Арсений твой? Он же… — она осекается и замолкает, покачивая головой. — Ты дурак.       — Я знаю.       — А дальше что?       — Сразу с Альбертом поговорим. Если повезёт, можно будет что-то накопать, а дальше Поз со своими включится.       — А если не повезёт?       — Сама сказала, что неплохо знала Альберта в последние его годы. Если он как-то был с этим связан, наверняка собирал инфу.       — Мне тоже так кажется, — Алина вздыхает. Антону кажется, что она хочет сказать что-то ещё, но не решается. Говорит только: — Ладно.       — В случае чего… я могу на тебя рассчитывать?       — Ей-богу, как школьник тушуешься, — она обнимает его. — Конечно можешь, дурак ты эдакий. Я всё-всё сделаю, что в моих силах.       Антон благодарит девушку и под завывания Пташки покидает квартиру, спускаясь к себе. Сегодня Арсений попросил отвезти его домой в обед: Антона встречает запах жареной курицы — такой, что слюнки текут и живот начинает урчать. Вперёд Арса его прибегает встречать кошка, даже просится на руки — и ей сложно отказать; Антон смеётся в поцелуй, не отпуская от себя, когда шерстяное чудо, извернувшись на руке, лапой тычет его в подбородок. И непонятно: то ли против, то ли подбадривает.       Ужинают за разговором: каждый рассказывает, как прошёл день. Антон вспоминает про Марка, который согласился на уговоры Любы сходить на маникюр, и делится, что думал даже попробовать тоже. У Арсения завтра приём у невролога — шлифануть все выкачанные из него жидкости и силы и убедиться, что действительно можно отпускать на все четыре. Антон обещает отпроситься — у самого себя, что ли? — и съездить с ним, а потом они просто поваляются дома.       — Если не боишься остаться без пальцев, могу тебе попробовать поколдовать.       — М-м? — Антон не совсем врубается, как это связано с предыдущей темой невролога.       — Ну, ты говорил про маникюр. Я одалживал у Алины набор и ещё не вернул: неплохая разминка для мелкой моторики, — Арсений поднимает свои ладони так, чтобы было видно ногти. Антон изучает их, потом смотрит на свои — чёрт его знает, в чём разница, но она точно есть. — Только я не профи. Дилетант.       — Попробуй, — на свою улыбку ловит ответную.       Так странно: Антону так просто вверить что-то Арсению. Пусть и пальцы — не голова, но начинают же с малого: даже не страшно, что могут сделать что-то не так или больно и случайно ранить… Антон чувствует, что стои́т — стоял — в точке, откуда мог выйти в любом направлении, и впереди ещё множество таких точек, но для этой он выбирает их: откликнуться, отдать, доверить. Всего лишь миг, мелочь, слово и взгляд, уже привычные, всё равно ощущаются по-новому. Точка, в которой время начинает отсчёт заново, а за спиной — те же миллиарды секунд.       Арсений сосредоточен и делает всё аккуратно и медленно; Антон благополучно успевает — от каждого нового прикосновения рук к рукам — подавить желание вздрогнуть, отложить всё, схватить человека перед собой, зацеловать, уложив на диван, и, и… и сделать что-то. Больше и глубже. Долго-долго касаться — быть везде. Это у него руки такие чувствительные стали? Или наблюдаемый Арсений — спокойный по-деловому, занятой, свой — врезается в мысли каким-то уж слишком сентиментальным боком, так возбуждая?       Кажется, так просто: да он даже если постарается, отрезать палец не сможет и не успеет. Страха нет совершенно; будь это кто-то другой, та же Агата, Антон бы просто отдал руки и позволил ей выполнить свою работу, держа в голове список рисков и рассчитывая на него в последнюю очередь. Но перед ним Арсений, который и с которым… Арсений, просто Арсений, весь сразу — и Антон не просто отдаёт или позволяет; он хочет, он преподносит, дарит — сколько раз уже всё было наоборот, когда ему, Антону, вот так опускались — с достоинством и желанием, без сомнений и задних мыслей — в руки, когда сам Арс был от него зависим и не сопротивлялся этому, не пытался убежать, обрести свободу, осознанно — раз за разом — выбирая то, где были они. Кажется, так просто: ничего такого он и не делает, но в этот момент им обоим становится понятно, что Антон на него рассчитывает тоже — что Антон хочет зависеть от него тоже.       Арсений улыбкой и кивком предлагает оценить работу и убирает набор обратно в брошенный за диваном рюкзак. Антон послушно рассматривает плавные ровные края ногтевой пластины, чуть покрасневшую кожу в местах, где плёнка эпителия закрывала основание ногтя, полное отсутствие заусенцев и видимых или ощущаемых травм. Выглядит даже чуть слишком педантично — брошенный рюкзак явно завидует, ведь он не Антон. Не то чтобы Арсений неряшлив или раскидывает вещи тут и там, просто некоторые предметы получают от него меньше внимания и заботы — возможно, по какому-то принципу. Он может быть небрежным, но только к чему-то определённому — тому же рюкзаку постоянно достаётся, а Антон так и не понял, в чём тот провинился. И, несмотря на красочные путешествия по всей квартире, внутри там всё равно царит порядок: из кармашков ничего не вываливается, все отделения заполнены однообразно: тетрадки тут, личное здесь, непонятное — под замком. Об этом даже хочется спросить, но Антон просто не знает как. В чём состоит его вопрос?       — Ау-у, — Арсений вдруг появляется перед ним и машет рукой у лица. — Приём-приём.       Антон наконец опускает руки и поднимает на него взгляд, замечая перекинутое через плечо полотенце:       — Мыться?       — Ага.       — Зови, если что.       Арсений лишь фыркает: то ли на само предложение, то ли намекая на Антонов отлёт внутрь себя. У них есть договорённость: никаких посиделок в кипятке и находиться за закрытой дверью, не подавая признаков жизни, не дольше пятнадцати минут — иначе разрешается несанкционированное проникновение с использованием грубой силы, потому что ключи от всех замков утеряны где-то под грудами всякого на балконе. Арсений, конечно, позакатывал глаза, но разумно согласился: Антон иногда слушает концерты, иногда посещает поэтические вечера, иногда через каждые пять минут — как по будильнику — раздаётся громогласное «я жив, если что!». Если завтра его отпустят, то и договорённость потеряет силу — кроме, конечно, нужды всё-таки позвать, если понадобится. Антон сам себя одёргивает: ага, да, конечно, будет он скучать по этим громким вечерам… а вот и будет.       Когда Арсений возвращается — сегодня он, играясь с интонацией, декларировал по кругу одно и то же стихотворение на польском, из которого начало даже запомнилось, — Антон успевает переместиться к кровати и расстелить её. На дворе скоро новый день, но солнце только стремится к закату, чтобы через пару часов снова окрасить небо в светлые тона — волшебное время самых коротких ночей. Арсений улыбается чему-то своему, хватает расчёску и перед зеркалом на боковой стене шкафа счёсывает из волос оставшуюся воду. Антон залипает на открывшейся шее, когда он наклоняет голову вперёд, и сам не замечает, как оказывается рядом: обнимает сзади за талию, наклоняется к выпирающему позвонку и целует его, а потом проходится от него выше языком до кромки тёмных волос, слизывая капли. Арсений замирает, но точно не боится, опускает поднятые руки, откладывая расчёску на комод перед собой, и подаётся назад, прижимаясь и откидывая голову Антону на плечо.       Никто никого никогда по-настоящему не касается. Там всегда есть пустота, пусть и шириной в атом; её невозможно понять и ощутить — её ведь словно и нет, — но Антону кажется, что он всегда чувствовал это бесконечно малое пространство с другими людьми, которое потом обычно разрасталось: человек становился дальше на сантиметр, на расстояние вытянутой руки, три шага, квартал, час езды. Происходящее само собой. Антону и не особо хотелось, чтобы кто-то становился ближе: он не хуже самых несчастных знал, как наотмашь могут бить потери.       Арсений смотрит — Антон глядит в глаза своему страху. Он ведь может всё бросить. Отказаться и убежать — а этого хочется сильнее всего. Не позволить никому — себе — подпустить, открыть, ощутить под пальцами, прочувствовать сердцем, принять. История стара, что мир; сколько бы раз он ни хотел бороться дальше, не боролся: казалось, что всё впустую. Нечего ради. Он мог долго себя уверять, что сделает всё, и при достижении той точки, когда обещанное самому себе пора было выполнять, спасовать. В любом же случае, нет ничего вечного в этом мире: даже сама жизнь, возникнув в непостижимо далёком прошлом, вернётся однажды к полному небытию — и зачем в этой реальности, когда только теряешь, и теряешь, и теряешь, чего-то хотеть сильнее, чем бояться это потерять: хотеть вопреки осознанию неизбежности потери? Антон, наконец, понимает: ещё не случившееся не имеет ценности в отличие от уже не сбывшегося. Так он по-настоящему лишается, а то, что будет после, может и не быть — вопреки осознанию лишь гипотетической неизбежности. Миру плевать на его мысли и его страхи, когда он ничего не делает. И почти так же плевать, когда он начинает двигаться — и в этом его свобода выбирать желаемое, когда оно слабее страха, но ценнее и реальнее.       Антон наклоняется и целует первым. Целует Арсения — человека, с которым атомарная пустота между их кожей стремится к нулю, а не бесконечно малым величинам. Он отвечает, тянется рукой к затылку, вжимает в свои губы сильнее; Антон погружается в эти ощущения, мысленно проходясь сосредоточением от ног до головы, чтобы впитать в себя каждый миллиметр, где они соприкасаются и где он его чувствует. Руки забираются под домашнюю футболку, с боков перебираясь под рёбра, прижимая ещё ближе, прежде чем Арсений успевает отстраниться, глубоко вдыхая — напряжённые пальцы Антона на его животе чувствуют движения грудной клетки и диафрагмы:       — Хочу тебя, — выражение лица, несмотря на отсутствие даже намёка на улыбку, кажется лукавым — из-за взгляда, наверное.       — Хватай меня, — отвечает Антон, на что Арсений добавляет:       — В себе.       — О, — он чуть приподнимает брови, — ну, тогда я хватаю тебя, — и снова целует.       Антону до дрожи в ногах Арсения нравится целовать — это вдруг кажется слишком странным: он бы не прочь провести так всю жизнь, будто до этого они друг друга даже никогда не касались, а теперь вот дорвались. Арсений вдруг фыркает ему прямо в губы, и Антон прослеживает его взгляд: ну, зеркало, конечно. Теперь они оба смотрят на отражения друг друга, глаза в глаза; Антон чуть ухмыляется: раз смотрят, надо что-то показывать. Отрывается от губ, прижимаясь щекой к щеке, и теперь в зеркале они стоят почти неподвижно, только глубоко дышат.       Антон внимательно следит за тем, как лицо Арсения меняется, пока его рука скользит по коже торса ниже, залезая под резинку штанов — штаны Антоновы, длинноватые, поэтому один раз выходной ради интереса они провели за кустарным рукоделием, — а потом сам не сдерживается, улыбаясь хитро:       — Серьёзно?       Арсений даже не краснеет, только чуть щурится, пожимая плечами:       — Спасибо, что заметил, что ли…       Антон глухо выдыхает: ни разу ему не приходило в голову, что Арсений по его квартире ходит без трусов. Как-то не замечалось раньше, не обращалось внимания; никаких намёков, но в мыслях проскальзывает сотня моментов, бытовых и не очень, и дыхание окончательно перехватывает: всё это время?       Интересно, а в больнице он тоже так ходил?       На вопросительный взгляд Антона Арсений что-нибудь выдать не успевает: рука в штанах обхватывает его член и проезжается, ощутимо сжимая, до головки. Сухая тёплая кожа; ладонь чуть холодная, но тоже сухая — не самое приятное чувство, будто раз за разом пытаются ущипнуть, натягивая получающиеся тонкие кожные складки с почему-то отсутствующей эластичностью друг на друга, а потом Антон делает так снова, и Арсений всё-таки выпускает рвущиеся наружу дрожь и вздох: вопреки всему, это возбуждает — иррационально сильно. Он продолжает щуриться, глядя в зеркало и силясь не проиграть в этой странной игре; заводит ту руку, что не хватается за Антонов затылок, за спину: чувствует копчиком чужой стояк и возможность отыграться тоже.       Антон меняет сжимающиеся кольцом пальцы на мягкие прикосновения, изучающие и словно не преследующие больше никакой цели; медленно — в ожидании того, что сделает Арсений — добирается до крайней плоти, сдвигая её вниз, и скользит вокруг основания головки; чувствует, что пробравшаяся за спину рука оттягивает вниз его штаны вместе с нижним бельём и, едва касаясь, проходится по члену снизу вверх, а потом исчезает: изворачивается, перетекает на ягодицу и толкает вперёд в тот момент, когда сам Арсений, чуть прогнувшись в пояснице, привстаёт на носочки и снова опускается вниз. Антон краем сознания понимает, как комично они выглядят со стороны, но в зеркале почему-то отображаются не два клоуна — хотя, право, как знать: к кому бы они себя причислили, не испытывая такого возбуждения? Он, наоборот, рукой — той, что не на члене — поворачивает Арсения к себе и целует, слегка кусает, прикрывает глаза, делая вид, что, так уж и быть, сдаётся — и это недалеко от правды. Тот разворачивается, не отстраняясь; теперь они лицом к лицу: кажется, ему всё равно, если его разложат прямо на комоде за спиной. Или так даже предпочтительней.       Кто-то из них должен быть с мозгами, напоминает себе Антон. Желательно, не только с костными. Идеально будет, если мозги эти будут ещё и в голове, из тех голов, что держатся на плечах. И руки бы не из жопы — но здесь сама ситуация в каком-то смысле предполагает.       Арсений вдруг — Антон едва успевает закрыть ящик — сам тащит его на кровать, хватая за ворот футболки и на себя опрокидывая.       — О, крупица сознательности? — Антон ухмыляется.       — Всё для тебя, мистер Против-Экспериментов-В-Первый-Раз, — шепчет сбивчиво и быстро, тянется за очередным поцелуем, но Антон отклоняется — без злобы или обиды, но с интересом:       — Погоди, мистер Связной-Для-Мертвецов, откуда ты это взял?       Он не собирается спорить — чего толку отнекиваться от правды, которая, к тому же, ещё и являет собой оплот здравомыслия? Местами, позами и любыми другими атрибутами разнообразить процесс всегда успеется, но секс с партнёром или партнёршей принципиально новыми, когда вы друг о друге ещё мало что знаете, намного комфортнее в обстановке знакомой и спокойной: проще увернуться, оттолкнуть, сказать «нет» на территории, где каждый правит в равной степени — а уж потом давать волю фантазии.       — Сам же на свой вопрос и ответил, — Арсений сдаётся, падая на кровать, но оставляя руки у Антона на шее — гладит и перебирает волосы на затылке, почти убаюкивая. — Тебе там нигде не дует? — он красноречиво опускает взгляд между их телами.       — Не-а.       — Это хорошо, — Арсений сгибает ноги в коленях, опуская холодные пальцы Антону на поясницу, и, подцепляя штаны с трусами, тянет их вниз, руками подбирая футболку складками, чтобы снять её тоже. — Дальше сам, мистер Длинный.       Антон фыркает, вылезая сначала из одной штанины, а потом из второй. Арсения они тоже раздевают вместе.       Антон запоздало понимает, что штаны-то лежат на полу, и под нежным насмешливым взглядом лезет к ним, доставая смазку. Оставаясь полусидеть-полустоять на краю кровати, сжимает тюбик между горячих ладоней:       — Ну что, пока есть время. Болячки в анамнезе?       Арсений с готовностью — и не ушедшей насмешкой из глаз — отчитывается:       — ЧМТ почти два месяца назад, — он привстаёт, подползая чуть ближе, — сросшаяся берцовая, — тянется рукой к Антону, — пониженный гемоглобин, — за шею наклоняет его к себе, прерываясь, чтобы облизать ладонь, — и субклинический гипотериоз щитовидки, — кладёт влажную руку на его член и начинает медленно водить вверх-вниз, — из-за чего врачи подозревают у меня депрессивное состояние.       Антон успевает только слегка задрожать, толкнувшись в руку, и приоткрыть рот, чтобы шумно выдохнуть, когда Арсений в поцелуе утягивает его вниз и вверх — подальше от края. Постель окончательно теряет аккуратный вид; матрас кажется то слишком мягким, то недостаточно мягким, и они скоро, наверное, запутаются в этом ворохе, но Антону вдруг становится так плевать — на всё: не меланхолично, как бывало раньше — чему быть, того не миновать, — а по-живому активно и немного даже яростно, когда безразличие опасно приближается к всепоглощающей снисходительности, но всё ещё остаётся ревностно внимательным к тому малому, что считает важным. Так и Антон не думает о том, что их окружает: перед ним, под ним — частично и на нём… — находится человек — настоящий, ценный и живой; человек, что в этот момент однозначно важнее чего-либо и кого-либо на этой кровати, в этой комнате, может, и во всём этом бренном и проклятом мире; человек, чьи удовольствие и желание сейчас стоят первее собственных.       — А в остальном, — проговаривает Арсений прямо в губы, разорвав поцелуй, — я полностью здоров: меня просмотрели, прощупали и проанализировали с ног до головы.       — Не поверишь, но с нами на медосмотрах делают почти то же самое, — Антон усмехается.       — И когда медосмотр был в последний раз? — он нажимает большим пальцем на уздечку, и Антон, вздрагивая, думает, что никогда раньше не был таким чувствительным к чужим прикосновениям: в человеке ли дело, или в отсутствии секса, или в возрасте, или ещё в чём…       — Полгода назад где-то.       — Значит, тебя уже полгода не щупали?       — Вообще никто.       Арсений вдруг коротко смеётся, убирает руку с шеи, чтобы аккуратно и мягко убрать спадающие Антону на глаза пряди, и с улыбкой говорит:       — Давай уже. Иначе я окончательно ёбнусь.       Антону очень нравится Арсения трогать. Мягкая бледная кожа с родинками и неожиданным количеством мелких и не очень шрамов; он замечает, что внимание к особенно большим — как тот, что явно останется на бедре напоминанием о чёртовой ЧМТ почти два месяца назад, ведь на затылке неровность кожи из-за густых волос ощущается слабее и скрыта от глаз — Арсения смущает и заставляет зажиматься, но так же стремительно, будто под напором, сменяется на былую расслабленность. Бравада? Или осознанная и целенаправленная борьба? Заставляет отпустить или решительно позволяет себе отпустить? Антон не знает. Но обязательно спросит. Выспросит у Арсения вообще про всё — и никогда ни за что просто так его не отпустит. Будет с ним по-настоящему.       Спрашивать о том, почему один палец в нём двигается свободно, а два — в самый раз, ощущая лишь лёгкое давление, Антон не собирается, по крайней мере сейчас, но Арсений, утопая в прикосновениях и поцелуях — везде и всюду, куда придётся, — как истинное сверхъестественное существо, коим он точно является, беззастенчиво выдаёт, то и дело сбиваясь:       — Да-да, я развлекаюсь в твоей ванной… прощения просить не буду.       — Ага, спасибо, — Антон и сам от возбуждения задыхается: представшая картинка в воображении вкупе с тем, что у него прямо перед глазами, в его руках и на его пальцах, отзывается внутри слишком ярко.       — Ой, да пожалуйста, — Арсений плывёт, насаживаясь на три пальца, умудряясь оставлять шарящихся по Антонову паху и около рук прикосновения в большей части несильными: от этого ведёт тоже, хочется больше и ощутимее.       И всё же единственной деталью, остающейся за гранью понимания, является то, что Арсений…       У Антона плохо получается считывать, хорошо ему или больно: так и так, как уж, вьётся, одинаково шумно дышит, тянется и хочет быть ближе. Целует, касается, перебирает всего Антона пальцами, давит закинутыми на поясницу ногами, призывая не особо церемониться — но разве Антон так с ним может? — и только полушёпотом бросает внезапное «бо-о-ожечки-кошечки», когда член внутри, видимо, проходится по простате. Антон приподнимает его за бёдра — утром оба, поди, кряхтеть будут — и держит, входя на весу; недовольный Арсений — кто бы мог подумать, что ему не нравится, когда у него так стоит — бормочет что-то, тормозя Антона рукой, неуклюже тянет себе под поясницу одну из подушек и, удобно устраиваясь — с членом Антона в заднице, который скоро от переизбытка всего лопнет — и член, и сам Антон, — снова руками тянет к себе ближе:       — Извиняться не буду, — намекает на судьбу подушки. — Ко мне иди.       Надо бы полегче: всё-таки спина Арсения почти два месяца назад на пару с черепом и мозгом пострадала тоже; но Антон почти полностью на нём теперь почти лежит; и его член трётся между их напряжёнными животами, и они целуются, трогают, дышат друг в друга; и Антон знает, что не только ему столько времени приходилось терять и не только он теперь обрёл что-то — кого-то — по-новому, по-настоящему, по-другому.       Антон толкается сильнее и входит глубже; Арсений через приоткрытый рот глубоко вдыхает и, не успев выдохнуть полностью, снова ловит воздух ртом на следующем толчке. Антон на него смотрит: обводит взглядом раскрасневшееся лицо, трепещущие ресницы и яркие из-за долгих поцелуев губы, раскинутые по постели волосы, аккуратная шея, немного выпирающие ключицы, родники, родинки, родинки, что на лице сменяются — теперь-то он знает — веснушками. Осознаёт ли сам Арсений, насколько красив? Особенно такой — распластанный под ним, получающий удовольствие.       Подмахивая бёдрами, он вдруг роняет смешок, а на повисший вопрос в воздухе отвечает на выдохе, иногда захлёбываясь в ритм толчкам:       — Надо было лучше поесть… жрать хочу. Покормишь меня потом?       Антон целует: «Покормлю». И всё же: что он за человек такой?       Так же неожиданно для себя Антон кончает: ему кажется, что прошло пять минут или пять часов — настолько время становится неощутимым и неважным; вроде бы ощущение тяжести в паху, что по крупицам собиралось, стекаясь от губ, от чувствовавшей прикосновения Арсения кожи, от члена, скользившего в Арсении — горячем, податливом, сжимавшемся от удовольствия Арсении, — оставалось равномерным, а может, настолько равномерно росло — просто в один миг он вжимается Арсению носом в шею, вдыхает запах покрытой потом кожи и не может им надышаться, весь издаваемый ими шум уходит на задний план, а чувство внутри плещется через край и разрывается оргазмом.       Он не торопится: расслабляется, приходя в себя, чувствует поглаживания по спине и как щека прижимается к его волосам, вздымающуюся в быстром дыхании грудь под собой и упирающийся в живот стояк.       Антон со вкусом и глубоко Арсения целует, а потом лёгкими касаниями губ стекает ниже и, не размениваясь по мелочам, проводит языком от основания члена к головке и насаживается ртом — с каждым разом пропуская его всё дальше в себя. Арсений бормочет, приближаясь к оргазму — намекает, что Антон может отстраниться и закончить рукой, — и кончает, когда член свободно проходит уже глубоко в глотку — и это первый Арсов стон, который Антон слышит: низкий, гортанный, короткий, отражающийся эхом в пустой без мыслей голове и возбуждающий.       Какое-то время они так и лежат — Антон устраивается у Арсения на животе, подставляясь под поглаживания, словно кот; снова друг к другу тянутся для поцелуя, кто-то гонит их в ванную, где они моются, едва отрываясь друг от друга, но обходясь лишь совместной дрочкой; меняют простынь и падают на кровать — оба в трусах! — обсуждают планы на уже наставшее завтра и, обнимаясь, засыпают.       На следующий вечер, вернувшись с работы, Антон всё-таки интересуется, откуда Арсений прознал про его стремления отгородиться от экспериментов в начале отношений. Тот, витавший в своих мыслях, чуть горячим чаем не давится — от напряжения даже щёки слегка краснеют; он что-то бормочет, наконец сглотнув, и стихает, бросив серьёзный взгляд.       Сначала сообщает, что днём их скромную обитель посетила Алтея, вручила Арсению ключи с наказом передать их лично Антону — о безответственности Арса она знает не понаслышке, а бравый следователь кажется ей достаточно надёжным, — чтобы тот через три дня заехал полить цветы в квартире её названой внучки. Сами они собираются в соседний областной центр: на очередной юбилей, неизвестно какой по счёту, ей подарили автомобиль и его нужно забрать из автоцентра. Прикатить обратно обещала на нём после того, как закончится рандеву с родственниками и знакомыми, а внучка с семьёй улетят на отдых. Арсений признаётся, что забычился, когда она попросила Антонов номер, поэтому свой Алтея оставила вместе с адресом квартиры — записка лежит в гостиной на журнальном столике под ключами.       Антон забирает ключи и записку, забивает номер и сразу звонит, чтобы сообщить, что послание передано, принято и обязательно будет исполнено. Алтея Иннокентьевна звучит бодро и весело; наверняка готова обливаться слезами радости от простой возможности с кем-нибудь новым потрепаться обо всём подряд.       Но к теме всё же возвращаются: Антон снова задаёт свой вопрос. И теперь бежать некуда.       Он уже и так понял, что там что-то про переданное с того света, и ему до ужаса хочется знать, как это вообще случилось и кто разболтал. Трудно представить, с кем — учитывая отсутствие пересечений кругов общения, если ограничить их владеющими информацией — разговор мог перепрыгнуть на предпочтения в постели. Сложная задачка: Антон весь день голову ломал. Либо он чего-то об Арсении не знает — и, право, больше шансов, что причина именно в этом: они могут быть близки нынешними версиями себя, что не отменяет разительные отличия в историях их жизней. Им ещё много нужно друг о друге узнать. И Антон впервые при мысли о чём-то подобном горит нетерпением и предвкушением, а не собирается досадливо разводить руки с равнодушным лицом.       — Я же говорил, что тебе Ида передавала?       — М-м? А. Что она за мной присматривает?       — Да, — Арсений выглядит немного нервным и ковыряется в рисунке на ручке чайной ложки. — Она… много чего говорила, вообще-то, — он выдыхает нервный смешок. — Но мне. То, что было предназначено тебе, я и передал. Но это она рассказала. Я особо не вслушивался, даже потом и вспомнить толком не мог… а тут всплыло, — возвращает свой взгляд к Антону. — Извини.       — Ну ты чего? — Антон аккуратно убирает из его рук ложку и сжимает ладони в своих. — Всё нормально. Мне правда просто было интересно, — бросает ему ободряющую улыбку и получает скомканную в ответ.       Какое-то время просто молчат. Антон поглаживает большими пальцами его ладони — Арсений держится за него крепко; возможно, крепче, чем нужно — и следит, как его глаза рассеянно бегают по кухне. Они уже отужинали пару часов назад и вернулись, чтобы просто почаёвничать перед сном. Если Арсений продолжит об этом всём думать, бог его знает, что мозг сгенерирует во сне.       — Как тебе было там?       Арсений останавливается: будто замирает во времени, как статуя, и даже дыхание прерывается. Молчит, вглядываясь в пустоту перед собой, вздрагивает, возвращаясь в реальность.       — Если хочешь, расскажи. Вообще всё.       Арсений наклоняется и приподнимает их сцепленные руки, прикладывая кожей Антона к своим щекам, и смотрит поверх.       — Не помню, как оказался в камере. Подумал, может, меня в какой глухой лес увезли. Сначала они правда со мной разговаривали: помариновали там, потом — в допросной, снова в камере. Ты не подумай, что я их боюсь: далеко они от того, что действительно смогло бы меня напугать. Запаниковал, правда, когда по роже получил: кровь потекла, а руки сцеплены за спиной — вытереть не могу; ничего сказать — тоже: я пробовал, так сначала снова в рожу получил, потом с кляпом сидел.       Антон слушает внимательно, пристально следя за лицом Арсения. Тот приподнимает брови, будто отвлекаясь на какую-то мысль, и, глупо хихикнув, вдруг выдает:       — Блин, на что они рассчитывали, затыкая мне рот? Сами же просили, чтоб я им там что-то рассказал…       Глупо посмеивается теперь Антон:       — Да, они у нас такие. Блаженные.       — Мне до сих пор кажется, — Арсений сохраняет на лице спокойную неяркую улыбку, — что все эти разговоры длились неделю, не меньше. Странно осознавать, что прошло не больше суток… — он сильно оттягивает ворот футболки, указывая на тёмную точку в районе сердца, которую Антон всё это время принимал за родинку. — Это здесь. Лучше, чем видеть и слышать всех всегда, потому что я оказался слишком, м-м, нестабильным, чтобы подавлять и справляться самостоятельно. И если у меня неконтролируемое кровотечение и я ничего не могу сделать, то всё возвращается на круги своя. Те, кому есть, что сказать, не будут спрашивать разрешения. Аделаида всех заткнула, и я слушал её. Всё время была со мной, пока ты меня не уложил спать.       По тому, как палец продавливает кожу лишь кверху от себя, пока ниже, пригвождаемая подушечкой к кости, она лишь распластывается по ровной поверхности, можно догадаться, что загадочная не-родинка находится аккурат между рёбрами. Антон почему-то сразу знает и почти видит перед глазами картину: это была игла, длинная, как спица из набора для вязания носков, а может, она и была спицей изначально, только тонкой, судя по границе шрама, и Арсений был в сознании и чувствовал, как она разрывает кожу, и не смел сделать лишнего вдоха или другого движения, пока она, медленно всаживаясь глубже, искала острым концом бьющееся сердце. Вытерпеть эту боль — большую, затрагивающую само нутро напрямую, — что оставила после себя лишь маленький незаметный шрам, идеально вписывающийся, будто бы ничего и не было.       Антон встаёт и, только приблизившись, выпускает руку Арсения, чтобы обнять его. Прижимает к себе и не знает, как словами можно выразить всё, что он чувствует: и благодарность, и восхищение, и трепещущую необходимость — негорькую и неотчаянную, но сильную и твёрдую нужду; ему кажется, что всю жизнь он, юродивый, бесприютно метался по миру, захватывая в бесконечное скитание с собой всё и всех, чего и кого касался, и теперь глухая тоска по отсутствующему дому наконец-то сменилась осторожным и опасливым восторженным теплом своего крова — места для него и всего и всех, чего и кого он касается. Пусть это неправильно и Антон не в праве требовать чего-либо, особенно такого — поэтому и молчит, — но ему хочется, чтобы Арсений берёг себя так, будто сделан из самого тонкого и хрупкого стекла, ведь он есть самое дорогое для себя. И для Антона — тоже. Пусть он и не может этого сказать.       — Она хорошая, — шепчет Арсений, прижимаясь и прижимая ещё ближе.       — Была, — Антон глухо соглашается.       — И есть, — кухня ненадолго погружается в тишину. — Помнишь, о чём я тебя просил?       — М-м?       — Будь аккуратен.       Антон отвечает на автомате:       — Да, — и чуть погодя добавляет: — И ты.       — И я.       О многом ли Арсений знает или догадывается? Антон не стал распространяться, о чём попросил вызнать Алину: даже в участке никто не в курсе. Если Альберт действительно вёл двойную жизнь и был связан с нарколюдьми, цепочку распутать станет намного проще: даже если он не был засвечен с конкретными именами, они могут попробовать с ним поговорить. Могут досконально и с ничуть не меньшей долей паранойи отработать весь круг его общения. Надо будет — сделают вид, что Альберт — центр всемирного заговора и накидают совсем невероятных теорий, чтобы посмотреть, куда потянутся ниточки. Конечно, они не могут быть уверены, что это были проделки отца Агаты, но Антон привык принимать во внимание подсказки интуиции — а тут он чувствует, что предположение верно. Как только Алина ответит, он поделится своими подозрениями со всеми, даже если подтверждения им не окажется; вместе подумают и повертят картину так и сяк, прежде чем откидывать идею насовсем. Арсений не в курсе, не может быть в курсе; и что-то в его голосе заставляет Антона внутренне сжаться: чёрт побери, естественно он будет аккуратен, но откуда Арсений знает? Алина ему рассказала? Она бы не стала. Есть что-то ещё? Но что?       Антон решает подумать об этом потом. Может, завтра, но точно не сегодня: сегодня он хочет остаток — короткий и быстро утекающий — дня провести без лишней тревоги; аккуратно расслабляет объятия и чуть отстраняется, ловит взглядом глаза Арсения и улыбается ему. Надо же.       Господи, кто бы мог подумать, что Арсений — нелюдимый в обществе и тёплый и родной наедине — будет его? Вклинится в картину его мира незаметно и заполнит пустое место, которого раньше не существовало как чего-то ограниченного и ощущаемого материально, осознаваемого — оно было и мешало жить по-настоящему, только вот было — где? — но которое появилось очерченным и воспринимаемым исключительно для этой цели: чтобы Арсений был рядом? Антон знает, что ему повезло. Так мало времени прошло, многое ещё ждёт впереди, но ему повезло: он наконец-то может ждать этого смутного и неясного будущего. Жить и ждать. Отпустить всё, что нельзя было никому сказать — только бесконечно думать и формулировать, — потому что Арсений где-то там, внутри, и чувствует всё сам. Может, это продлится недолго. Может, через пару месяцев они всё-таки разойдутся, когда окажется, что история, их связавшая, пустила корни в сознании глубже, чем когда-либо смогли бы радость, привязанность и счастье от выбора быть вместе. Может, случится что-то из ряда вон, не поддающееся предсказаниям. Навряд ли их сможет убить быт: с такой жизнью только быт и вытягивает. Кто знает, всё же? Что угодно может ждать завтра. Антон знает только: они будут друг друга беречь.       Он тянется к нему и целует, медленно и глубоко, предвкушая каждое последующее прикосновение губ к губам и языка к языку; Арсений одной рукой сжимает его пряди на затылке, второй — мнёт футболку под лопаткой; они такого идеального роста друг для друга: Антон хоть и смотрит чуть свысока, хватает лишь чуть нагнуться вперёд, чтобы Арсений, приподняв подбородок, попался. Ему не нужно вставать на носочки, чтобы удобно было закинуть Антону руки на плечи. Когда обнимаются, пустая половина грудной клетки чувствует чужое сердцебиение почти прямо напротив своего собственного.       Арсений медленно разворачивает их и ведёт Антона спиной вперёд, в итоге прижимая к стене. Лезет руками под футболку; гладит напряжённые под кожей мышцы, прощупывает нижние рёбра и продолжает целовать, почти не отрываясь. Антон не выдерживает, когда в него вжимаются бёдрами, и глухо — низко и едва слышно — выдыхает стоном. Арсений улыбается, походя аккуратно отпихивая любопытствующую кошку ногой подальше, на что та недовольно мяукает и, задрав хвост, сматывается в гостиную, после чего там что-то падает. Антон теперь выдыхает разочарованно, собираясь идти устранять бунтарский непорядок, но Арс шепчет в губы:       — Потом.       Ладно. Потом, так потом. Уходить-то не хочется.       Арсений стягивает с него футболку, не глядя кладёт её на стул рядом, целует в шею, много и сильно, заставляя чуть запрокинуть голову назад; прикусывает кадык — Антон вздрагивает — и широко проходится языком от впадины между ключицами до самых губ. Медленно спускается ниже, цепляет коротким ногтем сосок, и волна боли от этого небрежного действия, звоном и искрами прошивая изнутри, смешивается с удовольствием, поднимающимся от паха к горлу, когда Арсений сжимает член через два слоя тонкой ткани. Недостаточно тонкой, чтобы уловить тепло от ладони, но в самый раз, чтобы предвкушающе захлебнуться в мыслях.       Лёгкими движениями рук Арс спускает штаны с нижним бельём к щиколоткам и заставляет раздвинуть ноги шире, прохладными пальцами дотрагиваясь до мошонки. Целует внутреннюю сторону бедра, мокро и прикусывая кожу, и одной рукой ласкает шов, пока другая, сжимая бок над выступом таза, меняется с целой ладони на два пальца, что лёгким и едва ощутимым касанием скользят по контуру выпирающей кости, прослеживая её, спрятанную теперь глубже под кожей, до паха. Антону щекотно, и мышцы по следам прикосновения сокращаются, и следующее движение, повторяя предыдущее, разливается внутри жаром и новой силы возбуждением.       Арсений не спешит — действительно, куда уж ему. С любопытством рассматривает почти полностью стоящий член, продолжая играться с яичками, и медленно оттягивает всё ещё скрывающую венец крайнюю плоть до конца, освобождая отблёскивающую в тусклой кухонной подсветке гладкую головку. Кажется, предвкушает не меньше Антона, а то и больше; поднимает взгляд, чтобы убедиться: на него смотрят, за его движениями следят; теперь прижимается к выпирающей тазовой косточке губами, лижет и прикусывает, пытливо повторяет дорожку вниз, но так и не прикасается к члену, лишь только заворожённо следит, как он, наливаясь кровью, становится больше.       Арсений выглядит беззащитным и максимально открытым, когда накрывает головку губами и неглубоко насаживается, но Антон знает, что в самом уязвлённом положении тут находится он сам: Арс, небось, и глазом не моргнёт, откусывая член, если такое вдруг взбредёт ему в голову и он посчитает это хорошей идеей; невольно вспоминаются весенние приключения с Позом: все ищут гномов-членокрадов не там, ой, не там. И пусть это Арсений стоит на коленях — чёрт, неудобно же и синяки будут, — и пусть это он тут сосёт — ему, господи, Арс сосёт ему! — по-настоящему бессильным себя ощущает только Антон. Если бы не рука на бедре, прижимающая к стене и напоминающая, что надо стоять, он бы плавно стёк на пол, словно лужица, растаяв от ощущения горячего и влажного рта, сменяющегося на поцелуи и язык, от того, насколько невероятным кажется происходящее — почему? — от того, что Арсений, чувствующийся каждый раз чем-то необъятным, бо́льшим до нереальности, невозможности факта своего существования, вдруг впускает Антона в себя с непоколебимой уверенностью — впускает и в тело, и в душу, делится своим теплом и своими мыслями и чувствами. Разрешает быть частью себя — единственного, что у него осталось.       Разрешает сжать волосы на затылке и толкаться в глотку; стонет, раззадоривая сильнее вибрациями голосовых связок. Сам вжимается Антону в пах, когда тот находится на грани оргазма, и не даёт отстраниться, пока он не кончает. Только потом выпускает член изо рта и поднимается с колен — одно из них щёлкает, от чего они оба глухо смеются, — вытирая слюну с подбородка и облизываясь. Антон прижимает его к себе, выцеловывая свой вкус, и, не отрываясь от его губ, лезет к резинке штанов, чтобы спустить их. У Арсения крепко стоит: Антон не прочь тоже однажды внимательно посмотреть за его изменениями во время эрекции; пару раз проходится рукой по своему члену, чтобы уже влажной накрыть Арсов.       Арсений шепчет в губы:       — Интересно, что там кошка уронила?       Антон кивает:       — Сам снедаюсь любопытством.       Так и перебрасываются вариантами, пока Арсений не кончает; в итоге оказывается, что реальность превосходит все ожидания: зайдя в гостиную, они обнаруживают уложенное на бок кресло — достаточно массивное, чтобы казаться устойчивым, но, очевидно, недостаточно, чтобы вытерпеть кошачий бунт. Мебель возвращают на место, кошку достают из шторы: учуяв посягательство на свою персону, мисс Пушистость Руси ежегодно с две тысячи десятого — это Арсений провёл опрос и присвоил ей титул — решает слезть с подоконника, где удобно лежала всё это время, но неверные лапы подводят обладательницу, не справляясь с пластиковой гладкой поверхностью, из-за чего она и падает в шторы и не может выбраться; ласкают и откармливают на ночь, чтоб не орала. Идут спать: ложатся друг к другу лицом, переплетаются ногами и руками, как могут, и засыпают.       Сообщение от Алины Антон видит только утром субботы. Собирается что-то делать: всё бы ничего, но выходной, в участке дежурит только Олег, а выдёргивать остальных не хочется так же, как и ждать до начала рабочей недели. Антон задумчиво смотрит на сонного Арсения, скрывающего лицо в чашке с кофе.       — Не против вечером выбраться куда-нибудь?       Тот поднимает расфокусированный взгляд, и видеть его таким помятым и заторможенным даже после завтрака — сейчас-то он хлебает уже вторую порцию кофеина — странно и непривычно. Ладно бы они легли на рассвете, но вроде и оба уснули, и оба спали одинаково: почти десять часов. Обычно Арсений — за исключением первых недель реабилитации — как будто физически не может спать после восьми утра: личный максимум его был, когда в один из выходных, просыпаясь, он стукнул Антона так, что тот тоже вскочил — в восемь десять. Не отменяет того, что завалиться спать Арс потом может где угодно и когда угодно, но проспать всё утро — это что-то очень неожиданное.       — Плохо спал?       Сначала кивает, потом медленно мотает головой отрицательно, после чего всё-таки решает использовать слова:       — Нормально спал, не просыпался даже ни разу. Только ерунда какая-то снилась. Ни черта не помню, а ощущение такое, будто бы… — вяло размахивает рукой в воздухе, пытаясь подобрать определение, но сдаётся: — Не знаю.       Присасывается к кофе, а потом резко встаёт со стула, немного отодвигает Антона — вместе с его стулом — от стола и садится на него — на стул, на котором сидит Антон, который сразу же обнимает Арсения, чтоб не свалился с колен. Арс прижимается, будто ему холодно; трётся щекой о плечо, целуя в шею, и добирается до губ:       — Поцелуй — и я буду в порядке.       Антон и целует — лениво и медленно; вдруг чувствует тепло Арсения ладонями — действительно замёрз?       — Ну вот, видишь, — напоследок Арсений легко клюёт его в губы, но с колен слезать не спешит: чуть улыбается и выглядит бодрее. — А вечером — да, давай. В компании или сами?       — Сначала в компании: Алине есть, что рассказать. А продолжим сами. Куда хочешь?       В обсуждения вклинивается кошка: Арсений подхватывает её, и она удобно устраивается между ними. Не реагирует на движения, но, как только Арс хочет слезть, угрожающе шипит и цапает его за руку. Антон наблюдает, как лицо Арсения на один миг — моргнул и не заметил бы — меняется, а потом он с прежней улыбкой чмокает кошку в нос и говорит ей, что всё хорошо. Почему-то кажется, что она не особо ему верит, но благосклонно отпускает. Антон успевает со всеми договориться, параллельно слушая отчёт Олега, как он не делает ничего полезного и общественно важного: никто не приходит, никто не звонит и не пишет. В голове даже начинает играть «Полковнику никто не пишет», и Антон удивляется сам себе: не свойственно ему вот так вспоминать песни, к тому же из тех, что очень редко слушает.       Ленивое время до встречи вдруг прерывает стук: гостей они не ждали, конечно, и оба напрягаются, но открыть всё же приходится. Мужчина в форме предлагает Антону проехать на короткий разговор к важному человеку, выделяя, что это он только в первый раз предлагает, а потом он не погнушается использовать другие методы. Несложно догадаться, кто его к себе зовёт: только и крутится в голове, как быстро они начали действовать. С другой стороны, с сообщения Алины прошла уже половина суток. Просто он вовремя не заметил его. И что теперь?       — Поезжай, — Арсений кладёт ладонь на спину, и начавшаяся было паника моментально стихает. — Всё будет хорошо.       Мужчина, оценив обстановку, спокойно спускается вниз после заверения, что Антон спустится, как только переоденется. Может, стоило бы и поехать в домашнем, чтоб высшие чины поняли, как ему плевать на авторитетность, но хотелось поговорить с Арсением. Уже обувшись, он грозит ему пальцем:       — Ты что-то знаешь, да?       — Да, — с лёгкой улыбкой он соглашается, — что-то знаю.       — И что?       — Сказать не могу, — поджимает губы, прося прощения. — Но ты ничего не бойся, ладно? Ничего. Всё будет хорошо.       Антон кивает и коротко целует его, сжимая в объятиях. Арсений гладит по спине и шепчет:       — Я тебя дождусь, — отстраняется, чтобы посмотреть в глаза. — И ты меня дождись. Хорошо?       — И что это значит? — Антон хмурится, на что Арсений с нажимом повторяет:       — Хорошо?       — Хорошо. Ничего и никого не боюсь, всё будет заебись, дождусь тебя, куда бы ты ни слинял.       Странно, но ему действительно становится легче: нерешительность и неизвестность отступают, забирая с собой остатки копошащейся внутри паники, остаётся только мысль о том, что он съездит и вернётся, а потом они закончат вечер в кино на сеансе случайно выбранного фильма, закажут доставку, набьют животы и завалятся обниматься, целоваться, болтать и смеяться, а потом уснут. А утро вечера мудренее. А он вернётся — что бы там ни было. И, если вдруг Арсению приспичит в этот момент находиться не дома, дождётся его, шутливо отчитает, и день пройдёт по намеченному плану.       Ладно. Чего уж теперь, поехали.