следствие ведут... экстрасексы

Июнь-июль-август

      Арсений ёжится: чёрт, не лето на улице, хоть бы пледом его накрыли! Он же так откинется раньше, чем они вообще решат, что им от него надо или что с ним делать; не так, конечно, как рассчитывал: думал, помрёт старым, без имени и близких людей, окружённый мертвецами, а тут в перспективах только замёрзнуть до смерти на грязном полу подвала какого-то домика в глуши загородных лесов. И попался-то совсем уж глупо: несмотря на тянущую внутри тревогу, был уверен, что это Антон вернулся за чем-нибудь, потому что ощущения его подвели и никак не маякнули об опасности. С другой стороны: а чего он хотел?       Нет, всё-таки очень хорошо, что он успел поговорить с Алиной. Да, это он молодец. Бог знает, что тут сталось бы с Антоном, да и паникующий Арсений его никогда в жизни бы не выследил, а так намного лучше. Во-первых, Арсений уже давно проверил теорию о том, что от него не так уж просто избавиться; во-вторых, у Антона с его возможностями намного больше шансов отыскать Арса, даже будучи в панике. В-третьих, он ему это пообещал. Пообещал, что всё будет хорошо. Так что у мира нет вариантов, кроме как выполнить это обещание, чем бы оно ни обернулось: тут всё будет к лучшему. И никак по-другому.       Арсению не особо стало понятно, хотя он старался вслушиваться в любое слово: загадочного Генералыча то окрещивают погонами полковника, то спускают его ниже, называя майором; точной можно считать лишь информацию об отставке. Учитывая его заинтересованность в поддержании трафика, он является либо бизнесменом, либо политиком, либо всем сразу, но к военным и полиции сейчас прямого отношения не имеет. Зато хочет заиметь Арсения и разгадать загадку, как это он смог рассказать органам правопорядка то, чего никто не знал. Этим они тут и занимаются: ждут, пока занятый встречей с Антоном Генералыч освятит их своим присутствием — чтобы довершить компанейские посиделки, так сказать.       Арсений мастерски сдерживает боль и кровь, потому что внутренне был готов к этому с того самого дня, как впервые увидел, чем дело может обернуться. Надеется только, что Генералыч перестанет точить лясы и быстрее задвигает булками сюда, в восхитительно светлый для царящей внутри атмосферы подвал. Потому что Арсений может быть силён, но не может сохранять эту силу вечно; рано или поздно он ослабнет, вынужденный поддаться заманчиво влекущей его темноте. Тем более что любое его действие кажется компаньонам наполненным презрением, за что пацана, конечно же, надо проучить. Конечно же. Арсений, вообще-то, пялит исключительно в пустоту перед собой и почти не двигается, сосредоточенный на самом себе; он не знает, сколько раз ему заехали по лицу и в живот, только один раз почувствовал, что выздоровевшая было нога заныла… нет, литота какая-то; не заныла: если бы могла орать, разорвала бы воздух силой своего крика. Кажется, компаньоны о травме знали, потому и трогали ноги только единожды — для прицельного удара по голени какой-то деревяшкой. В этот момент Арсений понял, что ему нельзя возвращаться в себя даже на секунду, иначе он просто отключится. Так и продолжает сидеть, приваленный к каменной кладке стены, находясь ни тут, ни там: на границе сознания, границе себя и границе реальности.       Ему кажется, что время стоит на месте. Что вселенной, богу, судьбе, всему непознаваемому угодно, чтобы он исстрадал себя до последней капли. Если то, что он натворил, поддавалось бы искуплению, оно бы давно пришло. Арсений не живёт иллюзиями, потому понимает, как бесцельны и бессмысленны его извинения, боль и пролитая кровь: это не отмщение — он должен страдать просто так. Просто потому что мир несправедлив и никто не может этого исправить. А за счастье и покой с Антоном он расплатился, когда раз за разом видел одни и те же декорации, одних и тех же людей и разные сценарии того, как ему не удаётся Антону помочь. Он хотел рассказать и объяснить, что перестал понимать, где ему видится будущее, а где мозг подкидывает ему с лопаты говна в жизнь, не претендуя на реалистичность. А потом увидел, к чему привели эти действия, и, запутавшись окончательно, вернулся в начало. Вспомнил первое видение, расковырял загноившийся нарыв и, проанализировав всю полученную от себя самого информацию, пришёл к выводу, что не столь важно, где с ним играется мозг, а где — завеса. Смысл лишь в том, что неотвратимое случится. Пришлось брать быка за рога, кота за яйца, а деда Гришу — милого старичка с первого этажа, который любит кидать в голубей хлебные корочки, мысленно высчитывая сумму заработанных очков — за руку и переводить через дорогу, провожать до квартиры, помогая поднять в жилище купленную давеча плазму, и обустраивать соседу блага цивилизации, чтобы он, наконец, отпустил Арсения восвояси и позволил ему поговорить с Алиной. Нужно было остановиться на котячьих яйцах, однозначно. Но он бы потом себя не уважал, если бы не помог деду Грише. Сосед отпустил только после распития чая с шоколадными конфетами и допроса о делах, поинтересовался даже Антоном и его благополучием, а потом хитренько так посмотрел — Арсений неосторожно использовал «мы», — что ясно стало: старичок обо всём знает и собирается всю оставшуюся жизнь соседскую парочку подкалывать по этому поводу. В подъезде выдохнулось. У деда вайбы похлеще тех, что на всю округу испускает Алтея; у Арсения даже появилась идея их познакомить — они как минимум точно подружатся. К тому же тётушка давно знает всё, тем паче на почве приколов они сойдутся: поди не преминут запрятаться в кусты и, завидев одного из них, сложить ладони лодочкой вокруг рта, чтобы проорать на всю округу что-нибудь не совсем приличное, но абстрактное — навряд ли в их планы будут входить порча жизни и опущение достоинства.       Очередной пощёчиной его хотят вернуть в реальный мир, но Арсений стойко игнорирует. Что он там думать собирался… деда Гриша, кусты, Алтея… Антон. Бычьи рога, да, нужно было остановиться ещё на рогах. Не у всех котов есть яйца. Если перенести это на быков и взять за правило, исключением станут быки без рогов, и если с котами всё ясно — либо стерилизация, либо жёсткий оппонент в уличной схватке, либо несчастный случай, — то что становится причиной возникновения исключений среди быков? Чёрт. Арсений как-то никогда не интересовался этой темой. Очевидно, что при стерилизации быка навряд ли лишали бы рогов, представляющих из себя всего лишь изменённую кожу, не имеющую к половой системе никакого отношения. Или у них — это как вторичный половой признак? Мать их, быков этих. По-моему, он про это уже думал. Где носит этого амфотерного военного? Язык уже весь счесать можно было. Вспоминается мем: волоска для расчёс. Внутренне Арсений готов заплакать от смеха, но компаньонам суждено продолжить смотреть на тело, словно ставшее куклой. Оно дышит — и только.       Если вдруг и дышать перестанет, Арсений знает одно: ему хватит нескольких секунд ещё трезвого ума, чтобы осознать по-новому вещь, о которой он успел подумать, прежде чем его вырубили на пороге квартиры. Ещё когда Антон собирался, Арсений смотрел на него, следил за каждым движением, любовался свойственной только ему, Антону, красотой, материл переплетения нитей событий, а в голове и на языке вертелось всё одно и то же. Но он не сказал. Услышав стук в дверь, подумал: сейчас Антон заберёт то, что забыл, и он скажет. Подойдёт вплотную к нему, клюнет в нос и тихо поделится тем, что любит его. Обязательно бы сказал. Если бы это был Антон.       Арсений хочет рассказать ему, как не мог перестать его вспоминать в самые отчаянные моменты. Сначала — с пометкой, что всё может быть хуже; потом — что всё может измениться и быть по-другому. Иногда ветреность, как бы того ни хотелось, не поддаётся ни контролю, ни логике, ни высшим законам.       Антон и напомнил Арсению, как нестабильна жизнь, и сначала хотелось выставить его из комнаты, потом втащить в неё и вырубить или задушить, но он, читая протянутую ему бумагу, прекрасно понимал, что единственный шанс спастись от будущего в камере, психушке или на столе в качестве живого экспоната и материала для изучения — сделать, что его просят, и, полагаясь на честность человека перед ним, забыть об этой истории. Арсений сделал и постарался забыть. А воспоминания о том, как он держал его за руку, уходить не хотели. И если бы дело было просто в приятности прикосновения, или своеобразной красоте нежданного гостя, или в страхе за свою жизнь — в чём-то обычном, земном, понятном, ведь так хотелось, чтобы можно было просто стереть воспоминания из головы, — но Антон всколыхнул что-то на уровне слишком тонких материй, завертел круговорот, загнав в него слишком многих людей, и невольно их связал друг с другом, и эта бесконечная вереница событий, что предшествовала их встрече, просто не могла пройти бесследно. Пока его кровь впитывалась в кожу Антона, Арсений увидел, что они никогда не должны были встретиться. Это должна была быть бесконечная погоня, где один отстаёт от другого всего на шаг, на жалкие сантиметры, но никогда не достигает цели, просто потому что это был наиболее вероятный вариант развития событий. Вселенная не всегда предусматривает остальные. Кто есть Антон и Арсений для всего мироздания? Никто, звать их никак, и то, что у них есть своё место в мире, лишь очередная случайность, на которую ставку ничто и никто не делали. Они не изменят мир, не перекроют человечество и не оставят в истории те следы, что будут красоваться в учебниках; много чести с такими возиться, когда есть варианты поинтереснее.       Арсению долго не удавалось научиться принимать бессмысленность, когда она касается таких больших, заоблачных, космических масштабов. Больно, что он не научился этому раньше: сейчас трудно сказать, потому что в тот момент восприятие мира было настроено по-другому, но, может статься, смерть его родителей была такой же несуразицей. Если так, сейчас было бы проще. Груз вины никуда не денется в любом случае, но за возможность иногда философски подходить к проблеме, отвлекаясь от своего непосредственного участия в произошедшем, Арсений отдал бы многое. Только вот отсутствие важности в некоторых событиях пришло к нему много позже — слишком поздно, чтобы он смог переставить этот замечательный фильтр на такое далёкое прошлое. А потому, осознавая бессмысленность их гибели, не может убрать из уравнения тот факт, что долгое время он сам вкладывал в это смысл.       И вот теперь Антон напомнил ему, как просто людям можно играться с тем, что они зовут судьбой. Арсений дурак, конечно, тоже; ещё не осознавая, он уже увлёкся загадочным объектом, позволив самому себе впитать его часть, распробовать её и проглотить, когда следовало всё выплюнуть и откреститься. И пусть так он только себе сделал хуже: всё-таки это была его кровь, а не кровь Антона, но почему-то… почему-то в итоге ему протянули руку добровольно. Слишком занятно и слишком интересно.       И вот теперь Арсений осознаёт, что действительно любит его. Можно соврать себе, что это всё ерунда; люди приходят и уходят, так же и с чувствами; однажды всё может обернуться глухой пустотой, наполненной апатией и безразличием. Да, может; для кого угодно — даже для Антона, теперь повязанного с ним, — и не для Арсения, который чувствует каждый узор этой вязи. Ему остаются только все «если бы». Словно зверь, загнавший сам себя в угол, Арс настолько стал уже его, что это больше похоже на билет в один конец, чем даже его нахождение в этом подвале. Не зря же Арсений проверял свою теорию о том, что от него не так просто избавиться; о нет, однажды родившись, он теперь стал такой занозой в заднице, что высшие силы, существуй они, захотят — а не вытащат.       В детстве соседские пацаны любили делить их деревню на условные участки, и самые удачливые и сильные из детей считались покровителями одной из территорий. Несмотря на бедность и не самые благоприятные условия, они там все росли всё-таки достаточно сознательными, потому что сообщество было плотным, давно сложившимся и — на удачу — довольно сердобольным, а потому дети, не получавшие любовь от родителей, отхватывали её с лихвой от соседей; да, это не одно и то же, но эффект поразителен: горстка людей, живущих в глуши, работала как единый механизм, где все без исключения друг друга уважали и помогали страждущим. У выживавших из ума деток нежно забирали в добрые руки, злостно пьющих кодировали всей деревней, потерявшим работу собирали деньги и продукты с одеждой — условные покровители лишь следили, чтобы порядок не нарушался. И в случае чего быстро разбирались, кто прав, а кто виноват, но наказывали только в крайних случаях, больше просто говорили, выясняли и всеми возможными способами показывали, что на одного отдельно взятого человека очень большому количеству людей не всё равно. Стояли друг за друга горой.       Тогда, в детстве, Арсению не досталось ни территории, ни по-настоящему близких друзей из детворы. Он больше сидел дома, гулял в пределах участка, а общаться ему интереснее было со старшими, однако все правила распространялись и на него. Да, тогда за него горой стояли жители деревни. Сейчас же у него во владении есть территории, обитатели которых не менее яростно будут его защищать в случае чего: за плечами Арсения толпы мёртвых, которые долго искали того, кто смог бы их услышать. И эта свирепая свора всегда с ним, запечатана в его сердце, и не дай бог кому-нибудь навлечь на себя их гнев…       Арсений не уверен, что не проглядит приход Генералыча. Мысли затягивают сильнее и сильнее, и кто знает, как далеко простирается этот путь. Но ему больше никак не справиться: за недолгую жизнь, из которой только малая часть смогла запомниться чем-то по-яркому хорошим, он обрёл слишком мало точек опоры. Он может быть стоек и силён от природы, закалён недобрыми случайностями и воспитан пусть не на убой, но и не в мирную жизнь тоже, только вот гнусная правда в том, что для всего необходим ресурс: растения засыхают без воды и умирают без света, солнце не будет греть без термоядерных реакций, которые перестанут происходить без протонов, и однажды пространство схлопнется, когда распадётся последний атом, когда его части растворятся и станут основой для пустоты, и сам Арсений перестанет быть без своих внутренних сил, а сила будет ничем без подпитки и опоры. Арсений греется воспоминаниями из детства, но те всегда в итоге омрачаются, поэтому он решает всё-таки дать себе волю вспоминать всё, что связано с Антоном, хоть ему и не хочется ввязывать его сюда: кажется, что через прошлое Антон в настоящем каким-то образом сможет изваляться в грязи и пыли холодного подвала, в котором ярче, чем где-либо ещё, ощущается одиночество — а без Антона под боком или достаточно близко для потенциального прикосновения он начинает себя забывать, уменьшаясь в масштабах мира до точки, которая, достигнув максимальной плотности, сможет стать лишь ничем, высасывающим жизнь и свет из всего вокруг. Сдаётся ему, именно поэтому им лучше было бы никогда не встречаться друг другу: это подло и низко. Но мир всё ещё несправедлив, а жизнь любит шутки — шутки любого толка, хорошие и плохие, те, что большинству покажутся ненормальными и несмешными; жизнь не интересуется у людей, что им нравится, а что — нет, она только берёт, и берёт, и берёт… и доберётся до каждого. Как и смерть.       Арсений до сих пор старается умостить себя во что-то меньшее. Сбавить обороты и снизить градус; поделить всё в себе на два, а потом на четыре, и выдавать результат в процентном соотношении к невыраженному остатку как один к девяти. Всю жизнь он учился жить тихо, и, когда вдруг оказалось, что он может испытывать что-то настолько громкое и яркое, разрывать всё — даже самое мелкое — на части уже вошло в привычку. Он чувствует, что с Антоном эта заданная прошлым ритмика не так уж необходима и незыблема, и Антон, Антон, Антон — Антон не убегает, охотно отвечая на всё, что ему выдают, но каждый шаг, пусть и величиной в одну тысячную, сопровождается тревогой, бесконечными мыслями, идущими по кругу, и злостными образами, распознать которые Арсений не способен. Может, стоит это проговорить? Несмотря на то, что Арс всё бурлящее в Антоне прекрасно видит и чувствует и ни в чём не сомневается…       Дать шанс. Арсению нужно дать себе шанс. Снова и снова, пока это не войдёт в привычку, потому что нечего пенять на собственную доброту, пока сам её не испробовал во всей красе. В конце-то концов, разве он хуже других? Может, да, но точно не всех. Как минимум существовали, существуют и буду появляться на свет люди, убивающие свою семью, будучи собой и запоминая всё, и не раскаивающиеся. Арсений даже не может выбрать: рад он, что ничего не помнит, потому что с таким грузом воспоминаний выжить было бы ещё труднее, или не рад, ведь всё было сделано его руками и он должен смотреть на свои грехи широко открытыми глазами, чтобы заслужить прощения — не от себя, от них. Себя он всё равно никогда не простит. Может, и даст себе шанс, но всегда будет помнить и ощущать эту ношу.       Рога, яйца, деда Гриша… нельзя. Среди вороха голосов кто-то услужливо поправляет: у КРС рога — это кость, а не кожа. Да-да, спасибо… что ещё? О, безроговость называется комолостью. И доминирует над рогатостью. Чудесно. Но есть ещё гены роговых отростков, которые в гетерозиготе проявляются у гетерозиготных же по комолости самцов. Арсений даже начинает составлять схему скрещиваний, доходит до самки с роговыми отростками — божечки-кошечки, и такое бывает? — когда вспоминает, что нельзя. Кто-то пытается сообщить, что знает деда Гришу; немолодая женщина подсказывает, что курносого зовут Вадиком; зоолог продолжает разглагольствовать про рога и выведение исключительно комолых пород — и это только то, что выделяется отчётливее остального, и этот шум, господи, как же шумно, нет, тут нельзя, отвлечься и закрыться: как он дрожит под прикосновениями Антона каждый раз, как хочет сказать ему, что с ним, только с ним он может ощущать почти что свободу, когда прошлое отодвигается назад и остаётся больше места на настоящее. Антон, Антон, Антон. Деда Гриша комолый, кстати. Что? Нет, вообще-то Арсений любит Антона: его искрящиеся глаза, до невозможности яркую и красивую улыбку, любит его обнимать и когда он обнимает в ответ, всегда так бережно-бережно к себе прижимает, прячет в своих тёплых руках и, наверное, даже не догадывается, как Арсений теперь бывает рад быть живым. Ведь долго и упорно не хотел. Пока Алтея его не запечатала. А потом было просто пусто и всё равно; долгожданный покой захламлялся теперь собственными мыслями, а они оказались не многим лучше тех, что приходили с другой стороны. Арсений так не хочет его потерять. И пусть деда Гриша смеётся — с какой стати ему смеяться, эй? — и пусть всё это может закончиться так же быстро, как началось, но сейчас-то, сейчас у него есть время и возможность смеяться, любить и тонуть в нежности. Антон его очень бережёт. И Арсений старается тоже.       Можно было не пускать, молча запереть в квартире или увезти куда-нибудь — да, наверное, можно было бы попробовать. Только вот эта точка кажется одной из тех, на которую почему-то стало не наплевать судьбе, и оставалось только поменяться местами. Вадик — ну вот, если бы не сбитые костяшки и форма, был бы просто чудесным парнем с этим своим носом! — чего-то опять хочет, опять, опять; пусть хочет — нет, нет, так нельзя, так можно и запросить ещё и ещё; нет, нет, дайте ему хотеть, он имеет право хотеть, пусть и хочет себе; ударит? — ну пусть бьёт, что теперь? Нет, Арсений не будет рыпаться. И рта не откроет. Всем шухер; задача стоит одна — дождаться начальничка. Сколько ж ждать можно? А вот и столько, сколько потребуется. А Антон? Что скажешь, господин? Что скажет: господин Антона любит, а Антон любит его, на этом можно и закончить дискуссию; нет, Арсений не будет дёргаться в припадке, это нужно поберечь; ну всё, всё.       Антон ещё варит нереально вкусный кофе в турке. И всегда идеально разбавляет его молоком. Мечта, мечта, ожившая мечта. Хотя Арсений о таком никогда не мечтал: ему бы чего попроще сошло. Сидел бы тихо, один, и так бы и просидел.       Генералыч отзванивается, что едет из ресторана; вот гад. Успел похавать ещё, значит. Прохвост.       Зоолог шепчет про глупость некоторых генетических задачек и рассказывает про мини-таксу; Арсений вздрагивает от накатившего вороха голосов — наверное, пошла кровь носом. Вадик-то продолжает чего-то хотеть, и, кажется, состояние пленника вызывает в них некоторую долю паники, ведь тот и дышит, и сидит, и глаза открыты, а ни на что не реагирует. Удар — единственный способ возвращения человека в себя, который они знают, поэтому ему попадает не только по лицу, но загвоздка в том, что Арсений-то в себе — полностью и только. Куда ж они хотят его вернуть? Только заталкивают глубже, когда очередная волна боли готовится разлиться по телу: ему нельзя чувствовать реальность, ему нужно, чтобы время замерло, чтобы каждый миг растягивался, словно жвачка, но не рвался. Со стороны картина выглядит весьма печально и убого. Дальше, дальше, сильнее растянуть пространство в восприятии, чтобы нервным импульсам нужно было пройти сотни тысяч километров, прежде чем достичь мозга, и столько же — обратно.       Он вдруг ловит себя на мысли, что действительно не знает, что с ним сейчас происходит, но и не хочет знать. Если этому телу умудрились сломать что-то ещё или повредить внутренние органы, велика вероятность, что в пространстве и времени, растягивающихся, как смола, оно просто не справится. Истечёт кровью внутри и снаружи, отключится из-за боли, замёрзнет, приморозившись к полу и стене. Арсений не знает, что с ним тогда будет. Наверное, вернувшись обратно, он тоже умрёт. Или тронется умом — впущенные мертвецы завладеют им, только почувствовав опору, и выгнать он их не сможет.       С Алтеей какое-то время — когда ему было около четырнадцати — они тренировались делать всякое. Занятия по контролю были единственным временем, когда он добровольно использовал свои силы, потому что этот контроль был ему нужен, несмотря на печать. Способность держаться долго — дольше, чем может представить воображение — была единственным вариантом: только с её помощью можно было жить по-настоящему, пусть Арсений и не считал, что этой жизни заслуживает. Он держал их в себе: одного, двух, десятки — и учился подавлять их голос и волю, не замечать и не давать выйти им на первый план в картине собственной личности. Но то было давно, и то были десятки, причём не самые скверные сами по себе, потому что в тех краях злыдни не водились. Реальность оказывается другой: ему приходится запереть себя с ними и себя же — от них, и ни одна стена не выдержит под таким натиском слишком долго. Пусть Арс и тренировался сопротивляться чему-то подобному, и всё-таки таких масштабов бедствия никогда не случалось.       Арсений просто верит, что тут всё к лучшему.       Даже если здесь он умрёт.       Арсений оставил после себя квартиру, наполненную запахами кофе и его собственным; чуть помятое покрывало на постели и книгу, открытую на десятой странице и уложенную у изголовья лицом вниз, будто отвлёкся на пару секунд и собирался продолжить читать. Квартира пуста.       Антон мрачно обходит жилище, ничего больше, кроме той книжки, не трогая. Всё как обычно. Как будто Арсений сейчас выглянет из кухни и позовёт обедать.       Нет, это уже помешательство какое-то. Нужно остановиться.       Антон выходит из квартиры и прислоняется спиной к двери. Опустошённо смотрит на лестницу, обводит взглядом лестничную клетку, останавливается на одном из подъездных окошек. Нужно сосредоточиться. Подумать. Трезвый и внимательный ум.       Он повторяет всё снова. Заходит в квартиру: в нос ударяет запах крепкого кофе — да, молоко закончилось, сходить за ним не успели, — но за ним всё равно различается привычный запах дома — таким, каким он стал с Арсением. Не то чтобы Антон не старался обжить эту квартиру; вообще-то даже кошку завёл, чтоб всё по заветам; просто квартира оставалась всё время просто квартирой. Да, он жил здесь, иногда работал, занимался всякой дуростью, готовил еду, даже ремонт один раз сделал — ремонт растянулся на год, но с его зарплатой на все помещения сразу бы и не хватило, — и это место всё равно трудно было назвать домом. Наверное, раньше он не понимал, как ему нужны люди рядом. Зато сейчас у дома есть не только место, имя и внешность, но и запах, постепенно въедающийся в стены и даже одежду, несмотря на стиральный порошок и кондиционер. В глаза бросается небрежно оставленная на кровати книга. Арсений, может, и несколько неряшлив в некоторых вопросах, но книги и мелочёвку всегда убирает на законное их место, если процедура использования по назначению подошла к концу. Он собирался продолжить читать.       Кружка с кофе оказывается остывшей.       Ни сообщения, ни записки. Телефон, собственно, находится под книгой.       Ладно. Арсений исчез. Теперь его нужно отыскать.       Григорий Игнатьевич удачно оказывается дома и охотно делится наблюдениями. Пару часов назад, когда из-под окна исчезла одна большая машина, во двор медленно заехало другое авто весомых размеров. Номера под слоем грязи, окна затонированы. Миловидный мужчина с холодным взглядом, завидев Григория в окно, позвонил в домофон и, представившись сотрудником СБ областного Министерства внутренних дел, попросил впустить в подъезд. Возможно, в одной из квартир находится подозреваемый в деле о терроризме, поэтому спугнуть его не хотят и лучше бы войти тихо. Григорий Игнатьевич, доброй души человек, молодца пустил. Когда за закрытой дверью шаги чуть углохли, приоткрыл её и высунулся в подъезд. Уловив приближающийся шорох, старик нырнул обратно в квартиру, а ушлые парни — водитель соизволил явить свой спрятанный за огромными солнцезащитными очками лик свету — быстро запихали кого-то на задние сидения и укатили в неизвестном направлении. О том, что это мог быть Арсений, Григорий Игнатьевич задумался только сейчас, когда Антон спросил, на кого уводимый был похож.       Антон благодарит и направляется к своей машине. Решает ехать в участок. Озадачит не только себя, но и многострадальных коллег: поизучают записи городских камер, отследят примерное направление, куда бравые сотрудники СБ могли увезти человека, а там и дальше решат.       По пути вызванивает Марка и просит срочно гнать на работу. Тот проникается тревогой и обещает захватить Любу. Дима оказывается на дежурстве, так что ему Антон просто говорит, что хочет встретиться и кое-что обсудить, для чего уже направляется в участок. Поз настороженно внимает и говорит, что будет ждать.       Марк с энтузиазмом берётся за дело с камерами, пока Антон отходит в другой отдел и ловит там Димку. Объясняет ему ситуацию, а Поз только щурится подозрительно, уже направляясь в сторону рабочего места и прихлёбывая горячий чай — поймал-то его Антон у столовки, по наводке:       — А ты когда мне, своему дражайшему другу, собирался сказать, что у вас с Арсением любовь и голуби?       Антон удивлённо приподнимает брови и чуть тормозит, грозясь впасть в ступор посреди коридора, но перебарывает себя в тот же миг и прибавляет ходу, а голос — уж кто бы мог подумать — смущённый донельзя:       — Так уж прям любовь и голуби…       Но Димка есть Димка, от него не убежишь:       — А что, скажешь нет?       Антон тушуется. Задумчиво молчит, пока они минуют ряд рабочих столов с кипами бумаг и спрятанными за ними людьми; серьёзно размышляет, присаживаясь на стул около стола Поза, и растерянно выдаёт:       — Я не знаю.       — Ладно, герой-любовник, — Димка словно читает напутственную речь выпускникам перед выходом в большую жизнь — настолько радостным и вдохновляющим звучит, а вкупе с брошенным шутливым обзывательством поднятие командного духа вызывает повышенное любопытство со стороны незадачливых соседних столов, — подумай на досуге. А сейчас — работать! — и с невероятной решимостью Поз ловко выхватывает трубку стационарного телефона из-под документальных завалов и набирает короткий внутренний номер.       — Вот незадача! — пыхтит он, причём весьма и весьма театрально, когда никто не берёт и время ожидания соединения заканчивается, обрывая попытку дозвониться.       Но Димка не лыком шит и решительности не теряет. Кладёт трубку обратно, вздыхает, ловко берёт снова и набирает короткий внутренний номер. В этот раз телефон оживает; абонент на этом конце провода важно просит соединить его с Тасей или с Янушем — Яном в миру, Янушем Марековичем на службе. Командует своим операм отбрехиваться от новых вызовов, потому как они могут понадобиться для другой работы; Тася обещает, что они поднимутся в стратегический центр, как только Ян закончит плескаться: они только вернулись с прошлого вызова, где мужчине пришлось изрядно покопаться в мусорных баках в поисках затаившегося нарушителя правопорядка.       — Так. Какие идеи?       Антон пожимает плечами, мельком оглядываясь по помещению. Мозг всё ещё борется с то и дело подступающей паникой, но он старается успокоить нерациональную тревогу: Арсений сказал, что всё будет хорошо, и его нельзя подводить неверием.       — Пробьём имущество? Недвижимость.       Звонит Марк и отчитывается, что похожая на описанную машина удалилась в сторону северных выездов из города. Дальше камеры заканчиваются или сломаны; на трассе вообще ни одной, только различные частники с гостиницами и забегаловками для дальнобойщиков.       — Недвижимость, на север от города. В пределах сорока пяти минут езды.       — Ладно, с объектом определились. А кому объект принадлежит?       Антон почти называет уже имя, но закрывает рот, так ничего и не сказав. Действительно: кому? В том, что Арсения увезли не просто в лес, Антон почти уверен: они всё ещё уверены, что у того есть какие-то каналы, по которым он получает информацию, которая должна быть тайной и храниться за семью печатями. Однако ж похитителям невдомёк, что, во-первых, секрет остаётся секретом, пока о нём знает лишь один человек; во-вторых, да, у Арсения есть свои каналы получения данных — некромантские — и они достаточно трудно поддаются контролю, к которому недальновидные личности привыкли. Антон старается отогнать картинки, возникающие в голове: после рассказа о том, как всё было, когда он попал в камеру, слишком просто и живо представляется, что может происходить сейчас. И ему ни словом не обмолвились, чем это может грозить. Это в прошлый раз так свезло, а в целом такие вещи наверняка не проходят бесследно.       Об этом нельзя думать. Нельзя.       Антон быстро прокручивает в голове информацию, которую знает про Генералыча. В своё время его мордашка засветилась по всем местным новостям, так что даже далёкий от мирских забот по поводу кражи денег со счетов благотворительных фондов и отмывание разных сумм через капиталовложение в городское строительство Антон уловил основную суть скандала и вместе со всеми жителями города полыхал праведным огнём, когда главных подозреваемых оправдали, а на вопросы обо всех интересных передвижениях по счетам валюты отговорились тайной следствия: шутка в том, что действующих лиц в деле-то и не осталось — всех отпустили, — но органы упрямо твердили, что расследование активно продолжается и о результатах будет доложено позже. Позже так и не наступило: ловкими действиями пиарщиков внимание отвлекли, раздувая из мухи слона раз пять подряд, а к концу жуткого для местных года бюджетникам выдали нехилые премии. Мало кто понял, что это им платили за молчание и смирение. Скандал растворился в более будоражащих событиях и забылся, а все бывшие подозреваемые, слёгшие на дно, постепенно повылезали из своих укрытий — и на это уже совсем никто не обратил внимания. Один из них — как раз Генералыч, именуемый в народе Андреем Богдановичем Генеральским — даже баллотировался в мэры и проиграл с крайне несущественным отрывом, заняв второе место. Страшно представить, что сейчас было бы… хотя нынешний мэр мало чем лучше. Хороших людей в политике в целом удивительно мало.       Сейчас Андрей Богданович занимается пищевым производством. Нужно отдать ему должное: от его продуктов пока что никто ещё не окочурился. Но и эта история стара: таким хищникам ничего не стоит завести легальный бизнес, сделать его не сверхприбыльным, но и не убыточным, получая основной доход с занятия совсем другими делами. Встречают по одёжке: кто ж подумает, что Генеральский, держащий на плаву производство качественной продукции со средним ценником, активно светящийся на благотворительных мероприятиях и примерный семьянин, станет похищать и убивать людей, чтобы те не раскрыли его маленькую тайну? Конечно, делает он это не своими руками… скорее всего, Андрей Богданович налаживает отношения с производителями с целью выгодного сбыта. Антон на досуге порылся в Интернете и просветился насчёт обстановки с наркотиками в городе. В новостях непосредственно редко проскальзывало что-либо конкретное, но вот активные жители, скрываясь за анонимными профилями, с удовольствием оставляли комментарии и обсуждали животрепещущую тему на форумах. Картинка выходила неприятная: с десяток лет назад, когда большинство городов, даже не самых больших, уже старались серьёзно бороться с группировками во имя очищения и уменьшения преступности, а большие населённые пункты и подавно праздновали победу, местные власти с этим своеобразным подпольем спелись. Может, причина была не столько в желании получать дивиденды от незаконной торговли и прочих дурно пахнущих делишек, сколько в понимании, что в будущем, предварительно усыпив бдительность, предпринятое сближение поможет оказывать влияние и подарит такой контроль, который и не снился. Партия началась хорошо, только вот в группировках оказались в наличии люди весьма сообразительные, хоть и составляющие меньшинство, поэтому со временем местные власти превратились из друга во всеобщего врага, а бывшие враждующие подружились с целью вступить в неравный бой. Бой действительно оказался неравный: тогдашнего мэра с тремя его охранниками ловко и тихо порешали, взяв неожиданностью, числом и уровнем подготовки к вооружённому столкновению — несмотря на общую обстановку, у охранников с собой были только травматы. Отпраздновали победу, пожали друг другу руки и пошли враждовать дальше. Начавшийся было беспорядок, возникающий каждый раз, когда улицы, подземелья и тёмные углы теряют лидера, быстро сошёл на нет, когда наконец-то провели внеочередные выборы и избрали нового мэра. Возник он из ниоткуда, но комментатор с интересным именем «12345_@!$%?&» клялся родным небом и землёй-матушкой, что засланец — Антон только с третьего раза понял, что это потому, что его послали сюда, а не потому, что комментатор решил покартавить на письме — крышуется из самой Москвы. Судя по всему, появился новый лидер, взявший в оборот организованную преступность и подавивший менее организованную, а там уже и Андрей Богданович вылез со своими деревенским молоком и греческими йогуртами. Вероятно, сохранил часть связей и власти, а потому пришёлся по душе: доморощенные следователи откопали несоответствие доходов от производства, даже если предположить самый максимум, и уровень жизни. В общем, живёт богаче, чем официально зарабатывает. При этом упрекнуть юридически его довольно сложно: в собственности у него один автомобиль, пусть и престижный, и квартира в элитном районе, где вся семья и проживает. Остальное имущество, по косвенным доказательствам принадлежащее ему же, записано большей частью на разного рода приближённых, но никогда — на членов семьи.       — Посмотри у Вадима Афоньшина.       Дима важно кивает и, предвкушая нагоняй от начальства за самодеятельность, начинает ворошить осиное гнездо, ориентируясь на кадастровые карты. В это время к экрану компьютера прилипают помятые Тася и Ян: от парня, несмотря на душ и новую одежду, всё ещё немного пестрит ароматом, но никто благоразумно этого не замечает — пошутить шутки потом успеют. Когда же до него доходит, что начальник высматривает с таким сложным лицом, сам мрачнеет и, махнув рукой, заверяет:       — У Афоньшина только квартира в городе.       — Так, — мгновенно вскидывается Дима, — а ты откуда знаешь?       — Объясните, что ищете, и я вам расскажу, — Януш не отнекивается и, смутно догадываясь о причинах развёрнутого на коленках штаба, хочет сначала всё прояснить. Антон в двух словах описывает ситуацию, и парень кивает: — Ясно. Мысль правильная, но на Вадика он в жизни ничего из своего не запишет. Учитывая пикантность ситуации и возможные последствия, я бы глянул, нет ли чего там у нашей знаменитой парочки.       И Антон, и Дима, и Тася зависают, но по очереди берут себя в руки: Поз с недоумевающим лицом теперь пробивает Витальку и Толика, девушка, кажется, понимает что-то… такое, а Антон, вздохнув, снова интересуется, откуда Яну такие светлые мысли в голову лезут. — Встречался я по молодости с вашим Вадиком, — мрачнеет ещё сильнее. — Не смотри так, Антон Андреич! Мне больше тридцати. Гадёныш он, Вадька-то, пускай и жалко его. Андрюха его как околдовал — быстро спелись. Так что там любовь великая, он ему ближе жены и детей.       Тут оживают рации; все затихают, превращаясь в слух — мало ли что. Напряжённо слушают вызов, на который сразу же отзывается один из патрулей, находящихся недалеко: хулиганы разбили витрину в магазине, нахватали добра и активно делают ноги. Служащие правопорядка, если верить свидетелю, позвонившему в полицию, стоят воришкам как раз наперерез — Антон не завидует инициативному молодому поколению, решившему поживиться столь незаурядным способом. Рации замолкают.       — Да и я, мне кажется, Вадима знал достаточно хорошо, — продолжает с горечью Ян; ситуация всё ещё не даёт ему покоя, хоть и прошло столько лет. — Не стал бы он грязью этой заниматься, даже если любит до гроба. Да и видел я его относительно недавно… будто вправду опаивают его чем-то.       Получив вопрошающий взгляд от него, Антон кивает:       — Проверим.       Судя по всему, Януш подозревает нечестную игру со стороны многоуважаемого Андрюши Богданыча. Причём нечестную настолько, что входит это в полномочия местного особого отдела и самого Антона как его начальника. Видимо, разбитое сердце готово простить долгие годы мучений, если будет знать, что воля причины его страданий была умело подавлена. Антон Вадима не видел, неудовольствия наблюдать за изменениями в его поведении не имел, а потому опираться может только на сказанное Яном, что принимать за чистую монету не стоит тоже: хоть тот и кажется примером удивительной адекватности и всем своим видом вызывает даже в первых встречных трепетное уважение — разве что не сейчас, когда от него попахивает, но в остальное время уж точно, — нельзя сбрасывать со счетов излишне милосердное отношение к объекту любви, выражающееся в поиске достаточно серьёзных оправданий. Поэтому Антон только кидает удочку Марку — так и сам не забудет.       — О! — вдруг восклицает Димка. — Смотрите! Виталий Перемитин имеет долю в одном из участков СНТ «Райское». «Райское» же на север?       — Да. Адрес-то скажи.       Вместо Димы зачитать найденный адрес хочет Тася, уже начинает проговаривать вслед за прочитанным название товарищества, как вдруг снова оживают рации голосом диспетчера дежурки.       — Один-один! Это ноль-один. Семь-шесть пятьдесят два, СНТ, участок пять-три пять-семь. Соседи сообщают о шесть-восемь. Возможно шесть-четыре. Повторяю! Семь-шесть пятьдесят два, СНТ, участок пять-три пять-семь, шесть-восемь, возможно шесть-четыре. Один-семь. Ближайшие два-один, один-два.       Тася согласно кивает на номере участка, а потом опускает испуганный взгляд на свою рацию, будто она только что ей уловила сигнал божеского хора.       — Один-ноль, это Лебедь, — радиоволны чуть искажают голос, но Антон думает, что тот ему знаком, и пытается понять, кого из старых знакомых занесло в экипаж Лебедя. — Один-шесть. Три-четыре семь-шесть пятьдесят два, три-шесть СНТ. Семь-один. Повторяю: Лебедь три-четыре семь-шесть пятьдесят два, три-шесть СНТ. Семь-один. Как поняли?       — Лебедь, это один-ноль. Один-шесть.       И только сейчас, когда эфир затихает на несколько секунд, Антон вдруг вздрагивает и бросает взгляд на Димку. Тот понимает немой вопрос, кивает, и под продолжающиеся переговоры они по-быстрому хватают вещи и бегут в патрульную машину.       — Один-ноль, это Журавль. Один-шесть. Три-четыре недалеко от три-шесть СНТ, три-четыре в сторону шесть-шесть, участок пять-три пять-семь. Повторяю: два-один Журавль недалеко от три-шесть СНТ, три-четыре участок пять-три пять-семь. Семь-один, семь-три. Один-ноль, как поняли?       — Журавль, это один-ноль. Один-шесть.       Антон врывается в кабинет, коротко описывает ситуацию, хватает оставленную куртку — на улице пасмурно, дует совсем уж холодный ветер, — а потом Люба аккуратно хватает его за руку, и он замирает.       — Возьми Марика с собой, — кивает в сторону уже собранного и готового ехать куда угодно парня, — а я спущусь в диспетчерскую к дежурному. Буду помогать. Всё будет хорошо.       Антон смотрит в её глаза: светлые, красивые и печальные. Люба улавливает общую тревогу и чувствует то же неспокойствие: если сообщали о выстрелах, возможно, спасать уже некого. И Антон это понимает, но гонит от себя все мысли, забивая голову временами, когда сам начинал с патрульно-постовой службы, привыкая к местным порядкам, и учил местную переговорную таблицу денно и нощно. Это оказалось сложно: в некоторых столбцах наблюдалась закономерность, поэтому первую цифру кода он мысленно именовал по смыслу столбца, но чаще там творилась какая-то ерунда. Когда-то ведомство задумывалось о том, чтобы обновить кодировку сигналов, но Антон сообщения прекрасно понял — мышечная память извилин сработала, не иначе, — а потому вывод один: всё осталось по-прежнему.       — Спасибо, — Антон быстро обнимает её и, захватив Марка, выбегает из участка как раз к подъехавшей патрульной машине.       Марка втискивают третьим на заднее сиденье, а Антон садится спереди. Теперь, когда все в сборе, Димка может обозначить задуманное диспетчеру.       — Один-ноль, это Большая Карачка. Один-ноль, это Большая Карачка. Как слышно?       — Большая Карачка, это один-ноль. Один-шесть. Повторяю: один-шесть. Как поняли?       — Один-ноль, это Большая Карачка. Один-шесть. Со мной два-один Карачка и четыре-ноль. Из три-три три-шесть три-два шесть-шесть. Повторяю. Большая Карачка, со мной два-один Карачка и четыре-ноль. Из три-три три-шесть три-два шесть-шесть. Как поняли?       — Один-ноль один-шесть. Уточните четыре-ноль.       — Это Карачка. Уточняю четыре-ноль. Пять-четыре четыре-ноль из девять-четыре. Все с четыре-три. Как поняли?       — Один-ноль один-шесть.       Антону кажется, что за те жалкие минуты, что они собирались, Лебедь и Журавль уже добрались до места: в самом городе дороги достаточно свободные, поэтому они уверенно движутся к северному выезду в направлении товарищества. Дима говорит, что медиков уже вызвали, и близость двух первых откликнувшихся патрулей и спешащая неотложка скрашивают тревогу, но чуть-чуть.       Сообщений о повторных выстрелах не поступало. Это наводит только на одну мысль: тот, кто стрелял, дело своё сделал. У Арсения с собой точно никакого пистолета не было — и это в случае, если предположенное ими нахождение его в «Райском» вообще окажется правдой. Они могут оказаться совершенно неправы. Они могли уехать дальше, могли сделать крюк и уехать в другом направлении. Антон не даёт слабой надежде разгораться слишком сильно, но и не гасит её: ему кажется, что Арс именно там — и он в любом случае жив. Возможно, он выдаёт страх за интуицию. Цепляется за то, что дежурка не стала выправлять код и говорить, что слышали одиночный выстрел. Оставили «выстрелы». Как бы там ни было, а в заварушке вооружённых было несколько. И тут два варианта: либо все стреляли во всех, либо Арсений умудрился начать делать ноги — и тогда его обстреливали одного, зато все. Опять же: диспетчер мог просто использовать обычный код и для одиночного выстрела, чтобы сократить сообщение. Но тогда какое там вооружённое нападение? Если раз бахнуло — и тишина.       — Один-ноль, это Журавль. На дороге к СНТ шесть-два. Семь-семь. Повторяю: у СНТ шесть-два, семь-семь. Как поняли?       — Один-ноль, один-шесть. Отправляю другой два-один к шесть-два. Разрешаю направляющимся к СНТ два-один семь-два и семь-четыре. Постарайтесь объехать. Повторяю: другой два-один три-четыре шесть-два. Лебедю, Журавлю, Карачке, Колибри разрешаю семь-два семь-четыре. Журавль, объезжайте. Как поняли?       Экипажи по старшинству отзываются:       — Лебедь один-шесть.       — Журавль один-шесть.       — Карачка один-шесть, — Димка врубил все сигналы сразу после разрешения, поэтому теперь они приближаются к СНТ намного быстрее и ловчее: зная про аварию, Поз выбирает немного другой маршрут, а на вопросительные взгляды отвечает, что у него бабка когда-то жила в «Райском», вот он и изучил все подъездные пути — старушка могла вызвонить и поднять из могилы, требуя сиюминутного появления, а Димка нередко оказывался в краях от любимой бабуши далёких и не самых удобных для проезда.       — Колибри один-шесть.       Антону даже становится интересно, кто там сидит в экипаже Колибри, если по старшинству они идут самые последние. Оказывается, вот настолько он отстаёт от жизни в остальном участке, когда есть своя работа, есть человек, которого нужно научить всем тонкостям, есть, за кого волноваться, и когда дома ждут: с готовым ужином и распростёртыми объятиями. Навряд ли, конечно, новый экипаж сформировался за последние полгода; у них в участке не всех сразу выводят на общую частоту. С Колибри должен был работать отдельный диспетчер в качестве одного из наставников — как сейчас Люба взяла на себя остальные вызовы и курирует оставшиеся экипажи, пока они вчетвером вместе с дежурным переключились на другую частоту. Наверняка Лёля Гутте — тот самый дежурный — благодарит бога или в кого там он верит… Лёля в этом деле не очень постоянный; благодарит кого бы то ни было за то, что в этот трудный час ему на блюдечке с каёмочкой принесло Любу, а он может спокойно себе координировать внезапно создавшуюся команду, ведя переговоры с медиками и группой быстрого реагирования. Димка в дороге отвлекает всех болтовнёй, пока Журавль и Лебедь ищут объездные пути — СНТ окружено плотным лесом, и дорогу когда-то положили, просто вырубив часть леса в минимальную предполагаемую ширину, которой хватило бы, чтобы смогли разъехаться два рейсовых автобуса; по его же прикидкам — он уже подсказал, где можно выехать из столпотворения другим экипажам — они все должны в итоге пересечься аккурат у официального въезда на территорию товарищества. Димка же рассказывает, что обещанная на сегодня по графику Лёле напарница утром сказалась неважно себя чувствующей и собирается в понедельник отчалить на больничный; замену решили не ставить: выходные дежурные обычно говорят, что вдвоём совсем скучно, потому что у них в городе к концу рабочей недели отдыхать начинает даже преступность. Кто ж знал, что всё повернётся вот так? Конечно, если бы не Люба, рано или поздно за координирование остальных экипажей посадили бы кого-нибудь из старших по званию, но звёзды товарищу Гутте сегодня улыбаются.       Антон надеется, что так будет и дальше.       Он старательно обходит любые мысли, способные приблизить его к опасной теме; пусть даже мелькающие деревья за окном тоже напоминают о том, что он может потерять. Да и сам факт того, что он едет в машине: как-то на выходных, когда Арсений уже более-менее мог сидеть достаточно долго, они поехали в область на мини-пикник. Арсений тогда ещё улёгся в траву, чтобы отдохнуть, а Антон, сам не понимая почему — тогда ещё не понимая, — не мог оторвать глаз от того, что видел. Волосы, цеплявшиеся за траву и раскиданные прядями во все стороны, будто нимб, только тёмный, почти чёрный; танцующее на коже лица солнце, заставлявшее ресницы откидывать длинные тени на щёки; игравшее в машине с открытыми передними дверями радио; сливавшиеся с ним звуки природы; прохладный ветер, выдувший из головы все мысли — Антон почти может увидеть всё это сейчас, почувствовать заново, но так нельзя. То, что уже случилось, не может исчезнуть бесследно и не может стать как-то по-другому. Ничего не исправить. Всё оставляет след.       Ему кажется, что время тянется, как подсыхающая смола; тяни-тяни, а тонкая нить всё ещё будет связывать то, что забираешь, с тем, от чего отнимаешь эту часть. И в то же время Антон моргает и замечает, что они стройным рядом, приглушив сирену, въезжают на территорию товарищества. Участок ищут недолго: едут по прямой, вглубь, и упираются как раз в соседний — двадцать пятый. Сворачивают вправо. На заборе сбоку от калитки есть табличка: «СНТ «Райское», 26».       Забор высокий, сплошной: не видно, что творится внутри, но не слышно ни одного звука. Скорая уже подъезжает к товариществу; они достают табельное и подходят к калитке, где оказывается открыто. Каждый делает свой шаг после того, как никакой реакции на посягание на двор не случается: либо из окон их не пасут, либо готовы отстрелять всех сразу и выжидают — но в доме не видно движения, а занавески любезно открывают вид на все внутренности.       — Зябко тут, — вдруг шепчет Тася.       И реальность возвращается к Антону, накидываясь угрожающей волной: свет дня, звуки жизни за пределами участка, живость и тусклость красок вокруг, готовое замереть от тревоги сердце и ощущения, ощущения — их оказывается так много; холодно, не зябко; по коже бегут мурашки, и хочется чуть ли не задрожать — лето, на улице устойчивый плюс выше пятнадцати градусов даже ночью, ветер сегодня юго-западный, и воздух сухой и тёплый, но тут действительно оказывается холодно, и Антону этот мороз не нравится: он почему-то вспоминает Люцифера в Коците — как долгий путь по истлевшей земле приводит к замёрзшему озеру. Им было тепло. Стало холодно.       Здесь даже не спрячешься: совершенно пустой участок, не считая дома. Трава покошена, деревья и кустарники, если были, вырублены, никаких беседок, качелей или даже скамеек — отрешённый, отделённый от остального мира кусок земли ни о чём. И Антону стоит больших трудов не дрогнуть, заходя в дом, но оба этажа оказываются пусты, хотя на столах тут и там побросанные книги, бумажки и кружки с недопитым чаем или кофе и с другими оставленными мелочами. Кто-то тут жил или находился достаточно долгое время. Антон не хочет погружаться во все эти «а что, если…», потому что не знает.  Что, если… что? Может, ему не хватает фантазии, чтобы придумать — или всё же…       Антон первым отыскивает дверь в подвал. Зачем-то запомнил, когда давным-давно смотрел тру-крайм блоги, что у кого-то был спуск в подвал под кухонной стойкой-столом. Тут почти так же: нужно было зайти за широкую стойку со встроенной раковиной, чтобы увидеть люк, скрывающий спуск. Спуск, который решит, как минимум, один вопрос: правильно ли они подозревали, куда могли отвезти Арсения? И Антон снова не может придумать ответа на «а что, если…» — ни на «да», ни на «нет». Если он там — то что? А если его там нет? Что Антон будет делать? Может ли он вообще что-либо сделать? Сейчас — спуститься в подвал, да, но потом?       Они все ждут, что он пойдёт первым. Медленно и бесшумно вместе открывают крышку люка. Поз отправляет Нину и Шуру — Колибри оказывается исключительно женской командой, и Антон сразу увидел, что девушки давно вместе работают, понимают друг друга без слов, к тому же подходят ко всему максимально профессионально, несмотря на не самый богатый опыт; в их взглядах нет ни капли испуга, только умеренная уверенность в том, что они знают и умеют — стеречь один из входов в кухню, пока достаточно немолодой состав Лебедя идёт ко второму входу. Остаются только они: Журавль и Карачка. Про что была бы эта басня? Антон обязательно не забудет спросить у Поза, почему они решили назваться именно так. Поиздеваться над бедной птицей? Столько вопросов — ни одного ответа. И ещё больше вопросов остаётся к Арсению, и ответов…       Пожалуйста. Антон всю свою жизнь боялся спрашивать. Это не так уж много: хотеть насладиться тем, что задавать вопросы больше не страшно. Можно и нужно. Он даже готов смириться со страхом, если он всё-таки начнёт возникать; готов бороться с ним до самого конца — лишь бы, пожалуйста, конец был не здесь. Пока ещё так ярко представляется, как они разговаривали бы обо всём подряд, и всего несколько шагов могут всё перечеркнуть.       Странно. Судя по пальцам Поза, прошло все две секунды. На третью они включаются в работу. А Антону показалось, что он успел передумать все мысли мира — и ничего в них не найти. Теперь, когда третий палец начнёт загибаться, нужно лишь выдохнуть, собраться и, загнав все чувства подальше, просто сделать шаг. Антон выбирался из передряг куда хуже, чем непонятный участок с подозрительно пустым домом и невероятно тихим подвалом: звуки там будто тонут, заглушаемые тяжестью воздуха, и ещё этот холод — его эпицентр где-то там, и не стоит больших трудов догадаться, что — кто — это.       Схватив табельное поудобнее, Антон быстро спускается, слыша аккуратные и точные шаги за собой. Они тихие, но почему-то кажется, что можно и свалиться с этой лестницы, а никто не заметит, никто не откликнется. Несмотря на свет из двух маленьких окон, бо́льшая часть помещения остаётся в темноте, но Антон и так чувствует, что лучше бы им не видеть творящегося здесь: запах пороха, чувствовавшийся и наверху, становится концентрированным; пыль стрельбы ещё не улеглась, дышать трудно, всё перемешивается с запахом крови, и кажется, что, если прислушаться, можно услышать и эхо громких хлопков, и течение кровавой реки, и разве что под ногами не хлюпает; и где-то здесь, должно быть, есть выключатель, потому что под потолком отблёскивает лампа, но Антон сознательно всего лишь всматривается в сумрачную пелену перед собой, надеясь, что кто-то за него сделает это: прольёт свет на общую картину.       Щелчок. Тишина.       Даже там, в темноте, Антону не стоило большого труда отыскать среди невзрачных одинаковых контуров один единственный, нужный ему. Это всегда случается само собой, даже когда вокруг множество людей, будто для него, Антона, существует только одна дорога; одна точка, где останавливается взгляд, один путеводитель для самых глупых, где все подсказки и указатели ведут к одному, как если бы все четыре стороны света вдруг оказались одной: можно выбрать идти на юг, всё равно оказываясь на севере. Они в точке схождения всех меридианов: тут нет часового пояса, любой шаг — то же направление, а вокруг простирается холод безжизненной пустыни.       Антон на Арсения не смотрит. Так хотел увидеть — и не может заставить себя посмотреть. Обводит взглядом лежащие тела, прикидывая, кто из них может оказаться ещё жив, и делает медленные шаги туда, к заветному уголку. Аккуратно проверяет пульс у тех, кто попадается под ноги; велика ирония: Андрей Генеральский, хоть и дышит, навряд ли сможет восстановиться достаточно, чтобы взять лидерство снова; улицы ещё не знают, кого потеряли, и Поз, судя по брошенному взгляду, мысленно то ли матерится такими этажами, куда и не заберёшься, то ли читает молитвы о защите — как только новость просочится в СМИ, их ждёт много работы. Антон замечает в руках Димки Вадима и вопросительно приподнимает брови, на что получает большой палец вверх. Живой, значит. Судя по относительно чистому полу вокруг, ещё и не так сильно пострадал. Генеральский бы нервно курил в сторонке, если бы мог.       Дорога кончается. И Антон старается заглушить в себе всё, когда фокусирует взгляд на Арсении.       Странной формы конструкция на стене ближе к центру подсказывает, что привязан он был именно там; в какой-то момент ему удалось — возможно, с чьей-то помощью — разорвать верёвки, что не давали оторваться от стены: запястья всё ещё связаны, но сам Арсений забился в угол. Лица не видно, оно плотно вжато в сгибы локтей, и Антон замечает неровное движение спины и тут же аккуратно и бесшумно прикасается к открытой из-за сбившейся одежды на вытянутой шее коже над сонной артерией, убеждаясь, что не стоит себя ругать за поспешность выводов. Его сердце действительно бьётся.       Антоново — тоже.       С остальным они могут справиться.       Арсений реагирует на прикосновение: мелко вздрагивает и замирает, будто прислушиваясь к ощущениям, а потом медленно приподнимает и поворачивает голову: его губы беспрестанно вырисовывают образы букв, но изо рта не вырывается ни звука; глаза смотрят, но не видят — Антон не чувствует на себе взгляда, не чувствует в нём и узнавания; Арсений только дёргает ногой в его сторону, будто пытаясь поймать хищника на свежую дичь, и он послушно опускает взгляд, чертыхаясь.       Димка уже успел позвать медиков, и Колибри их встретят и проведут в подвал, но Антон знает, что в их — Арсения и Антона — ситуации не всё так просто. Вспоминает про Иду и надеется, что из всех возможных вариантов именно она сейчас окажется рядом; она бы смогла успокоить его — они бы подружились, будь она жива. Антон оглядывает пространство вокруг. Удача улыбается: у Генеральского в руках зажат кинжал — навряд ли Андрею Богдановичу он пригодится ещё, а вот Антону — очень и очень; вспарывает штанину от низа до середины бедра — лезвие явно недавно наточили, причём в очень умелых руках — и оценивает расположение раны. Точно и быстро подворачивает разрезанную ткань — бля, в трусах ли Арсений? — и наискосок обворачивает вокруг бедра выше колена, удерживает пальцами и второй рукой снимает с себя ремень, чтобы наложить жгут. Машинально смотрит на время и запоминает его. Арсений, почуяв новых людей в помещении, тянет руки к нему: дрожащие, в крови, замёрзшие — и Антон, позволив накрыть себе щёки, кладёт сверху свои — сжимает уверенно, надеется, что сможет согреть.       — Это же ты? Да? Ты? — он действительно не видит.       Об этом нельзя думать тоже.       Просто кивнуть.       — Пусть Вадима заберут, — шепчет прямо в губы, — а я подожду.       И, обняв за шею, коротко целует, просит обнять — и вместо угла забивается теперь в объятия Антона.       Пока ещё одна скорая в пути, Димка издалека оценивает картину и, ублажив дамочку средних лет, подходит к ним и колет Арсению обезбол. Тот благодарит и расслабляется окончательно, только всё гладит одной рукой Антона по шее — знает, что ему нужно знать, что он в сознании. Поз обещает, что проследит за отбытием Вадима, попутно уточняя, что с ним — Арс тем же шёпотом, но с убойной долей профессионализма, какая встречается иногда у заправских врачей, перечисляет букет: тревожное расстройство, повышенный холестерин и высокая скорость оседания эритроцитов; какое-то время курил марихуану, а ещё уже долгое время сидит на какой-то странной жиже — если бы не наркотический эффект некоторых из названных растений и использование их в различных обрядах, Антон бы подумал, что Арсений перечисляет им состав какого-нибудь грудного сбора или сбора от кашля. Возможно, Ян всё-таки прав. Что ж, хорошие новости хоть для кого-то… Арсений спешно добавляет: да, уебался об стену лицом ещё, когда схлопотал пулю в пятку. Нос, скорее всего, сломан, как и кости предплюсны — пяточная так точно. Вадим оказался здесь по нелепой случайности, которая произошла кучу лет назад, и, вероятно, даже не сможет вспомнить, что произошло, и лучше бы ему в больнице под бок сразу засунуть Яничку — кто бы то ни был. Дима кивает, благодарит и отходит начинать работать работу.       — Так хорошо с тобой, — Арсений снова шепчет, будто они лежат в комнате, укутались в одеяло и друг в друга, собираются спать, а за окном — ночь, — так не хочется никуда…       Антон прерывисто выдыхает. Прижимает Арсения чуть крепче к себе: не хочется никуда — так он и не отпустит никуда; весь шум, все движения вокруг, вся бытность прошлого и будущего, переходящего в настоящее неумолимо быстро, перестают что-то значить, отходят на второй план: им лишь бы отсюда выбраться. Антон не понимает, куда Арсению нужно, но рефлекторно, будто нутром что-то чувствуя, не хочет позволить уйти, да и куда ему шагать с разломанной ногой? Нет-нет, нет, никаких непонятных поползновений, Антон так не сможет, ну же; боже, ну что за дурацкая история, зачем это всё? «Я и с того света достану», — говорил Арсений. Не про него, а про себя. Дурак.       Дурак!       Зачем только сказал?       — Помнишь… — Арсений вжимается лбом ему куда-то в шею, роняя тихий смешок: — А, нет, ты не можешь помнить… запутался. Извини. Так вот, я впервые увидел тётушку, когда мне стукнуло восемь. Ну. Алтею. И это я думаю только, что мне было восемь, — задумчиво затихает, трётся щекой о ключицу. — О чём я? А. Да. Так вот, она поселилась у нас на отшибе, до её дома было правда далеко; там даже не факт, что это всё ещё территория нашего колхоза, так сказать, была, — Арсений говорит торопливо, но при этом сохраняет твёрдость и уверенность в голосе, и всё это слишком напоминает обычный вечер, когда они говорят обо всяком перед сном, потому что на Арса напало словесное недержание. Антону кажется, что его мало слушали. И в детстве, и потом; может, потому что не хотели слушать, а может, потому что не понимали, что он хотел говорить. Это была задача родителей: объяснить, показать, как выражать себя, как себя понимать, но во всём Арсении сквозит эта дыра — пропасть о том, что найти общий язык ему с родителями не удалось, а потом они погибли, слишком рано оставили его, и теперь он едва ли знает сам, на каком языке говорит. Это не значит, что они были плохими, и Арс их любил — до сих пор любит, — просто очередной острый угол жизни, избавиться от последствий которого не всегда можно. — Она не особо показывалась на людях: чувствовала, наверное, все эти недобрые взгляды на себе. Она так и не признаётся, что ей было обидно, но я и так знаю, она же шла по селениям с добрым сердцем, всегда помогала, если просили или нуждались. И я тайком иногда к ней бегал. Она знала, что я вижу, как и я знаю, что ей было обидно, — поглаживания по шее и слова, оседающие тёплым ровным дыханием в ямке меж ключиц, пригревают. Антон пытается задаваться вопросом: «Зачем?..», но каждый раз отвлекается на голос и забывает, что хотел спросить. Ему… ему что-то было нужно. Или нет? Он что-то хотел, точно хотел! Хотел сказать что-то, что ли… ай, ладно. — И я ей нравился, — кажется, это ухмылка? Да-да, Арсений, ты вообще не можешь не нравиться. Антон бы даже другое слово подобрал — жаль только, не помнит, какое и как его говорить. — И она, когда пошла дальше, мне сказала: «Тебя ещё много ждёт. Ты ребёнок, и многое забудется. Но помни: я вернусь, когда буду нужнее всего. А ты, даже отчаявшись, жди», — Антон прикрывает глаза: веки жутко устали, хотят расслабиться. И руки с ногами — тоже. Ой, хорошо как, что он лежит на нём, прямо как одеяло: греет и закрывает от… от чего-то закрывает. Что это может быть? А, одеяло. И как оно закрывается? О, и говорит… технологии. — И я ждал. В моменты страшного отчаяния клял весь свет, потому что она была нужна, но не приходила. И я правда стал забывать. Думал, что нет ничего такого в том, чтобы не знать и не помнить себя, но всё равно ждал. Думал, что нельзя отчаяться сильнее, чем я уже, и в какой-то момент поменялось только одно: я перестал ждать. Забыл, как это делать. Раскинул руки и безмятежно поплыл по течению. И она пришла… чтобы дать мне подзатыльник. Потому что я должен ждать дальше. И я стал ждать. Перестал жить: забыл, как это делается; просто ждал. И я тебе обещаю: безмолвность ожидания того стоит. А ты мне обещал, что дождёшься. Прости, что придётся ждать; наверное, это будет долго… но я так не могу. Не хочу. Я хочу видеть не это месиво перед глазами, а тебя. И я буду. А ты дождись.       А ты дождись. Антону кажется, что это что-то важное, и он прокручивает в голове: а ты дождись. Дождись. Дожди-ись… дождь и… сь… дождь… дождь… сь… с-с… дожди-ись… сь… с-сь… с-с-с… у…       С-с-сука!       Под окном лает.       Нет, ну точно сука: Динка, внучатая собака деда с первого этажа. Ну, в смысле, не прямо его собака, не внучка через внуков она ему; внуки к нему приехали, привезли собаку, Динку-то. Во. Гулять вон пошли.       Это что, уже пять? Ого.       Динка издаёт ещё несколько раздражённых тявков и замолкает. В целом, можно и обратно спать, хотя внутри и сидит странная тревога после сна: что-то там было такое, и он весь в холодном поту… пять утра же. Это хорошо, что он в состоянии осознать время, ладно; а день какой? Должна быть суббота, да? Антон вертит головой по сторонам, но никаких признаков Арсения нет. Что, не суббота? Понедельник? И Арс, как обещал, уже уехал в универ по делам? Ещё так выёбисто — по-другому и не скажешь, прости, господи — защищал свою позицию по поездке на трамвае. Там и свободнее, и удобнее, и тормозит трамвай плавно, не то что ошалевшие водители автобусов, и до универа не так уж далеко — даже прогуляется. Так, погодите, какой универ в пять утра? Ещё и солнце рано встаёт — хрен поймёшь, может, всё-таки вечер уже?       Антон смотрит на телефон на тумбочке и вспоминает, что уже просыпался. Только было ещё темно, а он, кажется, был уверен, что это ночь на воскресенье, но вырубился обратно быстрее, чем вспомнил, зачем просыпался. А ведь в его голове была какая-то мысль. В целом-то в голове у него всегда много мыслей, так что наличие одной из статистики не выбивается, да и полезное это дело — думать. Мозг должен работать. Хотя, если так посмотреть, он же и во время сна работает? Ну, должен. Э-э… так, и что? А когда он отдыхает? Ну, тут всё понятно: если дадут в лобешник, там может случиться такая из отключек, что мозг уйдёт совсем на покой. Ха-ха. Антон даже знает такую историю: Марч-старший рассказывал, что во времена, когда никто не делал нормальных протоколов и отчётов, у него было дело, связанное с лилипутами. Ой, бля — Антон мысленно даёт себе в лобешник, не проснулся ещё, — с лепреконами, конечно. Ирландское гномьё, тьфу на них — как их, собственно, и называл Марч-старший. Какой-то незадачливый паренёк и такой же не лишённый притяжения к разумности лепрекон поставили на футбольный матч. Победитель получал двойную ставку — свои деньги обратно, а деньги соперника как бонус — и шанс поставить щелбан проигравшему. Паренёк и выиграл, и, никогда не утруждённый изучением учебников по физике, он забыл рассчитать силу удара, отправив бедного старика-лепрекона в полёт на пару сантиметров и ко́му на пару недель. Родственники покалеченного увидели в этом злой умысел и ополчились на победителя. Тот и пришёл к Марчу: я, говорит, нагрешил, и теперь меня везде преследуют лепреконы. Они надевают костюмы людей и ходят со мной на работу. Кажется, моя жена — тоже лепрекон, и я в безопасности, пока она не поняла, что я понял, кто она такая на самом деле… и все водители маршруток с ними! И вы, мистер, тоже подозрительно похожи на лепрекона…       Стоит ли уточнять, что Марч, будучи огромным мужчиной со светлой кожей ростом под два метра, мало походил на ирландское гномьё даже в худшие свои дни? Вот и Антон ржал тогда так, что у него чай носом пошёл. Он попытался остановить поток и закашлялся. Марч почти позвонил в скорую. Вот так и держи все эмоции в себе — а вдруг буду выглядеть глупым? — и не пускай их на волю. Захлебнувшимся своими соплями ты-то, конечно, будешь выглядеть намного интеллигентнее. А Марч потом всё равно ржал — уже над ним… да… было время…       Так, а что он там подумал про эмоции?       Антон напрягается. Жаль, что нельзя отмотать что угодно: неужели нет какой-нибудь книги жизни, где записано всё? Бац — и подглядел, что там было два месяца назад или что хотел сделать две секунды назад, но забыл, пока двигался в сторону цели, и в итоге не помнишь ни цели действия, ни самой его сути. Так. История Марча-старшего про гномьё. Паренёк, ставки, щелбан, бла-бла-бла. Лепрекон в коме, паренёк — тоже, только в коме лепреконских интриг. Антон ржал и подавился чаем, который хотел вернуть в себя и направить по нужному пути, но перестарался. Что-то там такое было… эмоции. Как они связаны с чаем в носу? Ха, это же человеческий самовар: вливаешь в рот, нажимаешь кнопку «самовар смеётся», и вода льётся через носик. У Антона, конечно, далеко не аккуратный носик, скорее носище целое — зато говорят, что красивое. Арсений вот вообще его обожает. Ну, нос. Хотя он и Антона самого, кажется, обожает… любит целовать переносицу и кончик носа, гладить подушечкой пальца, едва касаясь, его спинку — до ужаса ровную, как он говорит. Было же что-то про Арсения, да? Не в универ же он поехал. Эмоции и Арсений…       Чёрт, ну что там за хрень такую важную он подумал?       Антон ощущает себя не самым способным к деятельности существом. Помимо ощущения потери чего-то важного — ему кажется, что это всё ускользнувшая мысль дребезжит на краю сознания, — чисто в физическом плане он чувствует опустошение. Такое бывает после долгого сна, но Антон крайне редко спит так, чтобы потом не чувствовать себя человеком вовсе. Долгие блуждания в царстве Морфея больше характерны для Арсения, а тому, как водится, вовсе и необязательно ощущать человеческое внутри, потому что сам он имеет с ним крайне вопросительное родство. Ну, это по экспертному мнению Антона. Пришло к ним какое-то… что-то… такое — даже слов не находится описать, — надело на себя тело, стало жить, как они все, и, расскажи он кому про эти свои искажения восприятия, подумали бы, что он Арсения боится. Но он Арсения что угодно — только не боится. Совсем даже наоборот. Наверное, такая сила, заточённая в одном человеке, должна пугать. Антон думает: должна, но не обязана. Вот так.       И вообще, это Арсений сам на него так смотрит. Будто видит что-то… чёрт, совсем отупел со сна, что ли? — что-то такое, чем Антон навряд ли является. Сначала от таких взглядов было очень неуютно, а потом он всё-таки решился спросить, почему Арсений на него так смотрит. Исчерпывающий ответ в виде смущённого «ничего» и до мурашек по коже — словно в этот момент его рука легла куда-то на сердце и грела всё Антоново существо — тёплая и нежная улыбка после не оставили сомнений в том, что думает в эти моменты Арс что-то… этакое. А Антон сразу успокоился. И, ловя вновь на себе эти взгляды, лез обниматься и целоваться, если мог, или просто в ответ улыбался первым.       Это всегда ощущается странно: Антону кажется, что он держит Арса в руках, убаюкивает и старается не дать миру сделать ему слишком больно, но в любой момент времени это же чувство переворачивается, как медаль с её второй стороны: это Арсений видит в нём что-то, укрывает объятиями и поёт колыбельные…       А. Так вот оно что.       Да, видит, поёт колыбельные; не пускать эмоций — не пускать. Раз цепочка восстановлена, теперь придётся делать вид, что он к деятельности приспособлен даже после насильственного морока сна, и делать дела. Собственно, первым в списке как раз и стоит всколыхнувший его ночью и во время воспоминаний о гномье вопрос: пустят ли его к Арсению? Вопрос, право, глупый: покажи корочки — пустят хоть куда. Это сейчас, очнувшись, он всё понимает и воспринимает рационально, а тогда промышлял лишь категориями обыденного «я человек — он человек», что в больничной реальности не является уважительной причиной для пропуска в палату.       Антон, вымывшись, хватает телефон и идёт пить кофе, чтобы окончательно проснуться. Глаза продрал, а всё внутри будто до сих пор спит: он помнит, как держал Арсения в руках, как Арсений его гладил, даже как начал чувствовать, что засыпает, но все эти моменты, которые — он тоже помнит — были пропитаны паническим страхом, неожиданно не вызывают никакого отклика. Нет тревоги, нет даже смутного волнения; разве что Арсовы пальцы словно остались отпечатком на шее — гулкое эхо прежнего ощущения тепла и успокоения, которые они дарили. Странно, что так бывает: что иногда нужно почувствовать лишь крохотное прикосновение, уловить в нём заботу, или нежность, или простую небезразличность — уловить, что оно не пустое, — чтобы сделать новый вдох и жить дальше. Странно, что так бывает: Антон прожил немало, едва ли не целую жизнь — а теперь понятия не имеет, как всё это время справлялся. И там, в той жизни, была свобода, полная и неприкосновенная, за которую он цеплялся так отчаянно, ведь она позволяла дышать полной грудью; а теперь оказывается, что иногда проще и полнее всего дышится вместе. Странно, что так бывает: из всех побывавших рядом с ним людей Антон почему-то узнаёт всё это с человеком, которого раньше навряд ли бы даже заметил в толпе; а теперь в толпе он неосознанно ищет его — и всегда безошибочно найдёт. Потому что все его дороги ведут в одном направлении…       Антон узнаёт у Поза, где Арсений, и уже в дороге, поставив телефон на громкую связь, слушает о том, что происходило, пока он спал. Занятно получается: как только Антона вырубило, в подвал подоспела вторая бригада скорой, а Арсений успел сверкнуть глазами — посмотреть бы на это… — загробным голосом настоятельно попросил Диму следить за Антоном и моментально вырубился сам. Кто-то из бригады пошутил на тему царства Спящей красавицы, когда врач пришёл к выводу, что они оба в обнимочку сладенько посапывают на месте преступления. Арсения оперативно обработали и отгрузили в карету, как самого настоящего принца — шутник у них там фельдшер тот ещё, — пообещали попробовать разбудить как можно скорее, а на безмолвный вопрос о пробуждении Антона в глазах Поза пожали плечами, сказали, что кофеин по подозрительным подвалам они не колют, и умотали с мигалками и сиреной чинить пострадавшему ногу и всё остальное, чему понадобится ремонт. Фиксить, как с недосыпа выразился сегодня утром дежурный врач в телефонном разговоре с Димой, пришлось ещё одно отбитое ребро с коварной трещиной, сдвинутую переносицу и вывих локтя. Внутреннее кровотечение пофиксилось само, но за ситуацией они пристально наблюдают, благо пациент не буйный и всё так же дрыхнет. Нет, он всё-таки не в коме, а его мозг ведёт себя так, как если бы транслировал по внутреннему телевидению одну передачу сна за другой. Двенадцать баллов по шкале Глазго и двадцать семь по Глазго-Питсбургу на момент прибытия в реанимацию, есть реакция зрачков на свет, дышит сам, не храпит — ну, в смысле не хрипит, чистое дыхание, сорян, я отпахал неделю без выходных, кадров вообще нет, зачем я учился в меде, вот как уволюсь… — сердечно-сосудистая система в норме — если бы не повреждения с кровоизлияниями, была бы в идеале. Подсунули, что называется, экспонат: ЦНС, очевидно, занята поворотами сюжетов сновидений, поэтому при очередном осмотре уже в палате реакция на раздражители ухудшилась; дыхание и работа сердца всё ещё замечательные, на энцефалограф очередь — вот вам медикаментозный мидриаз как сопутствующий ущерб, уровень глюкозы поддерживается внутривенно, вопрос с тазовыми функциями ещё не решили, как будить — непонятно. Может, тета-кома? Но мозг отлично реагирует на внешние раздражители… в общем, чудеса, не иначе.       Антон выслушивает всё, ни разу не дрогнув. Где-то глубоко внутри, до куда странный морок тяжёлого сна так и не смог добраться, остаётся ношей всё, что ему хочется из себя выкричать и выплакать. Там же погребаются все рваные вздохи, дрожь по телу и мечущиеся из крайности в крайность мысли. Он их чувствует, чувствует это всё, далеко и неправдоподобно, будто лишние строчки сценария, разрушающие складный образ персонажа. Знает, что всё это так и будет там, будет ждать своего часа, когда сможет вынырнуть и надышаться окружающим миром, чтобы иссякнуть; но пока оно там, всё ещё там, в тесноте, копится и набухает, ждёт, ждёт своего часа расцвести и коснуться солнечного света.       Медсестра так и застаёт их: Антон лежит в его ногах, головой на бёдрах — единственная безопасная зона, — держит за руку, поглаживая запястье, и просто смотрит на Арсения пустым взглядом. Он её сначала и не замечает, потом растерянно здоровается и не знает, стоит ли ему уходить. Женщина, однако, ловит его взгляд, молчит, что-то в нём рассматривая, и отвечает на незаданный вопрос:       — Оставайтесь. Я вас научу. Потом бо́льшую часть сами будете делать.       — Я бы себе в таких вопросах не доверял, если честно…       — Он бы хотел, — она с печалью смотрит на Арсения. — Чтобы вы рядом были.       Антон медленно кивает. Всё равно уже написал, чтобы на работе его не ждали. Он на связи, готов помочь, но уйти отсюда… ему просто страшно. До детской наивности боязно: вдруг всё самое важное случится, когда он решит подремать или съездить домой? Случится — а без него. Он знает, что обычно всё наоборот: дни превращаются в сплошное ожидание, а ожидание становится рутиной, которая не может успокоить и только тревожит сердце больше и больше. Как далеко нужно заглянуть в будущее, чтобы узнать, чем всё закончится? Вдруг люди столько не живут? Вдруг Антон столько не проживёт? Не потому, что отчаяние нагонит его быстрее; просто потому, что он человек, которому никогда не познать настоящей вечности. И он разрешит себе: ждать, волноваться и не отходить от постели столько, сколько сможет, и уже потом, когда сил на ожидание не останется, будет думать что-то другое. Не самый худший вариант, наверное. Хотя как посмотреть: навряд ли есть что-то хуже ожидания длиною в жизнь. Но он пообещал — и, даже если бы не обещание, всё равно бы ждал столько, сколько нужно. У него и оружие есть для этой битвы — не самое надёжное, может, но лучше, чем ничего.       Алтея стойко терпит все сбивчивые речи и отвечает угрюмым молчанием. Антон не берётся его трактовать: бог её знает, что там у неё в голове творится. Только благодарит, когда Алтея обещает выехать вот прямо сейчас. Она тоже, как и Арсений, говорит уверенно, что всё будет хорошо, и Антону ничего не остаётся, кроме как слепо верить. Просто поймать на слове, забить эту преждевременную надежду в сердце и мысли и ждать. В конце-то концов… ни Алтея, ни Арсений не являются просто людьми. Кто их знает, может, они действительно могут чувствовать будущее? Антон в это будет верить, потому что ему хочется: хочется верить и чтобы всё было хорошо.       Иванна, когда Антон с успехом поглощает новые знания и массирует спящего Арсения сам, рассказывает ему всякую чепуху. Сначала шутит, конечно:       — Это дело полезное. Пригодится в будущем!       — Наверное, — соглашается неохотно: много ли радости думать о временах, когда им будет не пятьдесят и даже не шестьдесят? Она есть, точно есть в этом радость, когда только представляется, что всю жизнь проведут вот так — вместе. Но чем дальше в лес… — Только навряд ли это пригодится быстрее мне, чем ему.       — Ну вот и будешь командовать, как правильно!       Антон плохо это представляет — чтобы ему да командовать Арсением? — но сама суть всё-таки смешит. Будет ли Арс отвечать ему всякие «есть, капитан!»? Антон надеется дослужиться куда-нибудь повыше… будет тогда его поправлять ворчливо: «Вообще-то, не капитан». И будет дуть щёки и отворачиваться, чтобы его лицо хватали в свои загребущие руки и улыбались ему примирительно. Это всё, конечно, сказка…       Антон по нему скучает. Касается кожи аккуратно и нежно, потому что по-другому к Арсению он не умеет, и, когда Иванна — в детстве её называли Ванькой Ваньковной, потому что она Ивановна и спасибо богу, что не Иванова — отходит в ординаторскую ловить врача и отрывать его от студентов, чтобы уточнить что-то по катетерам, смотрит с тоской в застывшее лицо. Только глаза под закрытыми веками иногда бегают, будто сон снится. Антон наклоняется ближе и робко касается Арсовых губ, чуть прихватывая нижнюю, и шепчет:       — Вернись ко мне.       Много ли он просит? И разве может желать чего-то большего?       Старается не думать. Никакой рефлексии — не время. Оно так стремительно движется вперёд. Пройдёт час, день, неделя, а Антон будет хотеть всё того же: чтобы его стукнули по носу и сказали что-нибудь в меру вредное. Чтобы Арсений открыл глаза и видел его, Антона. Улыбался — можно не ему, а просто так. Был здесь и сейчас, а не там, в своём глубоком сне.       Антону тоже нужно поспать.       Естественно, Иванна и не думает подпускать его к процессам сугубо медицинским. Максимум неповоротливых рук — сделать массаж для стимуляции перистальтики, а дальше они справятся без его помощи. Антон знает, что у медсестры-сиделки таких пациентов наверняка куча, всех, прошедших через её руки, она и сама вспомнить навряд ли сможет, и Арсения однажды Иванна забудет. Обычное течение жизни, когда люди приходят и уходят и лишь редкие экземпляры приходящих оказываются способны затмить всё до себя и после — заедают в сердце, как пластинка — в патефоне, и выкорчёвывать их оттуда — только с мясом. Антон и не хочет: он не прочь слушать отрывок Арсения вечно, даже если он окажется каким-нибудь совсем бестолковым. Был ли такой человек у Иванны? Может, есть сейчас? А может, ей предстоит ещё эта тяжёлая в своём почти забвении встреча?       Он бы, наверное, хотел узнать, что Арсений сейчас чувствует. Чувствует ли он что-нибудь? Может, все эти реакции на ЭЭГ на тактильные раздражители — всего лишь ширма, бутафория, декорация того, что могло бы быть, а за ней ничего нет? Пустое. И все эти мысли и волнения — тоже. Антон действительно хочет, чтобы Арсений проснулся — тем страшнее сон, чем обычнее он выглядит со стороны, — и вдруг в голове вспыхивает мысль: а сам Арс? Хотел бы он вернуться… к нему?       Да, Арсений согласился с ним жить. Антон сказал, почему хотел этого, а Арсений просто согласился — и имеет право не объяснять почему. Кажется, они столько всего рассказали друг другу: и про свои семьи, и про детство, и про друзей и прошлые отношения; обсуждали невероятные вещи — навроде жареной картошки после выматывающего секса — и неброскую обыденность, и каждый чёртов раз находятся всё новые и новые вопросы, которые оказывается важно задать. Антон не может жалеть о том, что не спросил чего-то раньше: прекрасно понимает, что эти вещи просто не приходили в голову. Ему ни разу не казалось, что Арс против быть вот так рядом, что ему неприятно или плохо, что он хочет чего-то — кого-то — другого. И тем страшнее его сон, чем обычнее он выглядит со стороны: Антон не может, дождавшись утра, разбудить его, зацеловать сонное лицо и узнать ответ. Ответ на вопрос, который Антон не может задать, потому что Арсений навряд ли его по-настоящему слышит.       Он не скучает по разговорам в целом, но скучает по разговорам с ним. По его голосу. И смеху. И Антон переживёт, если вдруг этого всего не станет для него — лишь бы оно осталось где-то там, пусть и для других. Лишь бы Арсений не решил уйти насовсем, по-настоящему и отовсюду.       Антону кажется, что это исключительно его — Арса — желание. Он плохо помнит, что конкретно говорил Арсений, погружая его в сон, но не может отделаться от ощущения, что, загнав себя туда самостоятельно, только сам он и способен себя вернуть. Лабиринт, в который он вошёл зная, что тупиков там больше, чем звёзд на небе. Неожиданно Антон чувствует укол вины: как по-другому, если приложил руку к созданию ловушки, в которую человек себя поймал? Они же оба такие: говорят обо всём подряд. Но ни слова о том, что делают. «С тобой хорошо» — кому знать, может, с кем-то другим лучше? И можно считать, что действия говорят громче слов, но что угодно заговорит громче, когда на другой чаше весов — лишь пустота. Всё равно проще не просто чувствовать, но и слышать. Арсений ни за что не захочет вернуться, если будет уверен, что ему некуда возвращаться. Сможет ли он услышать, если Антон позовёт погромче? Как громко ему нужно звать?       В больницу периодически заезжают Поз и Марк. Коржику Антон являться запретил: Серёжа явно до сих пор под впечатлением от прошлого Арсова больничного, который толком и закончиться не успел, так что нечего ему смотреть на новое. Тем более, просто друга в палату никто и не пустит: конечно, Антон может посодействовать, только вот не станет. Они обмениваются новостями раз в несколько дней — пусть человек остаётся в привычной среде, где переживания могут быть заглушены рутиной и другими людьми. Не нужно Серёже себя наказывать. Да и Антону не следовало бы тоже — это рационально и логично. А всё его существо, словно сидящий на поводке зверь, противится и не может уйти далеко. Пусть так: может, несмотря на разъедающее его изнутри нечто, здесь он нужнее? Даже такой: неуверенный, потухший, пропитанный тоской, уставший и готовый сдаться — как будто внутри стоит счётчик, на котором осталась одна секунда до взрыва, и каждый раз, когда возникает ощущение, что вот-вот единица сменится на ноль, очертания цифры лишь дрожат и начинается новая секунда, очередная и почти бесконечная.       Олега никто не пускает тоже: пусть исполняет свои обязанности начальника и учится принимать вид разумного существа наедине с Алиной.       К вечеру заезжает Поз. Они ненадолго выходят, чтобы отыскать Иванну, которая может спрятать яства в холодильник, потому что Димка привозит вкусняшек: говорит, что Антону пока что надо есть за двоих. Звучит двусмысленно, поэтому вызывает тихий смех. И ничего будто бы не меняется, но Антон вдруг чувствует внутри дрожь: предвкушающую, будто бы всё действительно может стать хорошо — не здесь и сейчас, а, может, чуть позже…       — Эх, болваны! — Антон не успевает сориентироваться, как им с Димой по башке — ровно посерёдке — прилетает тростью. Не очень больно, больше обидно, но, пожалуй, он согласен. — Покоцали мне пацана! Душегубы, фу.       Иннокентьевна ковыляет к двери в палату, и Антон не может отделаться от ощущения, что он провинившийся школьник, которому учительница дала подзатыльник — да, за дело, Антон вообще в школе был тем ещë хулиганом, но всë ещë как-то обидно, и внутри скребётся печаль вперемешку со смехом. Кто бы мог подумать.       — Не боись, детвора, — старушка открывает дверь и, напоследок обернувшись, говорит: — Починим щас, через пару дней бегать будет — вот увидите! — и исчезает в палате, будто еë тут и не было никогда.       — Это кто?       — Жрица, — Антон пробует слово на вкус: произносить его в стенах больницы странно, но звучит до абсурдности к месту.       — Жрица чего? Семечек у подъезда? — Диме везёт, что Иннокентьевна его не слышит, думается Антону. Очень везёт. Иначе просто тростью по башке он бы не отделался.       — Потом объясню. Пойдём.       Они заходят в палату, и тут всë по-прежнему, как и вчера, и позавчера, и неделю назад. Арсений лежит неподвижно, будто спит, но челюсти сжаты так, будто он бодрствует и собирается с Антоном ругаться. Это улыбает сначала, а потом приходит осознание, что ему, наверное, больно, иначе он лежал бы спокойно. Борется — из-за Антона? — с чем-то, а тот и не догадывается с чем.       — Ну, чево встали? — старушка копается в сумке, поставленной на тумбу. — Андреич, при сюда, тумаков мне раздавать будешь.       Антон аж воздухом давится.       — Это с чего бы?       — Я, карга старая! — она вздыхает возмущённо и достаëт из кармана связку ключей от квартиры. — Дала тебе те ключи, что с тачкой! Так бы прикатила намного раньше, ей-богу, ничë бы не было, — Иннокентьевна качает сокрушённо головой и вздыхает ещë раз.       — Я вас бить не буду.       — Чевой-то, Андреич? Ссышься?       Антон показывает на Диму:       — Да он ж меня за такое прикроет — и всë. А я на нары не хочу.       — Темурыч, родненький, глазки закроет — и всë, проблемка решена.       Дима даже удивиться не успевает: откуда только знает его отчество? Да и арестовывать Антона, при всём желании, иногда вспыхивающем внутри, он никогда не собирался. Антон на его глазах может кого-нибудь убить и сказать, что это был не человек, а помесь дракона с померанцем, одетая в шоуруме за углом, и Дима бы поверил. Ей-богу, каких размеров ума должен быть человек, чтобы в этом всём разбираться? Да тут даже матрицы двести на сто отдыхают, а ему ведь приходилось с ними возиться в универе на статистике, и он преуспел. Только матрицы в математике и понимал нормально. Сейчас, наверное, даже простенькие четыре на четыре будет мусолить полвека.       Алтея просит запереть дверь изнутри. Намагичила бы что-нибудь сама, думается Антону, замка-то нет. Он оглядывает помещение, со вздохом ставит под дверную ручку стул — теперь так просто она не провернётся, — а сверху усаживает Поза, чтобы, если что, ручку держал. Было бы время — придумал бы схему со связыванием какую-нибудь, а то вон шторы висят, длинные — от высокого потолка до самого пола, — чего зря добру пропадать?       Антону кажется, что в прошлую их встречу Алтея выглядела по-другому. Бесспорно, не узнать её нельзя, только вот есть что-то дребезжащее на краю сознания: мутные образы в искажающемся пространстве, где едва ли можно что-то разобрать. Так подумать, как она выглядела в их первую встречу, он тоже не помнит. При этом чётко видит её странный сервиз, из которого она поила его чаем несколько лет назад: он был с изображениями лошадей. Не схематичными, а вполне себе натуральные такие лошади там скакали, ручки ложек изображали конские хвосты; Антон даже пошутил, не часто ли Алтея его теряет, а то в сервизе лошадиных сил побольше, чем в движке его машины. Вот! Он даже это помнит. Можно ли забыть тогда образ человека, полностью, с ног и до головы? Нет, в ней точно что-то поменялось. Не то чтобы она волосы покрасила или ногти сделала — а стоит признать, маникюрчик-то отпадный, Антон же теперь в этом шарит, — а как будто полиняла, что ли? Как змея? Обновилась?       — Антошка! — зовёт она.       — Да-да, — вздыхает он, выныривая из мыслей. — Картошка. Я в курсе.       — И в неведении, бедовая твоя башка. Двигай задом, ну, пора уже внука моего-то будить.       Под Димой даже скрипит стул:       — Арсений ваш внук?       — Ага, — Алтея хмыкает прежде, чем Антон успевает открыть рот, чтобы пуститься в долгие объяснения философии родственных связей жриц и всех других разных существ. — Сакральный.       — О-о, — Поз явно хочет поговорить ещё, интересно ведь, но ловит взгляд Алтеи и сообщает: — Я заткнулся.       Ему вторит жалобно стул.       — Напиши, и он узнает, — женщина протягивает ему небольшой кусочек бумаги и странного вида стержень. — Лучше бы тебе написать то, что поможет ему проснуться, но тут нельзя врать: почует. Нельзя давить.       Антон кивает. В воздухе повисает неозвученное окончание фразы: пусть Димка думает, что это Антону нельзя давить на Арсения. На самом-то деле, она может заставить его написать что угодно. Но ему не нужны её слова; он откликнется только на слова Антона.       — Почему я?       — Умный ты слишком, — ворчит Алтея, — но такой тупой. Чувствуешь же? За тебя держится, тебе и говорить. А будь кто другой, да и без разницы: чаще всего, всё равно рано или поздно они забывают, за что держались. И почему. Он знает, что ты здесь, и даже так забудет.       Антон думает, что можно такого написать, чтобы соответствовало условиям. Что-то слишком… главное он хочет сказать лично, да и подскажет ли это Арсению, что из сна надо выбираться? Чувства не могут привязать к земле и вернуть опору под ноги. За самого Антона он и так держится: толку тут говорить, что его ждут? Арсений его тоже постоянно ждал: когда проснётся, когда позавтракает, когда заберёт его, когда закончит с работой и можно будет собираться… Почти и не говорил этого «я жду», больше, как и обычно, молчал. Не торопился и не дёргался, всегда давал Антону это время, которого иногда так не хватало, чтобы он мог спокойно встать, поесть, доделать дела — без спешки, в естественном темпе.       Арсений вообще редко что просил. Наслаждается тем, что уже есть, и не требует большего. Антону частенько выпадает эта загадочная карта, когда хочется выяснить, что там дальше — не может же человек ничего не хотеть? Арсений, пусть и оставляет пространство для фантазий на тему своего отношения к человеческому роду, обычно тоже хочет: кофе покрепче, поспать на Антоне, пообниматься и погладить чужую собаку на улице. Это простые вещи, которые он может сделать для себя сам, и все его «обнимешь?» — предупреждение о том, что он собирается сотворить в следующую секунду. Он и сделает то, что хочет. И шаг назад тоже сделает, если сказать ему «нет». И не обидится, потому что уважает желания других людей — то уважение, которое ему самому бывает редко доступно. Это Антон и ищет: что Арсений не может для себя сделать сам, что требует инициативы от других людей больше, чем от него, что там, глубоко внутри, где можно быть по-настоящему свободным, он хочет получить?       Антон тычет наугад. Ему кажется, что есть много таких вещей, но лишь об одной Арсений однажды почти проговорился. Антон всё хотел спросить, но так и не успел, а теперь полагается только на то, что ему тогда не послышалось, и пишет о том, что без него квартира перестаёт быть их домом и им нужно туда вернуться. Арсений так переволновался, когда просил забрать его из реабилитационного центра и на вопрос «куда?» почти назвал квартиру Антона домом. Отшутился потом и отмахнулся, а Антон не придумал, на какой кобыле подъехать так, чтобы не заставить думать, что его заставляют говорить об этом. Жаль, что повод оказывается вот таким. Но Антон ему потом ещё тысячу раз скажет: он хочет, чтобы у них был свой дом, и он будет там, где с ним рядом есть Арсений — если сам Арс не против. Иногда донести мысли и чувства словами — как идти по минному полю. И в руках, кажется, есть точная карта, но спросить о ней не у кого. Одна ошибка может многого стоить. Хорошо, что это не настоящее минное поле: жизнь не оборвётся на слове, если рядом есть кто-то, кто готов выслушать до конца и подправить карту.       Уж в этом Антон не сомневается: Арсений всегда готов его слушать и слышать.       — Мой подарок у тебя с собой? — Антон кивает, отдавая записку и нашаривая в кармане джинсовки флакончик, который Алтея тут же забирает тоже. — Ништяк.       И почему-то ему кажется, что это она оценивает записку, а не его прозорливость. Да ещё с таким ехидством… ого, неужели ревнует? Что-что, а получать в идеологические оппоненты такого противника Антону не хочется. Да и, так посудить, Арсения из родного гнезда и из-под любящего крыла бабушки-наседки он не выдёргивал; тот сам отлично справился, как только ему восемнадцать стукнуло. И ему хочется объяснить, что всё это мало что значит в глобальном смысле, потому что Алтее ничего не стоит причинить Арсению боль и потом заполучить его обратно. Антон не уверен, что, если он однажды действительно облажается, ему дадут такой шанс.       Алтея высовывает откуда-то из-под одежд маленькую фарфоровую ступку, кладёт туда листок, выливает слёзы из флакона, высыпает сверху какую-то труху — засушенные растения, что ли? — и, склонившись над Арсением, беззвучно губами проговаривает слова, если это, конечно, слова, а не набор букв, потому что Антон так ни разу и не смог расслышать, что шепчет Арс: настолько бессвязным и не похожим на язык казался поток звуков. Что бы она ни произносила, это срабатывает: мешанина в чашке медленно занимается пламенем.       — Не пускай никого, — говорит Алтея Диме, когда огонь гаснет, и резким движением отправляет фарфор в стену.       Антон даже не успевает засомневаться, что ступка прилетит не прямо в него, но слышит потом почти оглушающий звон: ему кажется, что это не то визг, не то плач. Удивиться бы — стекло же не кудахтает, когда разбивается — или испугаться — он всё-таки подумал, что ныне разбитая ступка предназначалась для проделывания лишних отверстий в его теле, — но работа на то и работа, чтобы приобрести профессиональную деформацию. Вот, теперь он на всякий случай будет прислушиваться к стеклу или кирпичам. Вдруг всё-таки кудахчут или покрывают матом мироздание, а он и не замечал? Вон, Димка тоже заценил концерт: зажмурился, как если бы у него над ухом провели вилкой по тарелке, и невольно почти позволил толчком снаружи скинуть себя со стула.       — У вас всё хорошо? — спрашивает дежурная медсестра, когда не может попасть внутрь. Сопровождает вопрос стуком в дверь.       Алтея что-то колдует руками над Арсением, хватает потом ладонь Антона, когда он собрался уже отойти на помощь, но Димка быстро берёт себя в свои руки сам:       — Да, всё хорошо!       — Могу я войти и убедиться?       Поз закатывает глаза:       — Минут через пять? Понимаете, тут такое дело… — он прищуривается, обводя взглядом палату, — Антон в душ ходил.       Беспокойный стук в дверь сменяется заинтересованным молчанием.       — А он у нас, знаете ли, ярый противник современных устоев, когда дело касается гигиены…       Антон чувствует покалывания на ладони и отрывает взгляд от забвенно сочиняющего небылицы Поза. Одной рукой Алтея всё ещё держит его, а вторую положила Арсу на грудь — там, где сердце. Он бы подумал, что на него так действует именно прикосновение кожи к коже, но замирает, наблюдая за тем, как Арсений дышит. Как его грудь поднимается и опускается — медленно и ровно. И ему кажется, что в ладони — его сердце, бьётся размеренно, посылает по пальцам тепло, от которого и колет кожу. Какой бы странной ни была представшая ему на секунду картина, Антон вдруг будто выныривает из омута на поверхность и чётко, словно смотрит вдаль в солнечный ясный день, понимает: он ведь может его потерять.       Прямо сейчас, по-настоящему, потерять навсегда.       И чем всё станет после этого?       — Таки вот, — заканчивает Поз. — Дайте ему время напрыгаться и обсохнуть, и мы вас впустим, когда он оденется.       — Если что-то случится с пациентом или он очнётся… — начинает было медсестра снова, но Дима ловит взгляд Алтеи, которая корчит какую-то рожу, и пытается примерить то же выражение на себя, как если бы смотрел в зеркало, и понять, что она хочет сказать, а потому каким-то чуть визгливым голосом выдаёт:       — Не-е-ет, я так не думаю… — Алтея качает головой, мол, зозо ляля, мо́лодец, профайлером тебе не быть; потом он понимает, как это могло прозвучать, и спешно добавляет: — В смысле, э-э… если что-то случится, мы вас обязательно впустим прямо сейчас, а Антона укутаем в штору и запрём в туалете! За кого вы нас принимаете?       Медсестра красноречиво молчит, давая понять, за кого она их принимает.       — Если через десять минут, когда я пойду обратно, дверь не будет открыта или что-то случится с пациентом, я вызову охрану.       — Понято, принято! Хорошей дороги вам!       Алтея приподнимает бровь. Ну, вообще-то, он искренне! Пусть и звучит так, будто пытался культурно послать девушку. Мало ли какие там буйные встречаются по дороге в другой конец отделения. Позов местный контингент ещё не изучал, ему такую задачу не ставили пока что. Да и он здесь в своё нерабочее время тусуется.       — Ну? Экзистенциальный криз окончен? — ворчит Алтея, поглядывая на растерянно стоящего Антона. — Домой дуй. Теперь можно. В порядок себя приведи, а то смотреть тошно. Как собака на привязи без хозяина, ей-богу.       Антон так и делает. Не отвечает на язвительный комментарий про собаку, бросает благодарности, просит Поза прибрать беспорядок, прощается и отправляется на стоянку. Он и сам чувствует, что теперь можно быть где угодно: чем бы оно ни было, тепло в ладони даёт знать, что оно в порядке. Антон сразу же поймёт, если что-то действительно случится. Делает в квартире уборку, выкидывает старые продукты, соображает себе что-то вроде ужина из остатков, которые уже скорее останки чего-то съедобного, принимает душ и только потом соображает, что мисс Пушистость, вероятно, у Алины. Поэтому поднимается, чтобы хотя бы на одну ночь забрать её домой. Завтра Антон попробует начать жить, может быть, или вернёт её в компанию слушать пение птички. До следующего раза. «Если он будет» в конце старается не добавлять.       Алина смотрит по-странному, но спускается вместе с ним на чай. За столом он просит её рассказать о текущих делах и успехах Олега на тяжёлом поприще места отсутствующего начальника.       — Он неплохо справляется, — честно отвечает она. — Далеко, конечно, до настоящего управленца, но Марк ему помогает.       Антон хохочет:       — Помогает? Собой командовать?       — Я тебе отвечаю. При мне встал сзади Олега и говорит ему на ухо: «Подсказка: я должен повторно опросить свидетелей». Потом отходит и спрашивает: «Бля, чё делать будем, Олеж?»       — Цирк какой-то, — Антон продолжает улыбаться.       — Сам воспитал, — Алина пожимает плечами. Вздыхает и чуть менее уверенно продолжает: — Слушай, я всё понимаю… или не совсем, наверное, но ты же и по идиотам этим скучаешь, да?       Антон знает её слишком долго, чтобы не понять, к чему она клонит или что это прелюдия к совершенно другой теме. Алина даже ёжится, пока говорит, и отвлекается только на подошедшую к ногам кошку, чтобы ласково ей улыбнуться и почесать морду.       — Поздно уже, но постараюсь завтра приехать в участок как можно ближе к началу рабочего дня, — кивает.       — Будет славно увидеть тебя в кресле, — Алина бросает ему не менее нежную улыбку, но снова хмурится. — Я обещала не говорить, но… раз всё вот так получилось…       Она мнётся, но Антон пересаживается ближе и притягивает её в объятия. Какая уже разница? У него есть примерно тысяча вариантов, в чём она хочет сознаться, и даже самые страшные предположения не отзываются испугом. Он всё ещё знает её слишком давно. Перед ним тот же самый человек, который всё это время приглядывал за его питомицей, хотя Антон даже не попросил: не предполагал, не задумывался над этим, а потом голова была ватной и будто бы не своей. А она не забыла. Подумала про кошку и забрала её. Хорошо, что Антон дал ей дубликаты ключей от квартиры. Впрочем, у него тоже есть ключи от её жилища, на такой же случай.       — Ну что ты? — Алина дрожит в его руках. — Ладно, сознавайся. Это допрос. Алин, сколько людей ты убила за последний месяц?       Она всё-таки смеётся, а потом давится всхлипом:       — Ты же наверняка давно понял, да? Ну, что я не совсем просто человек.       — Конечно, — гладит её по волосам. Слишком большой у него опыт в общении со всякими разными порождениями волшебства этого мира, чтобы не замечать деталей. — Окончательно уверился, когда увидел реакцию Арсения на тебя. Вот уж детектор нечисти, а?       — Рыбак рыбака, — согласно шмыгает носом, а потом отстраняется. — В общем, можешь меня потом прибить, если я сама себя раньше не прибью. Не могу я так. Ладно?       Антон держит её за руку и кивает, поглаживая мягкую кожу. Ему почему-то вовсе не страшно её слушать. Он будто и так всё знает, просто не может откопать эти знания внутри памяти. И знает, что Алина не покажется ему хуже, когда он поймёт. Ему ведь даже не надо тратить время на то, чтобы переварить новости: какие уж это новости для него? Странно это. Зато он спокоен. Впервые за долгое время.       — Арсений попросил толкнуть Генералыча в его сторону от тебя, когда я узнаю, кто этот Генералыч есть. Говорил, что он видел, что только так всё будет в порядке. Я так и не поняла, как он это всё понял, но у него бы не получилось соврать. Он правда в это верил. А теперь я не знаю, что… ну, в смысле, у нас, видимо, разные понятия «в порядке».       Антон снова утягивает её в объятия:       — Спасибо, что рассказала, Алин. Я это очень ценю.       Когда-то же нужно учиться сообщать людям о вещах, которые они заставляют его чувствовать, прямо и честно. И сразу же. Почему бы не начать сейчас? Да, Антон не так хорошо в себе ориентируется, как думал, но и про это всегда можно сказать искренне: «Я не знаю, что чувствую». Пусть это будет привычкой, а не внезапными вспышками сентиментальности. Кому от этого хуже?       — Прости меня. Я чувствую себя виноватой. Понимаю, что он сам принял это решение и, судя по всему, был уверен в том, что делает. И предполагал, к чему это приведёт. И всё равно…       — Я тоже, — Антон вздыхает. — Отвратительное ощущение. Но всё уже произошло. Даже если непонятно, что именно произошло…       — А Алтея ваша? Приезжала? — Антон кивает. — И что? Ничего не предположила?       — Я, если честно, мало что понял. Сказала, что Арсений за меня держится. Что-то, видимо, ищет в своём сне, но может забыть, как вернуться, и мы ему сегодня, вроде как, напомнили. И что-то она ещё со мной сделала, опять же, я не понял, — Антон смотрит на свою ладонь, где всё также теплом бьётся чужое сердце. Как своё.       — А я-то думаю, что в тебе изменилось, — снова шмыгает носом и указывает на ладонь. — Я посмотрю?       Антон вкладывает свою руку в её и заинтересованно наблюдает за внимательным взглядом Алины. Всё-таки она очень и очень красивая. По-своему, но до безумия. Из тех людей, которым оборачиваются вслед, чтобы проверить, что этот человек действительно существует, а не привиделся.       — Боги мои, да она извращенка! — вдруг шепчет Алина, вскидывая голову. — Познакомишь?       — Кто бы сомневался, — Антон бормочет, хмыкнув. — Познакомлю. Хоть завтра.       — Она вам узлы покрепче завязала, если просто выражаться, — довольная грядущим новым человеком в кругу общения, Алина чуть бодрится и отпускает руку.       — Узлы? Вместе с тем, что ты назвала её извращенкой. Предпочту сложную версию.       — Кто бы сомневался, а? Библия даёт тебе смысл, да? — смотрит хитренько, но всё же отбрасывает шутки в сторону и возвращается к разговору. — Нереально объяснить точно, чтоб как в математике, с формулами и все дела… Она, скажем так, переплела нити ваших с Арсением судеб. Они и так уже сплетались, но теперь связь крепче. Пододвинула вероятность одного события, приукрасила некоторые варианты дополнительным весом, в общем, выбрала из всех возможных путей развития ситуаций те, которые наиболее соответствуют вашей динамике в настоящем, и сделала на них ставку в будущем. Редко когда можно отсекать эти вероятности полностью, иначе всё погрузится в хаос, потому что условный большой баланс мира нарушится в угоду балансирования одной из своих составляющих. Так нельзя. А в пределах одного дерева по мелочи перемещать листья в похожие по структуре листвы места иногда даже бывает полезно.       Антон хмурится, обдумывая слова, и не выдерживает:       — Ты ещё и в ботанике шаришь?       — Дурак, — Алина закатывает глаза — выглядит уже неплохо, явно отвлеклась.       — Не спорю. Всегда боялся учёных. Лучше перед ними притвориться бесполезным в исследованиях объектом.       — Отлично получается! Будь я ботаником, исследовала бы овощи, а ты вот наконец-то активируешься и делаешь вид, что человек.       — Человек хочет знать, за что ты Иннокентьевну извращенкой прозвала.       — А, — пожимает плечами. — Тонкая работа. Нащупала в разных традициях единое звено и смешала всё в один ритуал. Мало кто станет таким заниматься, сам знаешь. Уж если попадаются какие колдуньи и колдунчики, обычно идут по своей условной тропке учения и не сворачивают.       Они обсуждают разные традиции ещё немного, а потом Алина уходит к себе. Антон ложится спать. Впервые — без Арсения рядом. И ощущения такие, будто он никогда в жизни этого не делал, хотя память услужливо тычет во все его тридцать с небольшим лет, которые были проведены именно так. И в суматохе мыслей, на самом краешке бодрствования ловит то, что успокаивает и позволяет спокойно заснуть: нет, он уже никогда не ляжет спать без Арсения. Где бы он ни был, он всегда рядом: в домашних мелочах, в тепле ладони, в мыслях и воспоминаниях, в ожиданиях нового дня и в размытом будущем. Антон не сможет его потерять. Не позволит.       — Эй! Алло! — крик Олега разносится, кажется, на километры вокруг; что у него там за дополнительные резонаторы в гортани?       Антон вздрагивает и просыпается, когда голова почти соскальзывает с руки, опирающейся локтем на стол. Перед глазами появляется включенный монитор, там даже что-то открыто, а сзади маячит Олег: смотрит на свой телефон как баран на новые ворота — ладно хоть не орёт больше. Тыкает что-то, всё смотрит и смотрит…       — Да бля! — ан нет, ещё орёт.       Антон зевает во всю глотку и пишет Любе, чтобы захватила ему кофе тоже. Двойную порцию. Иначе до планёрки он не дободрствует. Сделают ли ему выговор за отсутствие на собрании, если он на этом собрании будет спать? Боже, давно так спать не хотелось. В одну секунду глаза широко раскрыты, а в другую — уже почти закрылись; все звуки приглушаются, чтобы на первый план вышла искусственная тишина, и мозг делает вид, что ещё думает какие-то мысли, чтобы хозяин ничего не заподозрил и всё-таки закрыл глаза и уснул. И там где-то, откуда раздавался шум, есть важная работа, люди чего-то ждут и хотят, а Антону так счастливо и забвенно похер, что на лицо лезет улыбка, блаженная и немного пьяная. Ну как тут сопротивляться? Веки тяжёлые такие, в голове белый шум, и уши ничегошеньки не слышат, неудобно сидеть только, но можно и прилечь на стол. И что-то ещё так тепло накрывает плечи, потом голову, ну как тут сопротивляться?..       — Антош, — шепчет что-то. — Просыпайся!       Или ему это кажется? Да, наверное, снится. Как мама давным-давно его утром в школу поднимала — аккуратно так, нежно, заботливо.       А, нет, не мама. Антон это понимает, когда Люба — не менее заботливо — хватает его за шкирку и поднимает, подсовывая под нос кофе. Кофе особо не бодрит, но неприятные ощущения в пустом желудке отвлекают немного от желания спать. Тоже неплохо. Да и Люба ведёт на планёрку под ручку, периодически тыкая ногтями в бок, чтоб не забывался.       — Дополнительную дырку сверлишь?       — Ага, — Люба противненько ухмыляется. — Арсений потом спасибо скажет.       Антон решает не переубеждать её. Где наша не пропадала… в какие только ямы не падала и в какие только дырки не совала то, что совать в дырки не надо. Авось пригодится, дырка-то. Только бы не насквозь.       Раньше Антон мог ориентироваться в днях недели, когда шёл на планёрку, теперь же у них планёрки почти каждый день. Такая себе боеготовность. На улицу вывели дополнительные патрули, бо́льшую часть привычных дел работники рассматривают сверхурочно, все прошли очередную повторную боевую подготовку в ускоренном темпе: на улицах беда. В экипажах на вызовы теперь ездят почти все, даже из числа экономистов. Знал бы Генеральский, какую бучу устроил — а ведь даже ещё не помер!       В многолюдных местах, где основную площадь занимают разные заведения для развлечений и торговли, ситуация стабильная и спокойная. Но в скоплениях жилых построек наблюдаются примитивные девяностые со скидкой на прогресс и новизну. Грабить продуктовые ларьки нынче немодно — лучше обнести точку, где продаются сигареты, чтобы стащить себе новенькие и оригинальные курительные системы и аксессуары к ним. Нет, гастрономические царства тоже страдают от недостачи, разве что прогрессивной молодёжи интересно заполучить дополнительных источников энергии для своей общественной активности: вот и тащат энергетики десятками литров. Хм. Были бы сейчас времена субкультур эмо и готов — пропадали бы из канцелярских все точилки?.. Так, нет, плохая мысль. Стоит ли говорить про кражи из магазинов электроники? Хватают айфоны да ключи от Офиса. Ладно хоть в богом забытых магазинчиках что на витринах, что на складах не так много товаров. На прошлой неделе Лёля заявился в диспетчерскую с новым телефоном, так любящие коллеги похватали листы и давай строчить начальству о необходимости проведения внутреннего расследования в отношении господина Гутте. Пришлось ему ехать домой, брать гарантию с чеком и показывать ответственному смены — хорошо, что парень необидчивый и понимающий.       Заметил ли кто-нибудь, что новым айфоном щеголяет заместитель начальника участка?..       На планёрке всё как всегда — всегда в последние недели. Полуспящий Антон с кучкой таких же находящихся на грани реальности и забытья коллег отчитывается по сведённой на скорую руку статистике об уровне преступности. Затем кратко рассматривают серию краж из аптек: настойчиво по периметру города пропадают инсулин, различные спиртовые настойки и ещё по мелочи. Антон свою версию, как и суть версии с энергетиками, придерживает себе: понятное же дело, что более зрелым членам ныне дезорганизованной преступности дозаправка ради свершений необходима ничуть не меньше. Вон, с инсулином-то много у кого проблемы. Задумавшись, Антон как раз вовремя роняет одну из распечаток и наклоняется, чтобы под раздачу попала макушка женщины точнёхонько за ним: бедной Людмиле Ярополковне достаётся суперприз в виде мониторинга ситуации по гипогликемии. Антон услужливо прижимается к коленям грудью и позволяет решить все вопросы лицом к лицу, так сказать, и вытягивается во весь рост уже после. Дальше обсуждают вандализм и пытаются составить карты, кто где ныне обитает и какие территории хочет отжать. Антон же каждый день около родного дома наблюдает крайне любопытный акт порчи муниципального имущества: кто-то играет в крестики-нолики на стене трансформаторной прямо во дворе. Первые несколько дней службы ещё пытались закрашивать художества — возвращаться приходилось дважды за сутки минимум, потому любой сквозняк в квартире грозил стать причиной занятных и несвоевременных галлюцинаций, — но серьёзно настроенные оппоненты возрождали партию в точнейшем виде и продолжали играть. Крестики-нолики у них в квадрате десять на десять, поэтому развлечение всему двору предстоит долгое. Сетка хоть и появлялась на новой краске раз за разом, но противники друг друга уважают и исправно делают лишь один ход за день. Видимо, решают взрослые вопросы по-взрослому.       Антон возвращается к компьютеру, чтобы доделать отчёт со вчерашней патрульной смены. Кутерьмы-то сколько, а смысла нет: дождаться бы дней голосования, там явно все будут сидеть тихо в предвкушении — вот и выбрали бы кого-нибудь уже поскорее…       Почти засыпает за отчётом, когда вдруг чувствует дрожь в ладони. Всё это время она исправно теплила в себе жизнь, пока Арсений спит. Дрожь же сопровождается ощущением холода, и всё это бодрит так, как ничто другое в мире. Антон вскакивает с места, машет рукой на вопросы Олега в спину и вылетает из участка, попутно собираясь звонить в больницу, но не может вспомнить, кто там сегодня. Не Олег и не Люба; навряд ли Марк, хоть его и не видно было в участке с вечера. Возможно, Алина — она явно соображает быстрее и звонит ему сама.       Антон старается отогнать дрожь и глупые мысли. Нет. Просто: нет.       — Тут, короче… — начинает Алина неуверенно. — Тут… я даже не знаю… — и замолкает.       — Я еду. Что?       — Уже едешь? Отлично!       — Скоро буду. Расскажи, что там?       — Ну, когда я пришла, всё было как обычно. Потом вышла на пост, вернулась, а там… — снова растерянно замолкает. Слышится цокот каблуков. — Нет, погоди, я проверю.       Видимо, Алина подходит к палате и заглядывает туда. В общем шуме и шуршании Антон слышит больше обрывки фраз, чем что-то связное: «…где кувалда?», «…стойте!», «…если гора не идёт…», «…в мусорке она!», «…сни́мете его, я полезу…» — а потом Алина отходит.       — Нет, не показалось, — констатирует она.       Антон, кажется, слышал Арсения?       — Слушай, давай ты…       — Давай быстрее, — бесцветным голосом просит Алина. — Пойду перепрячу кувалду. И выведу персонал. Не грохнут меня же, правда? — одновременно убито и шокировано проговаривая это, Алина отключается.       Откуда у Арсения кувалда?       Это мог быть и не Арсений. Мало ли ему послышалось.       Ехать не так далеко, особенно с нарушением скоростного режима, благо утренние пробки уже рассосались: теперь дороги относительно свободны. Антон мелко подрагивает уже сам, а рука всё холоднее. Холод этот странный тоже: как-то раз он пообещал Алтее приехать в гости, а в дороге попал под жуткий ветер — в городе-то зима чуть мягче, а ветра рассеиваются, разбиваясь о здания и лесные посадки. К домику Алтеи по сугробам нельзя дойти со стороны леса, хотя обычно Антон ходил именно так, чтобы не спечься на летнем солнце, пока будет идти по пересечённой местности, в которую безмолвно смотрит крыльцо одинокого жилища. Поле хорошо осенью, когда грязь подмерзает, солнце слепит и греет меньше, а ветер ещё не такой холодный. Весной же с собой лучше взять галоши и сопровождающего, который, в случае чего, сможет помочь вылезти из хаотично организованных природой грязевых ванн. Наверное, грунтовые воды подходят к поверхности очень близко в этих местах, поэтому подогреваемая солнцем почва, напитываясь влагой ещё и от снега, становится такой кашей. А зимой в поле просто холодно и долго идти, но Антон тогда уже пообещал, его ждали, не смог заставить себя свернуть с дороги, хоть и понимал, что оделся не для таких прогулок.       Мороз щипал кожу, а ладони, которые никак не удавалось спрятать надолго в карманах из-за неровной и тяжёлой дороги, быстро покраснели. Верхняя одежда спасала только от слабого ветра; резкие порывы почти сбивали с ног. Неужели действительно можно жить в таких условиях? Антон подумал, что обязан добраться до домика. Пусть даже отморозит себе что-нибудь — залетавший под куртку при не очень удачных попытках не навернуться в очередной раз снег игриво щекотал кожу живота и спины, — но дойдёт. Как прыжок веры, только не прыжок и мало что общего имеет с абсурдом бытия. Больше неловкое волочение собственной туши сквозь сугробы по причине не то излишнего упрямства, не то излишней глупости. Или всего сразу.       Дверь Антон открывал, направляя себя исключительно глазами, потому что плохо чувствовал руки. Ему было холодно, всепоглощающе и безнадёжно, и он даже поверил, что никогда в жизни больше не узнает, что такое тепло, потому что никакое количество тепла не будет достаточным для того, чтобы его согреть. Это был настоящий холод, пробирающий до внутренностей, пахнущий смертью и потерями, жестокий и беспощадный.       Алтея его, конечно, согрела, пусть потом он и провалялся в этом богом забытом домике с чем-то тяжёлым почти неделю. Ей в голову взбрело вышибать клин клином — так она и сказала, а Антон честно ответил, что не выйдет на улицу даже под дулом пистолета. Даже если дом будет гореть. Та посмеялась, назвала его невеждой и исчезла в тёмных углах, а вернулась с камнями, исчерченными линиями. Алтея объяснила, что это руны, и тогда впервые в жизни Антон почувствовал, что привычный холод зимы — не единственный его вариант. И если там, в поле, мороз ощущался настоящим, то нордийская магия хранила в себе будто бы лишь воспоминания о снегах своей родины. Да, веяло холодом, но он не грозил опасностью или смертью, казался каким-то искусственным, послушным и, вопреки здравому смыслу, смог согреть.       Холод в ладони сейчас напоминает именно его.       Антон перешагивает порог больницы так осторожно, будто его может снести прямо сейчас и здесь. Но всё оказывается как обычно: в аптечном пункте сидит фармацевт, слышится гул со стороны коридора с гардеробом и лестницей, а в остальном — пустота. Камень под ногами отскакивает от обуви приглушённым стуком, не особо нарушающим тишину. Кажется, людным первый этаж бывает только во время экскурсий, когда школьники или студенты толпятся в ожидании проводника, который может открыть им двери в левое крыло с операционными и процедурными кабинетами.       Антон сворачивает направо, поднявшись по ступенькам, и проходит через кованую железную ограду. Он ни разу не видел, чтобы дверь в ней была закрыта — но, пожалуй, не так уж часто сюда и наведывался. Гардеробная встречает той же пустотой; он переобувается, оставляет вещи внутри в специальной тумбочке и подходит к лестнице. Антона разрывает на две части: хочется бежать, быстрее зайти и увидеть; хочется, чтобы время замерло и не пришлось делать ни шага вперёд. На втором этаже, видимо, у конференц-зала, кто-то болтает по телефону, и эхо услужливо, словно скатывается мячик, спускается вниз тоже: он может наступить на него и разбить. Нужно лишь решиться. Не так много, кажется. Да и в целом, чего он боится? Там уже давно всё случилось; он не сможет стать никем, кроме как наблюдателем последствий, не способным изменить что-либо. Да и рука… и уши, что слышали голос… и всё нутро, всё его естество — могут они ошибаться?       Навряд ли. И почему-то так только страшнее.       Антон поднимается на второй этаж, кивает работнице, болтающей по телефону, и, круто завернув, проходит галерею. Каждый шаг — на долю секунды быстрее. Решает не ждать лифт, взбирается на пятый этаж по лестнице и проходит пустой коридор с процедурными кабинетами, чтобы попасть ко входу в отделение. Там, за дверью, уже мельтешат люди; пустота растворяется в мягком свете и аккуратном интерьере: аллергиков сюда не кладут, поэтому тут и там в кашпо возвышаются растения. Зелёные и цветущие; за ними хорошо ухаживают — всего один щелчок, и дверь остаётся позади, закрываясь на доводчике, когда Антон уже почти оказывается у палаты.       Оттуда вылетает девушка:       — Вот и спрошу! — кричит явно кому-то внутри, удаляясь в сторону сестринского поста.       Через несколько секунд выглядывает угрюмая Алина, сталкиваясь с Антоном нос к носу. Тут же она озаряется улыбкой, тяжело выдыхает, бормочет что-то невнятно и запихивает Антона в палату, а он даже и слова вставить не успевает.       — Долото? — оглядывая в неловком молчании палату, Антон пытается держать себя в руках. — Мне… нужно было захватить долото?       Вот он, перед ним. Особо буйный пациент, проснувшийся на час раньше, чем у всех по расписанию подъём. И проспавший до этого чёрт знает сколько времени.       Стоит у кровати, рядом лежит кувалда, держит в страхе местный персонал; раскрасневшийся, со струйкой крови на предплечье — видимо, сам выдёргивал иглу от капельницы; растрёпанный и растерявшийся. Стоит недвижимо и смотрит во все глаза. Было бы на что смотреть, внутренне хмыкает Антон. Это должна была быть его прерогатива: в непонятках пялиться. Раз уж украли из-под носа, придётся играть отважного и уверенного в себе и в происходящем — Арсений сглатывает, и Антон воспринимает это как знак к действию: медленно подходит, не прерывая зрительного контакта, и наконец-то ловит его в свои объятия.       Он не хочет делать больно, но не может не прижимать к себе: разве это справедливо, что, сколько он ни старался, полное осознание ценности того, что мог потерять, он получает только сейчас? Верно говорят, что имеющие не ценят, а потерявшие плачут. Потому что только так оно и работает: лишь в моменты самого глубокого отчаяния светлое и тёплое может разрастись. В остальное время оно всегда ограничено, и, сколько ни пробуй, толку от попыток высвободить эти чувства не будет. Лишь в миг, когда жизнь трепещет, можно сделать животрепещущий выбор. Нельзя потушить негорящий пожар.       Арсений сначала замирает, как статуя — из самого дорогого в мире материала, если поинтересоваться у Антона, — и первые его движения оказываются медленными и робкими. Он обнимает всё же; слабеет и обмякает в руках Антона, которые только прижимают к себе крепче, и шёпотом спрашивает:       — Это правда ты?       — Это правда я.       Среди лекарств и больничной атмосферы Антон чувствует запах Арсения: жмётся носом ближе к коже шеи, игнорируя колкость волос. Где таких делают? Он же выбрался. Как Антон может выразить всю свою благодарность? Есть в этом мире что-то хоть на сотую долю такое же сильное, как его чувства? Он разорвётся. Заведённый внутри котёл вскипит и польётся через край, сквозь годы лишь наполняясь и не иссякая. Что есть время, для которого они сами ничего не значат?       — Не отпускай меня, — снова шепчет Арсений.       — Никогда.       — Я хочу лечь. Не отпускай меня.       Пока персонал удивлённо ползёт по стеночке на выход, Антон мелкими шажками тянет Арсения к его больничной постели. Как же давно они не говорили. Как же давно они не касались друг друга вот так — вживую, по-настоящему. Может ли это быть сном? Антон — мастак напридумывать всякого; кувалдой не удивить. Могут ли они оба сейчас спать: вдруг Антону лишь приснилось, что он проснулся? Тут так хорошо — так, как может быть только во сне. И так больно от всего случившегося — так, как может быть только в реальности.       Антон аккуратно помогает Арсению улечься и тут же пристраивается сбоку. Закончилось ли всё? Можно ли рассчитывать на спокойные утра, дни и вечера и ночи? Арсений такой тёплый со своим трепещущим живым сердцем, такой родной и свой: гладит по голове, нежно и успокаивающе, и весь он — один большой отпечаток на жизни Антона, зацепивший и далёкое прошлое, и не менее далёкое будущее, перестроивший настоящее. Антон не хочет спать — вдруг не проснётся? или проснётся по-настоящему? — но всё равно засыпает.       Столько недель он гнался и бежал.       А теперь всё самое важное схвачено и в руках. Можно позволить себе покой.       Арсений себе клянётся, что будет оберегать сон Антона, пока тот дышит ему почти в шею. Самое малое, что он хочет для него сделать. Как же всё страшно может быть там, впереди; он даже не может толком обхватить самого дорогого человека: тело едва ли слушается, а руки оказываются неожиданно слабыми, и всё — всё то призрачное, что у него есть — с лёгкостью может выскользнуть сквозь пальцы, и Арсений в ответ — даже от злости — не сможет сжать ладонь в кулак. На что его хватит? Есть ли что-то теперь, что он может? Или пришёл тот день, когда смотреть страху в лицо придётся таким: уязвимым, безоружным, с одним лишь чувством, которое в сплетениях этого мира едва ли что-то значит? Которое только наращивает внутри тревогу и испуг из-за склизкой неизвестности любого следующего мгновения жизни.       Может, мертвецы всё-таки добрались до самого главного — до того, что всё время до сих пор делало Арсения Арсением — и сумели обернуть это против него, рассказывая ему сейчас самую страшную сказку в мире?       Ладно. Зато Антон отдыхает. Такой большой, длинный и грозный на работе, почти в несколько раз сложился, уменьшившись, чтобы удобно уместиться рядом — чтобы его, Арсения, не отпускать. Понимает ли он, какую власть над собой передаёт в его руки? А если да, то зачем?       Арсений продолжает поглаживать его по голове, когда в палату заглядывает медсестра. Он мгновенно понимает, что знает её, но это не его чувства: просто теперь он ощущает Антона намного ярче и сильней, разрешает себе запустить его глубже, увидеть и разглядеть в нём всё, что есть и было. Пусть это станет его ошибкой — наверное, последней, — он лишь просто знает, что, если бы Антон не спал, сейчас бы мило улыбнулся и поздоровался с женщиной. Среди персонала утром её не было, поэтому она удивляется такой смене позиций, но ничего не говорит, только вопросительно кивает. Арсений прикрывает глаза и чуть улыбается ей: этого достаточно.       Она заходит, прикрывая за собой дверь, и шепчет:       — Через полчаса нам придётся его поднять.       — Я не думаю, что он проснётся, — шепчет Арсений в ответ.       Так тепло и спокойно: лежать, чувствовать его рядом, перебирать пальцами волосы — это не счастье, это что-то намного глубже внутри них и больше.       — Тяжёлая ночь?       — Тяжёлые… полгода.       — Ладно, придумаем. Вернусь с врачом. Добро пожаловать обратно в мир, милый. Тебя очень ждали.       Улыбается радостно и исчезает в коридоре. Арсению кажется, что он может заплакать, если продолжит об этом думать.       Врач первым делом спрашивает о самочувствии, и Арсений честно отвечает, что его тошнит при мысли о том, что когда-нибудь ему придётся снова лечь спать. Мужчина посмеивается, но как-то не до конца искренне, просматривает последние данные с регистрации жизненных показателей, монотонно рассказывает их план на сегодняшнее утро и возможные исходы по лечению, а потом кидает взгляд на сопящего Антона. Видимо, ждал, что тот сам проснётся после такой долгой и громкой болтовни, но Арсению ему даже уши закрывать не пришлось — совсем умотался. Врач озадачивается, а Арсений гнусно похихикивает в голове, потому что помогать ему не собирается. Антон должен доспать своё, пусть досыпает. Весь мир в состоянии подождать, а уж Арсений — тем более, и не его вина, что врач с этим не согласен и куда-то торопится. Может вообще забыть про эту палату на сегодня, никто против не будет.       Мужчина решает всё-таки начать осмотр в своём кабинете, раз палата для этого непригодна — при попытке приблизиться к спящему его одарили таким взглядом, что он пожалел, что когда-то давал клятву Гиппократу, а то мог бы сейчас использовать свои знания не совсем во благо в целом, но на пользу распоясавшейся молодёжи. До пункта назначения Арсений доходит сам, попутно наседая мужчине на уши про то, как его раздражает гипс и что он уже пару недель как бесполезен и только мешает передвигаться. Тот даже не пытается сделать вид, что ему интересно или он сочувствует, но всё-таки добавляет — чтобы от него отстали, — что в конце отправит на рентген. Арсений закатывает глаза:       — Да-да, я это уже слышал.       Врач тяжко вздыхает, и Арсений съедает с губ улыбку. Какое-то непонятное чувство живёт внутри — и он радуется совсем по-детски, когда выводит мужчину на эмоции и видит, что он живой. Просто хочется попроказничать, что ли. Вдруг шило в жопе появилось? Он же уже всё равно решил, что покажет Антону всего себя — вот пусть и выслушивает потом заунывные причитания врача о том, какой пациент ему достался. Может, у Арсения и правда шило в жопе, но потому он и та ещё заноза в заднице.       Возвращается в палату он только после обеда: на своих двоих, без дополнительных аксессуаров, хоть это и оказывается сложно. Голени тяжело дался второй перелом подряд: большая удача, что он может ходить, потому что один из осколков повредил что-то там — Арс растерял всё своё внимание, когда увидел в окне зяблика — и нога функционирует на честном слове. И он ещё долго будет хромать, если вообще перестанет: ноющая кость не поддаётся анальгетикам, а спрятавшийся за гипсом надрыв связок в голеностопе зажил спустя рукава — его можно понять, никто не лечил. Но Арсений, помимо боли, чувствует в себе необъяснимое упрямство: он будет ходить сам. Медленно, неловко, но сам: ему в любом случае необходимо разрабатывать все свои конечности. Как только ложка в столовой не упала из рук — а ведь так стремилась!       Антон, явно заметивший отсутствие тёплого тела рядом, успел свернуть одеяло и обвить его руками. Арсению путь до кровати кажется неимоверно долгим, но он всё-таки оказывается у неё и тыкает в Антона пальцем:       — Эй! — Антон мычит в ответ. — Ты должен обнимать меня.       Он ещё раз мычит — теперь утвердительно — и, безропотно принимая правоту Арсения, освобождает одеяло и в приглашающем жесте поднимает лежавшую сверху руку, ворчливо и сонно шёпотом добавляя:       — И вот где тебя носит, когда ты так нужен?       Арсений не совсем дурак и понимает, что не стоит принимать близко к сердцу — Антон ещё спит, навряд ли активно соображает, — поэтому просто, задорно хмыкнув, забирается в кровать и позволяет себя обнять, возвращаясь к прежнему занятию: перебиранию намечающихся кудряшек. Они ещё поговорят на эту тему, но позже — и Арсений не знает, что ему сказать. Да и есть ли разница? Много ли будет зависеть от его слов? Получится ли вообще переварить произошедшее, чтобы обречь в годную для восприятия форму?       Антона будит звонок. Арсению не нужно вглядываться в телефон, чтобы узнать, кто на другом конце: тело рядом обречённо выдыхает и напрягается, готовясь к бою или, может, сразу войне; не так много людей вокруг, в которых Антон может разглядеть противника для себя. Даже к Генеральскому он уехал, занимая себя мыслями об оставшемся дома Арсении и том, как предстоящая встреча может повлиять на дальнейший ход событий, — ехал не к врагу сражаться, а на деловую встречу узнать обстановку. Арс проспал всё самое интересное! Раньше Алтея вызывала уважение, родившееся в восхищении, и только теперь туда пробираются нотки опасения. Что она могла ему наговорить такого, что могла сделать?       Антон сразу же перезванивает Алине: хотела встретиться с извращенкой? — так добро пожаловать, она будет здесь к семи вечера, не опаздывайте и захватите с собой клочок бумаги и ручку, чтобы заполучить автограф. Арсений смеётся над новым прозвищем своей названной бабулей тётушки и уточняет, за что с ней так обошлись; Антон по памяти повторяет слова Алины про смешение традиций, опуская остальной контекст.       — Ты правильно делаешь, что боишься её, — вдруг серьёзно говорит Арсений. Антон хочет запротестовать: да, может, она кажется угрожающей, но не то чтобы он готов плакать от ужаса при одном упоминании имени; даже не совсем понимает, откуда такое рвение защищаться — с самолюбием у него всё в порядке, его таким не заденешь. Не хочет, чтобы о его отношении к Иннокентьевне стало известно? Закончить мысль Антон не успевает, потому что Арсений, понаблюдав за размышлениями, добавляет: — Я тоже иногда боюсь её.       — Ты? — Арс пожимает плечами. — Боже, что она с тобой делала, если ты боишься?       — Да ничего, — беззаботно отвечает он, привалившись к Антону. — Наверное, в этом и шутка, что я видел, на что она способна и что она могла со мной сделать, а она так ничего и не сделала. Хотя я бы не сказал, что она благородна, или понимающая, или всепрощающая.       — Ты поэтому сбежал?       — Не совсем, — Арсений вздыхает. Час от часу не легче: он ждал другого разговора, а тут к слову пришлось это, значит, тот разговор впереди и ещё предстоит; ему в целом не доставляет особого удовольствия копаться в себе — всегда кажется, что это напрасный труд по выворачиванию себя наизнанку. Но он не может не рассказать Антону — не может не отвечать на все его вопросы, даже если хочет промолчать. — Вся её демонстрация сил была в воспитательных целях, и я это понимал. К тому же… ну, меня уже не нужно было пугать, я и так боялся. Мы хорошо жили, и я правда ей благодарен и очень люблю её, просто мне, — снова вздыхает, — мне не этого хотелось. Я хотел бы свою старую жизнь, но уже не мог её вернуть; я мог продолжать жить, как она, но не хотел этого. Мы с ней любили искать пределы возможного в мелочах, и я решил, что это станет моей очередной проверкой. И её тоже.       — Проверкой чего? — Антон сонно жмурится и трёт лицо руками.       — Как мы будем друг без друга, — Арсений ловит его ладонь и сжимает. — Хотя я уверен, что она думала, что это я без неё загнусь.       — Интересные у вас отношения, конечно, — Антон вздыхает. — Она тебя сакральным внуком назвала.       — Ну, да, — Арсений смеётся и оставляет на губах хитрую полуулыбку, — но, думаешь, я у неё первый такой?       Антон как-то и не думал об этом ни разу: да, Иннокентьевна кажется ему той ещё старушкой, только вот точный её возраст он не знает, не то чтобы очень хочет знать и в целом не считает это знание для себя необходимым. И вопрос Арсения поднимает внутри волну предположений и догадок различного рода, которые никак не могут оформиться во что-то связное и себе самому понятное. Есть стартовая точка: Арсений не первый. Линии из точки ведут куда-то, а финиш пока что скрыт от глаз. И бог с ним и с этим всем. У Антона другие планы: пережить встречу вечером, пережить ночь и улыбнуться новому рассвету, который он наконец-то сможет встретить в объятиях Арсения.       После визита лечащего врача — им всё-таки назначают ныне бодрого молодого парня, который и дежурил на момент прибытия Арса в реанимацию; пока пациент спал, курировала его группа специалистов — Антон помогает дойти до процедурного кабинета. Ехать не своими силами Арсений отказался сам, на шутливое предложение понести на руках скептически отозвался Павел Вилорович. Антон при обмене контактными данными тогда подавился слюной и закашлялся, уточнив фамилию доктора — не Струганов ли, часом? Павел — нужно отдать ему должное — бесстрастно уточнил, с чего такие выводы и почему коллега Антона, Дмитрий Темурович, спрашивал у него то же самое. Антон даже растерялся — не такая большая у них разница в возрасте, вроде, — но успокоил, что это у них локальная шутка. И убедился, что Павел Вилорович — не Струганов, а обычный простой Ильин.       Арсения отпускают в столовую только после длинного рассказа о том, что есть вероятность развития остеопороза, для профилактики которого ему назначают специальную диету, ЛФК, массаж — дальше Арсений не слушает, а с любопытством следит за лицом врача. Антон пытается отыскать там что-то, что могло бы заинтересовать Арса, и парень сам замолкает под упорными выискивающими взглядами. Свалилась же на него парочка — помилуй, господи.       — Ну что?       — Да нет, ничего, — отзывается безэмоционально Арсений. Продолжает смотреть. — Только сейчас просто вчитался в ваш бейджик, — Антон уже внутренне скрючивается от смеха. — Слежу, как часто вы моргаете. У вас фамилия отцо…       — Мы пойдём, — Антон аккуратно прикрывает говорящий рот в знак просьбы не продолжать. — Спасибо.       — Ага, — Павел угрюмо и подозрительно наблюдает за ними. — По мере появления результатов обсудим весь процесс восстановления. Завтра утром зайду.       Врач отворачивается и уходит сам; Арсений прикусывает Антону палец, чтобы убрал руку, и тут же укус чмокает, мол, извини.       — Ну что? Какие выводы по морганию?       — На мой вкус — маловато для цветомузыки.       Антон не выдерживает и смеётся и всё-таки утягивает Арса в столовку. Он за себя честно заплатил, поэтому наслаждается едой тоже. У Арсения в тарелке — а он-то ждал! — намешана непонятная куча, больше похожая на овощную. Съедает, конечно, с удовольствием, после стольких недель без работы челюстями-то; задумчиво смотрит в пустую тарелку.       — Он же говорил про остеопороз?       — М-м? — Антон отвлекается от сообщения от Марка. — А, ну да. А что? — Арсений красноречиво указывает в тарелку. — Так он потом сказал, что длительная иммобилизация может привести и к гиперкальциемии, к примеру. И ещё кучу всего наговорил. Поэтому насчёт диеты решать будут постепенно, пока точно не выяснят, что нужно, а что лишнее.       Арсений вздыхает, укладывает ложку на тарелку и растерянно оглядывается по сторонам. В столовой мало людей; время основных приёмов пищи либо раньше, либо позже, а подавляющая часть находящихся внутри — так вообще медперсонал. Кто-то тихо переговаривается; с кухни слышится непрерываемый ток воды и отдалённый звон посуды; из открытых окон доносятся звуки города: цокот и топот обуви, проезжающие машины, звоночки частых велосипедистов, громкие выкрики детей и поглощённое шумом, ветром и деревьями пение птиц.       — Спасибо, что слушал.       Антон думает, что уже даже не удивляется. Арсений благодарит за всё, особенно — за то, что самому Антону кажется мелочами. Завтрак, поездка, поднятая с пола ручка, горячий чай, кофе и вкусняшки; прогулки, объятия, рассказы и разговоры, бытовые дела и любая проведённая вместе минута — он и не предполагал никогда, что такое обыденное и будто бы само собой разумеющееся может просто значить, иметь существенный вес, который обычно остаётся незаметным, что детали, из которых и должна бы складываться жизнь, могут оказаться целой картиной и по-отдельности. И Арсений никогда не добавляет в благодарность себя; его слова — всегда о другом человеке. Он мог бы сказать: спасибо, что приехал, а то я бы сам не дошёл; спасибо, что слушал, а то я отвлёкся; спасибо за кофе, а то я совсем погано его варю; спасибо, что выслушал, хоть я и сам не до конца понимаю, что говорю — тысячи и тысячи вариантов, как он мог бы придать благодарности контекст, обрисовать картину подробнее, вписать в действие его причину, но он так не делает. Для него достаточно возникшего стремления, чтобы оценить всё по достоинству. Он оставляет понимание, что можно сделать шаг назад — и всё равно услышать «спасибо». Спасибо за то, что попытался и попробовал. Спасибо за то, что уважаешь себя. Спасибо за то, что ты хочешь — потому что этого тоже достаточно.       А ещё он вдруг думает: как это так получилось? Антон наблюдал за ним на людях пару раз. Бывало, приезжал в реабилитационный центр, заходил, но подходил не сразу: смотрел, любовался и запоминал. С другими людьми Арсений менялся. В нём сохранялась стойкая сдержанность, которую, кажется, лишь с Антоном он иногда позволял себе ослабить; его взглядом — острым во внимании, незаинтересованным в остальное время — можно было и заморозить. Арсений редко говорил: кивал, мотал головой, мычал и вздыхал; изредка выдавал короткие фразочки, когда без слов было совсем уж не обойтись, и — только по существу. Да и его уверенная отстранённость отваживала бо́льшую часть возжелавших общения. Исключительным событием стала, пожалуй, Лиля, которая стремительно всколыхнула его интерес: нет, он не бросился к ней сразу же, тоже долго присматривался, но был спокоен и внимателен рядом с ней. Мог много говорить, если она сама не могла и хотела слушать. Один раз Антон застал их обоих за увлечённым вырезанием фигурок из бумаги. Потом Арсений рассказал, что это танграм — очень забавная и интересная головоломка. Под его чутким руководством Антон дома тоже поскладывал всякое, решая задачи. И всё это не было напускным, не было образом или игрой; Арсений действительно не чувствовал нужды в людях, не стремился к сближению, не хотел эмоциональных связей — и не потому, что ему было страшно, а потому, что ему это просто было неинтересно. Когда интересно, он и сам ныряет с головой, пусть и подходит ближе аккуратно — вот как с Лилей.       С подчинёнными Антона ситуация немного вышла за рамки. Во многом тут у него будто и не было выбора, но Антон знал, что, если Арсения что-то не устроит, он скажет об этом. Может, очень витиевато, но даст знать — так, как умеет и как может себе позволить. Потому что чаще всего он чётко знает, чего хочет и чего не хочет. И, если уж делает, сначала обдумывает и решает.       И рядом с Антоном он, казалось, остаётся таким же. Твёрдым, решительным, уверенным; захочет — и сделает пакость. Но он не хочет. И это был центр разрыва: через всего Арсения будто бы проходила тонкая нить, соединяющая труднодоступные места — и то ли ему позволили, то ли Антон сам умудрился эту нить нащупать и последовать за ней. Арсений всё также делает то, что хочет, и не делает того, чего делать не желает, при этом, обычно обособленный от общества, он начинает задумчиво оглядываться и принимать во внимание Антона и его желания. Арсений позволяет Антону вынуть из себя то, что зачастую он не видит смысла показывать: наверное, только Антон и знает, как тяжело на самом деле Арсу было в первое время реабилитации. И это оказывается слишком трогательно и до боли в груди нежно осознавать: Арсений во многом не видит смысла, даже в самом Антоне, но он видит смысл в том, чтобы Антону себя открыть и показать, чтобы поделиться с ним собой, доверить себя. И он не делает это бездумно или глупо, не бросается с разбега в бушующий океан; он лишь тихо подходит, впитывает в себя и отдаёт в ответ всё, что может быть внутри, и своё тепло — тоже.       Эти мысли накатывают волной озлобленной тоски — от понимания, что всего произошедшего могло бы и не случиться. Глупо думать, что Антон просто потерял бы Арсения, никогда бы не знал и даже представить бы не мог, что это значит такое: сам Арсений, быть с ним, сам Антон, пока он с ним, они вместе. Всё ведь уже было — всё к этому и вело. Значит, не было бы неоткрытого окна в общаге, не было бы побега от Алтеи, не было бы её опекунства и шрама над сердцем, что совсем как родинка, и родители его не погибли бы так. Может, где-то там, в глубине чёрного тихого космоса, есть другие вселенные. Миры, где всего этого горя не произошло, где Арсений остался с родителями, а Антон — с Идой. Где не нужно было так рано учиться признавать, что близкие уходят вот так: быстро и стремительно. Может, где-то там, в глубине туманностей и среди созвездий, они оба могли быть счастливее — стоило лишь одной секунде пойти не так, как уже случилось. Только толку от этого? Он может воображать себе эти реальности до бесконечности; уйти за ними в подсознание, бежать, пытаясь обогнать время и свет, и в конечном итоге прийти лишь к одному: они никогда не будут его. Не будут их, про них и для них. Антон не может, как бы ему ни хотелось, дать Арсению того счастья, что могло помочь ему остаться прежним, каким он был когда-то давно. Может, секундная стрелка поломалась ещё в тот миг, когда Арсений сделал первый вдох. Или когда мать Антона узнала, что беременна. Или когда кто-то из их прародителей мельком глянул на человека, внутри связи с которым родится новый человек, который однажды столкнётся с другим — и всё повторится. Чёрт знает.       Антон, может, только и это может: гонять мысли по кругу. Они бегают, а он смотрит на Арсения и не знает: достаточно ли? Сможет ли он сделать его правда счастливым? Подарить то, что ему так нужно? Как понять; где искать ответ? Могло ли ему быть лучше без него?       Он втянул его в это дело. Как дать ему понять, что Антон безумно рад и благодарен за всё, но не знает, достоин ли? Можно ли уравнять вину Антона и всё, что из-за него случилось, с тем, что он может дать, что он может отдать и подарить? Узнай он, было бы проще. Так всегда проще: когда знаешь, что необходимо сделать и для чего. А здесь, с ними, с Арсением, с людьми — что?       Им ведь так повезло в этот раз. Повезло, что миллионы секунд сложились так, чтобы Арсений сейчас — ни раньше, ни позже — сидел рядом, бормотал проклятия в сторону диеты и заискивающе заглядывался на Антона. Кто знает, что с ними было бы, не будь этого всего? Антон не хочет даже представлять, хватит уже. Толку от этого?       Антон провожает Арса до последних дел на сегодня: несколько бесед с разными врачами, может, осмотры, чтобы картина сложилась полнее — и остаётся его ждать. В многочисленных коридорах стоит множество совсем допотопных лавок — они могут манить своей архаичностью и связью с прошлым, но он не садится. Минует их, проходит дальше, не сворачивая к лифтам и лестнице, и останавливается только в конце коридора, где кабинеты по обе его стороны соединяются стеклом прямо перед ним. Солнце светит — светило бы, не будь потолка над головой — в спину, и далёкое от величественности здание отбрасывает на мелких соседей внушительную тень. Здесь красиво: бо́льшую площадь вокруг больницы на ближайшие пару-тройку сотен метров занимает едва прореженный тут и там преимущественно сосновый лес. Антон знает, что под деревьями скрывается и неасфальтированная дорога, и множество тропок, виляющих вокруг стволов. И множество различной мелочи тут и там. Через дорогу от колонки, где можно набрать воды, даже образовалась небольшая поляна с низкотравьем: в загруженные выходные выстраивается очередь, и люди съезжают с проезжей части, чтобы не мешать, пока дожидаются. Непонятный двухэтажный дом за забором, повёрнутый к людям остроконечным носом, как ледокол. Деревянные ограждения там, где начинается достаточно резкий склон к низине, чтобы видно было, где ехать аккуратнее. А там, внизу, частный сектор: больше участки с мелкими домишками и огородами — никто не пытается повыпендриваться за счёт построек, и дачами называть всё это язык не поворачивается. Антон в детстве тут впервые увидел овец, гусей и коз. Разводящие более крупных животных забираются дальше от города, чтобы был настоящий простор. Ехать бы вот так; под мрачноватым небом с редкими просветами, летом, вокруг пышет зелень, а недалеко от обочины разгуливают лошади — медленно переступают в траве, наклоняются, отфыркиваясь от гривы, и размахивают густыми хвостами, а жеребёнок рысцой бегает вокруг.       Это ведь тоже было. Когда-то давно. И ветер поднимался, прижимая траву к земле так, что поля превращались в бесконечное зелёное волнующееся море, а лошади продолжали стоять или медленно переступать, продолжали отфыркиваться от гривы, и жеребёнок всё также крутился вокруг. И их сила, и статность, и величие нагоняли тоску мрачнее предгрозового неба: быть ли таким же? Стоять на ветру не дрогнув. Продолжать, и продолжать, и продолжать…       За секунду до того, как на плечо ложится рука, Антон улыбается: нашёл. Он подходит тихо и аккуратно, но кричать и быть громким ему и не нужно, Антон и так его почувствует. Это приятно.       — Тут кто-то ещё? — спрашивает неуверенно. Антон непонимающе хмурится. — В смысле… а, чёрт.       Арсений обнимает его руку — хватает, цепляется, чувствовать и не отпускать, как же он ему нужен, здесь и сейчас, всегда — и отступает в темноту коридора, назад. Они доходят до фойе с лифтами и проходом к лестнице и останавливаются. Арсений замирает, будто притаившийся в траве хищник, и Антон с нежностью и тоской поглядывает на него: боже, ему ведь тоже было когда-то и пятнадцать, и десять, и пять, что же с ним сделала жизнь? Они ждут, и через мгновение после усилившейся хватки на руке — вот, вот, смотри, обрати внимание — Антон замечает всплывающую по лестнице фигуру. Макушка и затылок мало о чём говорят, но он понимает и вспоминает, что да, в общем-то, тут есть кто-то ещё — и мрачная физиономия Януша плывёт дальше, мимо, не замечая их.       — Кто это?       — Януш, — Антон задумчиво смотрит ему вслед. Видит, что Арсений не соображает, и подталкивает дальше: — Из экипажа Поза.       Антон ему много рассказывал о людях на работе. Странное дело — или нет, как раз наоборот: Арсению не так интересно было слушать про саму работу, как про людей, которые Антона там окружают. Чаще всего они выясняли, с кем по пути столкнулись в коридоре, или кто поздоровался с Антоном в фойе первого этажа, или кто постучал в дверь и засунул внутрь голову с просьбой позвонить или явиться туда-то там. Марекович как-то раз имел неосторожность подсунуть какую-то бумажку от Поза, и Арсений из Антона всю душу вынул: кто это, почему это, что с ним. Антон тогда не знал, что с ним. Ответил, что Януш на их веку всегда такой и был. Теперь знает: не всегда.       Они идут обратно в палату, и Антон рассказывает. Слова Януша старается обезличить, но совсем упускать их нельзя — тогда-то и началось же. Антон кинул Марку сообщение о подозрениях о неволе Вадима, и тот быстренько нарыл, что смог, про всех троих: и про Януша, и про Вадима, и про Андрея. Выходные были. Подождал до понедельника, начальник не вернулся, зато пришёл озадаченный Олег и опасливо опустился в кресло, будто никогда этого не делал. Марк показал сообщение, объяснил ситуацию, добавив информацию о словах Позова, и доложил, что успел узнать. Олег поколебался, но предложил всё-таки обзвонить всяких знакомых и друзей и побеседовать с ними, а ещё съездить к Вадиковым родителям: если уж в сыне что-то кардинально изменилось, они бы должны заметить. За пару недель управились. Олег сделал расшифровки записей всех звонков и разговора с родителями, потом вместе с Марком они сели думать и оценивать то, как люди отвечали на вопросы и что в свои ответы вкладывали — отсеяли совсем уж, до фанатизма неправдоподобные истории, но картина вырисовывалась и так удручающая: в один момент Вадим жестоко оборвал все связи, зачастую пользуясь излишней грубостью, и исчез с радаров, чтобы потом появиться по левую руку от Генеральского на какой-то старой фотке. Они не могли опрашивать связанных с Андреем людей, так как это можно было счесть за помеху следствию по уголовному делу; пришлось искать намёки в том, что уже было. Переслушали и перечитали всё на пять раз, и только случайно оказавшаяся рядом Люба удивилась, что женский голос на записи сочится гневом, ненавистью и злорадным торжеством, пока произносит ласковые растерянные слова. И всё бы ничего, но Люба ввязалась в полемику и настаивала на том, что женщина именно что злорадствует, а не злится на то, что дорогой её сердцу Вадим вдруг обидел её и пропал.        Как-то так оно и оказалось. Студентка влюбилась в однокурсника, а тот выбрал какого-то Януша — и она решила, что никому из них он тогда и не достанется. Не проживёт с мыслью, что оказалась хуже парня. Антон бы постарался вправить ей мозги, да только давно это всё было — теперь уже она не осозна́ет до конца, как была неправа. Не Вадиму было её определять. И не его отсутствующей любви. Мириться тоже не всегда можно, но разрушать себя в угоду собственной злости — тоже никуда не годится. Да и потянула за собой ни в чём не повинных конкретно в этой ситуации: прикажешь ли самому себе, кого любить? Взрастишь ли в себе искусственное чувство? И как с ним тогда жить?       В общем, опоила она любимого. Андрей тогда только начинал, опосредованно знаком был со всеми — нравился ему Вадим, да и Януш тоже, но однокурсница их знала, что Андрей мог бы с ними сделать, вот и решила: пусть Вадим платит за то, что не любит её. Тем, что будет, как пёс, привязан к человеку, которого не особо жаловал, и жить без него не сможет, и стелиться перед ним и под ним будет, и знать будет, что это любовь, хоть и не та, но ничего с этим сделать не сможет. А Андрей только рад был: делов-то — продолжать периодически опаивать.       Теперь Вадим лежит в токсикологии и в мучениях пытается прийти в себя.       — Ты бы так смог?       — Как?       — Ну… — Антон мнётся. Что он хочет сказать, что хочет узнать? — На месте Януша. Простить и любить дальше. Или на месте Вадима… переживать всё это.       — Не знаю, — Арсений пожимает плечами. Антон почему-то думал, что не получит никакого ответа, что залез глубже, чем можно, что переступает этим границы — рассматриванием всех возможных вариантов. — Думаю, на месте Януша бы смог. Что есть внешние рамки, когда внутри живёт настоящее чувство? А Вадим… не знаю. Сложно. Узнать, что столько лет твой разум был затуманен. Узнать, что ты творил всё это время. Увидеть заново, по-старому тех, кого предал. Разобраться, что в тебе осталось твоего, а что пришло позже, или смириться, что новое — это теперь тоже ты. Жить с этим грузом. Это сложно.       Это сложно — Арсений чуть кивает в такт своим словам. Из Антона вырывается судорожный вздох — он ловит взволнованный взгляд, но просто молча ведёт их обратно в палату. Ещё немного времени у них есть. Потом будет не до разговоров.       Он вдруг чувствует, как внутри поднимается что-то страшное и большое: исступлённая злость, обидчивая и обжигающая, и боль, режущая и накрывающая с головой, и всё бурлит, и терзает, и он мается, не находя себе места, потому что не смеет порушить то, что построил с таким трудом. Как ему не знать, что это всего лишь страх, который отчаянно прячется? Антон просто боится. До ужаса боится терять. И всё равно ведь решился. Подумал, что это того стоит, и не жалеет. Лишь не может избавиться от страха насовсем. Но, может, и не нужно?       Арсений сидит на кровати с ногами. Смотрит ему в спину, прослеживает мелкие неловкие движения. Чувствует бурю внутри — и чувствует, что не имеет права вмешиваться. Будто и не нужен — как же иногда тонка грань между совершенно противоположными вещами. Арсений ещё пока что нужен. Антон, вон, как раз решает внутренний конфликт по этому вопросу. Продолжая оглаживать спину взглядом — как давно он не касался его кожи там, где она обычно спрятана под одеждой? — печально улыбается сам себе. Ладно. Не будет же он перекладывать на него ответственность? Уж точно не за то, что сам сделал и что должен рассказать.       — Для моего, скажем, уровня оптимальное количество — пять, может, шесть, — Арсений оставляет улыбку на губах и утыкается взглядом в свои ступни. — Хотя за последнее время меня знатно покоцали, так что теперь я вообще навряд ли работоспособен, — посмеивается. — Тётушка поди шкуры готова снимать, а то как же: каждая лишняя капля — откат прогресса. Помнится, мы с ней как-то до одиннадцати дошли, — Арсений вздыхает.       Смотрит в пустоту — там, где были ноги когда-то. Не замечает, что Антон растерянно смотрит на него.       — Одиннадцати чего? — всё-таки спрашивает.       Арсений долго молчит, будто и не слышит совсем. Видит перед собой что-то другое, живёт и чувствует там, отсутствуя здесь. Могут ли воспоминания забрать его так же, как сон? Антон знает: их много — плохих больше. Каким воспоминанием для него будет их первый поцелуй? Может ли стать тем, о чём Арс будет жалеть?       — Человек… душ, разумов, духов — как угодно. Я не могу просто потребовать явиться и отвечать на вопросы. Те, что просто кишат вокруг, и так говорят, конечно, но не то, чушь всякую, как мне — о вспомнил-то! — зоолог в подвале втирал про комолость. Им это интересно — они про это и болтают. Ничего не спросят. Но когда это я пытаюсь приказывать на их территории, они с меня спрашивают. Больше всего все хотят жить дальше, и я с ними соглашаюсь: они делятся со мной своими жизнями, а я несу их дальше в себе. Но в подвале я был не совсем в себе. Или даже совсем в себе. Что стоит им развалить пустое тело, куда их пустили? Они знали, что я там, что прячусь, но им нужно было что-то взять взамен, потому что я им делал больно, держал и ранил неволей. Я просчитался, но лучше так, чем… хоронить тебя.       — Зачем меня хоронить?       — Извини. Это должен был быть ты. Там, в подвале. Должен был умереть.       Эмоции сменяются так быстро, но Антон зависает на этой: по коже мурашки бегут от того, насколько безжизненно, пусто и пугающе ровно Арсений это говорит. Он сам так когда-то говорил — об Иде. Когда пришлось смириться с неизбежным, с тем, что он остался жить, а она умерла. Когда слёзы закончились и кричать стало бессмысленным. Когда прошли похороны, поминки и воспоминания о них уже подстёрлись. Когда чувство потери уже вросло в сердце, стало с ним единым и некуда стало от него деться — когда покорность стала автоматической и бездумной. Как давно Арсений узнал это? Почему не было заметно, что он привык к мысли, что похоронил Антона?       — И я к тому, что мои поступки на то и мои, чтобы угодить себе любимому. Как бы я жил с мыслью, что снова не успел? Как по мне, равноценный обмен: ты и твоя жизнь на очередной эксперимент с моей. Я хотел, — Арсений теперь говорит совсем тихо, будто сил не осталось, — извернуться как-нибудь, но неизбежное должно было случиться. Должен был случиться подвал, должен был случиться ты в нём, и мужик этот — там, с тобой, и он должен был… — Арсений прикрывает глаза и вздыхает. — Слушай, я знаю, что это всё было некрасиво с моей стороны. И я бы объяснил всё, но, наверное, не хочу. Они съедали меня, пока я их держал, и я захотел вернуть своё — пусть будет так. Что это моя прихоть, в угоду которой я всё здесь оставил. Спасибо, что не поступил так со мной. Можешь злиться и ругаться, можешь отплатить мне тем же, можешь ударить или ещё что — нет плохих методов, чтобы вернуть человека с небес на землю.       Антон впитывает слова, но понимает чуть больше, чем ничего. Мозг никак не хочет обрабатывать новую информацию, в голове всё крутится тот факт, что Арс его мысленно уже похоронил. Жутко. И этого не случилось. К тому же, жив и Арсений; жив Вадим — и спасён, пожалуй; за весь день тогда вообще погиб только один неудачливый паренёк, но его, кажется, настигла карма, а не гнев Арса: судя по всему, он запутался в ногах или запнулся об воздух и фатально упал, приземлившись на нож, который держал к себе лезвием. Ещё один скончался через неделю в больнице, у остальных лишь тяжёлые и не очень пулевые ранения. Антон ещё не совсем понимает, что именно там произошло, но Арсений во многом пострадал больше. Не умер — и на том спасибо.       — Эй? — Антон поднимает взгляд с пола на голос и видит Арса, хмурящегося и обеспокоенного. — Ты… чего?       Его образ плывёт, как плывёт и всё остальное вокруг; надо же — «отплати мне тем же»! Удумал тут. Антон бы никогда себе не позволил осознанно оставить его — и поэтому позволяет ему осознанно оставлять себя. Они такие разные, и многие вещи могут быть нормой для одного и дикостью для другого. А как ещё люди оказываются вместе? Как ещё учатся, развиваются, растут? Самый бессмысленный союз — когда всё совпадает. Мир ведь намного шире, его намного больше, и как познать всё, если на него все будут смотреть одинаково? У Антона почти ничего нет. Что было — он уже тем поделился. И у него ощущение, что в определённом смысле у Арса в имуществе намного больше — вопрос только в том, станет ли он делиться. Может, не всегда и не всем, но Антон и не требует — нужно ли ему? Арс и так поделился кое-чем очень важным, и вернулся, и говорит с ним, и улыбается ему, и что ещё нужно?       — Не надо пытаться выставить себя хуже, чем ты есть, — Антон устраивается на кровати и обнимает. Прижимает бережно, как самое дорогое. — Спасибо, что рассказал.       — Эй, — повторяет Арсений и тянется к его волосам — гладит аккуратно, мерно, успокаивающе. — Не плачь больше. Ну? Почему ты плачешь?       — Спасибо, что вернулся. Что сидишь здесь со мной, обнимаешь меня, разговариваешь. Спасибо, что выбрался. Я… — Антон судорожно вздыхает. — Я очень боялся тебя потерять. Не хочу тебя терять.       Арсений на секунду жмётся ближе, а потом отстраняется медленно, держит лицо Антона в руках, смотрит изломанным взглядом в глаза и вытирает большими пальцами успевшие покатиться слёзы.       — Никогда, — шепчет, — никогда больше и никуда — я не уйду. И не смей думать, что я могу. От кого угодно и куда угодно слинять, но не от тебя. Запомнил? М-м?       Антон смотрит в его глаза — что там? — и пытается вспомнить, что они друг другу уже наобещали. В голову ничего не лезет: ну, говорил Арсений, что носки раскидывать не будет — так он их и не раскидывал, наверное, никогда; в его общажной комнате наполовину был идеальный порядок. Антон об этом и не думал, когда оставил его у себя. Носки носками, но ведь смысл не в них, это просто показатель; он бы придумал, как это искоренить, случись такое. Что ещё? Пообещал не высовываться тогда, так и сидел в общаге — да и до этого, наверное, особо тусовщиком не был. Все его рассказы про студенческую жизнь вертелись в основном непосредственно в стенах университета — иногда Коржик с Котей давали жару. Да и не было у них, чтобы кто-то так и говорил, мол, я обещаю; даже тут: Арсений просто говорил, что всё будет хорошо — констатировал факт, в котором был уверен, и не так уж ошибся. И сейчас звучит твёрдо и уверенно, как и обычно. Почему Антон про это вообще думает? Он ему верит. Так вот просто и наивно верит: сказал — значит сделает. А если нет, много ли это будет говорить о самом Антоне? Он может делать всё возможное и невозможное, но если другой человек решит для себя по-другому…       Антон чуть улыбается и мелко кивает пару раз. Арсений улыбается в ответ и льнёт к нему довольным котом; утыкается в шею, жмётся ближе; покрывает кожу поцелуями и добирается до губ — целует вдруг робко и медленно, а Антон дрожит и от этого: скучал, скучал, боже, он так скучал; так хочется не просто обнять и прижать к себе, а чтобы их кожа могла смешаться, соединиться, слиться во что-то одно, чтобы каждая частичка его существа нашла себе свой дом и своё место в Арсении — чувствовать его всегда, как себя самого, быть всегда рядом, быть рядом, быть всегда. Это огромное чувство не может умещаться в одном человеке, им хочется делиться без остатка — с тем, кому оно предназначено, кому оно принадлежит по-настоящему, кто его создаёт одним лишь своим существованием. Много ли сердцу нужно, чтобы откликнуться? Неверный шёпот, неловкое движение, случайный взгляд — каждый миг, каждая секунда и каждый момент, пойманные восприятием.       Арсений укладывается на него сверху, умиротворённо слушает сердце, просит полежать так, пока не придут гости, — и они лежат, в тепле одеяла тишины, в тепле друг друга, у друг друга в руках.       Антон запоздало удивляется сам себе: ведь действительно расплакался. Уже и не помнит, когда такое было в последний раз. Столько лет жизнь просто шла, и не было в ней ничего и никого важного, кроме работы, и она не толкала на свершения, но и не давала поводов страдать достаточно сильно, чтобы вызвать слёзы. Он не плакал: ни от счастья, ни от горечи — внутри никогда не бушевало столько эмоций, чтобы им нужен был этот выход. И ведь ему снова кажется, что каждый прожитый день — подвиг, а уже через несколько лет нынешнее сольётся в один поток, из которого трудно будет достать частички воспоминаний и невозможно — это скользкое ощущение «сейчас». Антон только надеется, что это будет. Что будут у них дни, когда они попытаются вспомнить какую-нибудь мелочь из этого времени и не смогут: жизнь окажется полна моментов, а не просто минут. Много ли это, если он хочет этого всей душой?       Они так и лежат, и Арсений начинает посапывать — от осознания тоже внутри что-то натужно рвётся: сколько всего произошло, а он так спокойно может заснуть в его руках — не боясь, не борясь, не пытаясь спрятаться. Время идёт, а что-то не меняется: в любой час дня и вечера Арсений готов спать, если Антон рядом. И ведь он не делал для такого доверия ничего особенного.       Первой в палату врывается Алина: ровно в семь и с громким вопросом:       — Ну чё, где?       Арсений просыпается не сразу и, кажется, не совсем от голоса. Хмурится, вздрагивает, пытается продрать глаза, а потом весь утыкается Антону в грудь, откуда и говорит обречённо:       — Бля буду, опять ты!..       — О, и ты здесь? Покажи личико, сладкий, — Алина скалится.       — Видел уже твою… эту… рожу… не буду смотреть, отстань.       Антон себе делает мысленную заметку: узнать, что же там такое у неё вместо лица. Или с лицом. Или на лице. Арсений не стал бы называть что-то рожей, будь это просто, ну, лицо.       — Да и не надо, — она фыркает и устраивается в кресле у постели. — Ладно. Утренний отчёт, а то что-то я была не совсем в себе: никто не пострадал. Разве что морально, но всем нам иногда полезна встряска. В участок заехала, у меня через неделю процесс, а тебя завтра кровь из носу ждут на рабочем месте, остолоп. Заходила, э-эм… Людочка? и хотела сказать тебе пару ласковых.       — Видимо, ситуация по гипогликемии не очень стабильная. Ясно. Буду, куда ж я денусь?       Арсений приподнимается на локтях:       — Эй! Только не говори, что ты сегодня прогулял.       Антон тянет его обратно к себе на грудь.       — Отсыпной сегодня. Я с ночи.       — Вот и спал бы…       Дверь в палату открывается снова, и вальяжной походкой вплывает Алтея — и Антону снова кажется, что она изменилась, но в чём? На его задумчивый взгляд Арсений изворачивается, чтобы глянуть на неё, и не сдерживается от язвительного фырканья:       — Всё молодишься?       Алтея оскаливается в ответ, но отвлекается на раздавшийся сбоку писк: Алину-то и не заметила. А та прижимает кулачки ко рту, пучит глаза и еле сдерживается — не то сбежать, не то наброситься на гостью с обнимашками. Алтея всматривается в неё, долго изучает внимательным взглядом, будто пытаясь разобрать на атомы и вынуть всю суть, а после лёгкого движения Алины вдруг пятится назад:       — Боже правый…       — Не богохульствуйте, тётушка, — снова язвит Арсений.       Они обе теперь смотрят на него. Алтея — с долей грусти и даже разочарования, когда Арсений спокойно и стойко выдерживает её взгляд. Он может представить, что она обо всём этом думает: конечно, встретив Антона в первый раз, Алтея не могла увидеть, к чему это приведёт, потому что не должно было это к чему-то приводить. А сейчас он сидит перед ней; окутанный вниманием ставшего самым дорогим человека, Арсений забирает у неё себя. Отдаёт сердце, которое она оберегала и взращивала, другому. Осознанно связывает себя с миром живых сильнее, чем когда-либо, и оставляет её не только без талантливого, но пустоголового от лени ученика, но и без понимающей и любящей души рядом. Он надеется, что она простит его за эту боль: она должна быть мудрее; всего лишь раз Арсений сказал, что хочет себе свою собственную жизнь, и ушёл, когда наткнулся на стену осуждения. Такое ведь будущее ей рисовалось для них двоих… а он всё отобрал. Но никто не может вечно жить в родном гнезде — разве это жизнь?       — Арсе-е-ений, — на грани слёз тянет Алина и подскакивает ближе, чтобы загрести в свои объятия. — Я больше тебе не верю, ты, козёл!.. козлёнок! Не делай так больше. Прости. Пожалуйста.       Арсений лишь гладит её плечи и, сам не осознавая, расслабленно улыбается, прикрыв глаза: такая большая и древняя сила — и вдруг так о нём беспокоится. Может, он счастливее всех в мире в эти минуты? Когда так хорошо, потому что рядом такие замечательные люди, которым не всё равно. А он ведь не так много для них сделал, а то, что сделал, — всё мелочь, мелочь, всё простое больше. Да, это всё мелочи…       — Спасибо тебе, — шепчет ей прямо на ухо, от чего она только сильнее заливается слезами и обрывками мыслей: я так рада, так рада… в порядке же, ты же в порядке? Арсений думает, что должен сказать что-то ещё. Почему она, Алина, плачет сейчас в его руках? Плачет о нём, о себе. О том, что случилось… нет-нет, как. — Ты всё сделала правильно. Спасибо.       Всё правильно. Только так, никак иначе. Было бы ошибкой, не будь они здесь. Кого-то из них бы не стало. Со временем, не смирившись, вслед мог уйти кто-то ещё; о непрожитом, неувиденном, непроизошедшем… но какая теперь разница.       Алина быстро приходит в себя; чмокает Арсения напоследок в лоб, аккуратно толкает его обратно в руки Антона и отходит к Алтее. Изучает её задумчивым взглядом, будто оценивает, размышляет о чём-то, хмурясь — та только с одинаковым подозрением косится то на неё, то на Арсения, что уткнулся носом Антону между шеей и плечом и выглядывает из своего укрытия одним глазом, следя за происходящим. Антон обнимает его рукой, на которой он лежит, а другой играючи поглаживает ладонь на своей груди.       По ней видно: она ждёт подвоха. Будто прямо сейчас, при ней, кто-то из них вскачет, разразится тирадой о том, как ему всё это надоело, и уйдёт, чтобы никогда не вернуться. Сердце знает: им можно доверить друг друга; прекрасная пара, где каждый в себе несёт часть того, что нужно другому, и, стараясь, вместе они смогут достичь того уровня понимания, когда нужное появляется в одном, стоит об этом лишь задуматься другому. Когда потребности, в теории не совместимые с возможностями, смогут деформироваться, пройдя через их общую призму мировоззрений и мироощущений, смогут изогнуться, стать аморфными, чтобы они сами нашли приемлемый вариант, как дать необходимое. Это их изменит. Она знает: никогда, никогда они не сольются воедино, не растворятся друг в друге, не станут созависимы, потому что умеют справляться поодиночке — не это ли хотел доказать ей Арсений? Она хотела бы гордиться им. Он вырос, сумев сохранить в себе то, что не было разрушено, отстоял себя, не дал залезть себе в голову слишком глубоко даже ей. Она хотела бы гордиться им, потому что это достойно само по себе — и он достоин услышать это от неё. Но… разве она может? Сердце ведь знает: ей не это было нужно.       — Я хочу с вами поговорить, — решает Алина. — Нам точно есть о чём поболтать! — оборачивается к постели. — Покеда, дети мои. С тобой, — указывает на Антона пальцем, — мы завтра ещё встретимся, только попробуй не явиться на работу! Давайте. Обмен нежностями напоследок. Я жду внизу. Не бегите, праотцов ради. Вам же на пользу будет.       — Ага, — кидает Алтея ей в спину.       Арсений давится смешком. Выпутывается из рук Антона, медленно встаёт ногами на пол — Антон садится тоже, придерживает его на всякий случай и гладит по спине — и подходит к Алтее, которая всё также стоит нахмуренная. Тянется к ней и обнимает — не знает, что сказать, потому что для этого нет слов. Она ниже — это сейчас, раньше-то и Арсений ей до плеч не доставал, — поэтому, после нескольких секунд бездеятельного молчания, прикладывает щёку к его груди и обнимает в ответ.       — Вырос мальчик, — вдруг шёпотом усмехается.       Арсения это улыбает. Он гладит её по спине и жмётся ближе.       — Вырос, — соглашается так же тихо. — И тебе пора.       Алтея в ответ недовольно фыркает — много ли он знает? — но не отрицает. Меняет тему:       — Где ты красавицу эту подцепил-то, а?       — Кого? — он даже отстраняется, чтобы убедиться, что она говорит серьёзно — и не называет саркастично красавицей Антона. Кажется, мозг ещё частично спит, потому что до него не сразу доходит, что в палате был кто-то ещё, кого Алтея не знает. — А! Алину? Это не я, это он, — указывает на Антона за спиной.       — Ясно, — она закатывает глаза и выглядывает из-за Арсения, чтобы глянуть на него. — Профессионально собирает вокруг себя всякую паранормальную дрянь?       Теперь глаза закатывает Антон, вздыхает шумно, но молчит — это не его разговор, даже если они говорят про него. На его вздохе Арсений стреляет в него лукавым взглядом, отходит от Алтеи на шаг и, держа в своих её руки, уже серьёзно, но спокойно говорит:       — Я не дрянь. Если тебе грустно или больно, не надо отыгрываться за мой счёт или за счёт Антона. Не нужно нас пытаться задеть, ну? Ты же знаешь, — спокойно держит её взгляд, — со мной это не сработает.       Алтея лишь выдыхает:       — И никогда не работало.       Арсений робко улыбается — не это ли её «прости меня»? Может, у Алины получится нащупать внутри неё что-то, что поможет ей вернуть себя. Как же она так потерялась в них всех? Арсению больно, что он не сразу заметил её разбитое сердце — был ребёнком, был занят своим горем. Может, это получилось бы у него? Чуть больше тепла, чуть яснее благодарности, чуть больше разговоров — но он понимает это сейчас, не тогда. А может, так всё и было нужно. Он не знает: не может знать, потому что никогда не задумывался об этом.       Они обнимаются ещё раз, потом Алтея что-то бурчит на прощание — Арсений даже посмеивается, — но Антон ничего не разбирает. Она уходит, и они снова остаются вдвоём. Антон подходит к нему, гладит по щеке:       — Что-нибудь нужно? Воды, еды, в душ? Или лечь?       Арсений с закрытыми глазами жмётся к тёплой ладони ближе:       — Ты как? — спрашивает уставшим тихим голосом. — Она тебя не обидела?       — Дурак, — и Арсений почему-то сразу чувствует, о чём он, и даже слегка улыбается: хочет поменяться местами?       — Ага, — и кивает.       Антон прижимается ненадолго губами к его губам — не целует, а просто касается; ловит их слова, пока они ещё здесь, и запечатывает в моменте пространства и времени, между ними, в конкретный миг жизни; очерчивает бывшее и сигнализирует о готовности к предстоящему — одним действием заставляет всё закончиться и начаться снова. У Арсения мурашки. Будто получается уловить мир до того, как взгляд фокусируется, и становится видно что-то ещё — что-то свыше и поверх, кроме и вопреки.       Антон сам приносит перекусить; помогает принять душ, переодеться, дойти до кровати и лечь. Арсений немного плывёт: тяжёлый длинный день, резкие нагрузки на не отошедший ещё от лекарств и обездвиженности организм, проблемы с ногой, разговоры, какие-то решения, эмоции и что-то важное — он жмётся к Антону ближе, всё не может расслабиться и успокоиться, как будто ещё осталось что-то, для чего нужно быть сильным. В другой ситуации Антон, может, решил бы далеко не ходить и просто раздел бы его, долго, медленно и мучительно доводил бы до края, чтобы после оргазма сил не осталось думать и двигаться, но они сейчас здесь, и после внезапного рывка обратно в активную жизнь Арсению нужно прийти в себя и вернуться в своё тело обратно — больное, израненное и измождённое. Ему становится хуже, но это состояние больше соответствует ожиданиям: Антон почти не пугается.       — Арсений, — после очередной пробежавшейся по нему дрожи Антон решает что-нибудь всё-таки сотворить.       — А? — звучит растерянно, будто был и не здесь совсем.       — Ляг ровно на спину поудобней, — Антон отодвигается к краю, — и больше не двигайся.       — М-м? Ладно…       Он вошкается какое-то время: больше всего беспокоит, очевидно, нога, которая ноет в любом положении — но всё-таки замирает. Антон бесшумно вздыхает и начинает двигаться сам: ставит локоть к его плечу, перебрасывает ногу, устраивает второй локоть примерно в таком же положении и, распределяя вес и мысленно надеясь, что годы тренировок позволят выдерживать такую планку как можно дольше, чуть съезжает ногами вниз: накрывает Арсения собой, прижимается максимально близко, чтобы его можно было почувствовать, но чтобы сам он на него не давил своим весом — мало ли. Возможный остеопороз навряд ли оценит.       Арсений смог бы двинуться, но Антон почувствует любое его движение: плечи зажаты между локтями, ноги — между его ног, а сам он так близко, что чувствует вздымающуюся под ним грудь. Но Арс покорно выполняет просьбу. И смотрит с интересом ему в глаза: их лица тоже рядом, почти нос к носу, и дышат они вместе и одним воздухом. Антон тянется к нему и целует: аккуратно, медленно и нежно — не чтобы распалить, а чтобы напомнить — кто они, что они, что они вместе.       — Ты мне сегодня сказал, что никуда меня не отпустишь, да? — говорит прямо в губы.       Арсений не знает, можно ли говорить, но целоваться точно можно — поэтому совсем чуть-чуть подаётся подбородком вперёд, чтобы выразить своё согласие.       — Вспомнишь что-нибудь ещё, что ты мне такого говорил? — спрашивает ласково, словно напрашиваясь на комплимент, и одной рукой перебирает его волосы, пропускает сквозь пальцы, иногда чуть массируя кожу.       — Что с тобой хорошо.       — А сейчас?       Арсений снова тянется за поцелуем: невозможный, совершенно и чудовищно невозможный человек, которого так приятно ощущать и чувствовать.       — И сейчас хорошо. Лучше, чем хорошо — с тобой всегда лучше, чем просто хорошо.       Теперь целует Антон; перебирается рукой с волос на лицо, отодвинув локоть чуть ниже, и поглаживает щёку. Знает. Чувствует, наверное, и не прекращает, заполняет собой всё пространство вокруг и все органы чувств: Арсений видит только его, слышит и чует только его, ощущает только его, а на губах — только его вкус. И словно кровати под ними тоже нет: он сосредоточен только на Антоне, какая уж там кровать?       — И мне с тобой так же. Всегда лучше, чем хорошо. Я хочу, чтобы ты это запомнил: что мне с тобой так хорошо, как никогда не было. Понимаешь? Никогда мне так не было. Только сейчас и только с тобой. Веришь?       Арсений честно тормозит, и Антона улыбает эта его искренность: лежит под ним, едва двигается, говорит какие-то сумасшедшие вещи, а сам в них не верит — действительно, такое нужно уложить внутри. Потом он снова использует поцелуй вместо ответа, но всё-таки добавляет в конце — тихо и уверенно:       — Я тебе верю.       Антон клюёт его в нос и позволяет себе просто погулять взглядом по его расслабленному лицу: пусть уложит и своё «верю» внутри. Он и не помнит, когда видел его таким до этого: интерес сверкает в ласковом взгляде, не хмурит брови, ровно дышит через нос, а губы чуть блестят после поцелуев. Открытый и спокойный. Ничего не прячущий и по-честному уязвимый, но не обращающий на это никакого внимания. Лёгкий. Не беззаботный, но светлый. Доверившийся — и его.       — Ты молодец, — Антон снова говорит прямо в губы. — Выбрался оттуда, проснулся, закончил моё ожидание — спасибо тебе, — улыбается и всё касается кожи — едва-едва, чуть ощутимо, но Арсений весь — в нём и его касаниях, с широко открытыми глазами, в мурашках. — Ты, наверное, даже не представляешь, какой красивый и восхитительный, — Антон покрывает всё его лицо короткими поцелуями. — Твоя красота очень необычная. Она будто идёт и изнутри — и люди видят тебя красивым, потому что ты невероятно красив и внутри. И у тебя получилось вынести себя из хаоса, не растеряв её, и я очень тобой горжусь. Очень сильно — так, что сердце бы разорвалось, если бы могло. Понимаешь? — Антон бережно прижимается щекой к щеке так, что говорит почти прямо Арсению в ухо. — Так сильно тобой горжусь — за всё. Вообще за всё. Ты, знаешь, ты просто…       — Ну нет, — Арсений чуть качает головой, заставляя Антона приподняться.       — Что нет?       Арс рвано вдыхает, смотрит растерянно, бегая глазами по его лицу; кривовато улыбается, надсадно говоря:       — Я могу и всякую дичь делать, — сам себе кивает. — Давай только без разрывов сердца, а?..       Антон тормозит, а потом начинает смеяться и снова прижимается щекой к щеке. Арсений забывает, что когда-то слышал что-то другое, что в ушах часто шумит кровь, что птицы могут петь и днём, и ночью: он слышит только этот смех, знакомый и важный, тихий и с подрагивающей грудной клеткой прямо напротив, мелодичный и такой близкий — вот он, протяни руку и сможешь схватить.       Но Арсению нельзя протягивать руку. Что ему вообще можно делать?.. Заставлять Антона смеяться — да, это можно. Это даже необходимо. Как и просто быть причиной его улыбок и хорошего настроения. Что ещё можно? Целовать. Чуть повернуть голову, чтобы приблизиться и вдохнуть его запах. Ощутить, как кожи касаются кончики волос — зараза, чешется ведь! Можно купить ему бальзам для волос с запахом ромашек. Пусть мажется — может, кончик носа в следующий раз не будет так чесаться. Можно планировать с ним что-то? Да. Вот, купить бальзам. Это, наверное, случится не так скоро, как хочется, но Арсений это обязательно потом сделает. Можно ждать его завтра с работы — ждать так долго, как нужно, бесконечно долго, но тайно надеяться, что он вернётся побыстрее. Можно жаться к нему ближе, хотеть его — Антон до одури красивый, приятный, очаровательный, необычный, искренний и заботливый, такой внимательный, комфортный и тёплый; такой просто невозможно хороший, и так нужно его обнимать, касаться, говорить с ним, знать его и быть рядом, заставлять его улыбаться и смеяться, потому что он такой… такой он. И он его так… что?       Он его так…       Арсений правда не может его потерять. Не хочет и не будет. Не станет отпускать. Нет-нет, кто угодно — да и чёрт бы с ними, — кто угодно, только не он. Не теперь, когда Арсений знает и понимает намного больше. Кто угодно, но только не Антон: за него он будет бороться. Всеми силами. Будет нужно — сумеет сделать невозможное возможным.       — Господи, — Арсений шепчет ему почти в кудряшки, — как мне повезло, что мы встретились… я… — рвано вздыхает и замолкает.       Антон чувствует всё без слов: с кем ещё у него могло бы так получиться? Перекатывается обратно на бок, притягивает Арсения к себе и позволяет выплакаться куда-то в шею — на его кожу, в его сердце. Бесконечно шепчет что-то ласковое и приятное, гладит и прижимает ближе, ни на секунду не даёт Арсению подумать, что он остался или может остаться один, потому что сейчас ему это необходимо, чтобы найти в себе силы быть собой дальше. Забавно: днём Антон сам плакал, а теперь, на закате, плачет Арсений.       Пусть это будет их сложный и длинный день для слёз. Пусть дальше будет только лучше.       — Но это всё, скорее всего, на фоне длительного дефицита витамина D. Судя по всему, в прошлую госпитализацию был зафиксирован пониженный уровень гемоглобина, при этом дополнительных исследований в этом направлении не проводилось. К сожалению, во время, э-э-э… — Павел Вилорович машет рукой в поисках слова, чуть хмурясь, — ну, в общем, до этого нашей главной целью была стабилизация состояния. И предотвращение возможного отёка мозга. На фоне такой сниженной физической активности все наши действия всё равно были бы бесполезны. Пока что мы подозреваем всё-таки остеомаляцию — и из этого состояния вполне быстро и нетрудоёмко можно выйти. Для исключения более тяжёлых состояний мы проводим общий анализ крови, исследования на уровень ферритина и ТТГ, также ждём очередь на ДЭРА.       — М-м… Что за «дыра»? — Антон косится на часы и готовится слушать: у Паши ещё десять минут перерыва, к Арсению он его отпустит только по их истечении.       — Это двухэнергетическая рентгеновская абсорбциометрия. Для исследования чаще всего берут наиболее подверженные так называемым хрупким переломам тазобедренный сустав, грудной и поясничный отделы позвоночника, иногда рекомендуется проверка запястья…       Павел звучит невероятно воодушевлённо: видимо, нравится ему рассуждать о плотности костей. Да, интересно, конечно — два луча разной энергии, светлые и тёмные пятна, специальное ПО, интересно, если Антон станцует с бубном у аппарата, духи предков смогут подменить результаты? — но интереснее сейчас было бы Арса наконец-то увидеть.       Антон заехал домой после работы, потому что Арсений попросил привезти ему начатую книгу, и захватил не только прошеное, но и удачный кадр с мисс Пушистостью, которая отчаянно требовала отвезти её ко второму хозяину и нагло не отдавала Антону книгу, пока он с ней не подрался на равных. Павел Вилорович последствия боя заметил тоже, но разумно не акцентировал своё внимание на них. Спасибо ему за это! Хотя Антон, если б знал, с удовольствием рассказал бы всю биографию кошки — вместо того, чтобы пытаться уложить в голове опрокинутую на него информацию по медицине.       А потом Павел Вилорович, умудряясь почти избегать повторений, описывает всё то же самому Арсению, когда они встречаются втроём в палате. Антон готов начинать пинаться — сначала словами, потом и ногами, если потребуется, — когда Арсений вдруг открывает рот и Антона прошибает первородным страхом: не дай боги! Если он начнёт сейчас что-то уточнять или переспрашивать — а это обычно так и бывает, — Антон сойдёт с ума.       Ему как-то раз довелось послушать беседу, которая начиналась в таком же тоне. Однажды вынужденное соседство с подчинёнными Антона не оставило Арса равнодушным: может, тому стало скучно, может, просто хотелось позлорадствовать — это сейчас в голове крутятся тысячи «может», а тогда всё выглядело так, будто тема его действительно заинтересовала. Марк рассказывал какую-то новость, где упоминались США и разная политика их штатов в отношении смертной казни — собственно, сам Марк навряд ли об этом когда-нибудь задумывался, а потому неосторожно принялся рассуждать вслух, пока Антон с Олегом разбирали новый СТП в отношении процедуры ареста, а Арсений собирался покемарить на диване.       Рассуждал бы и рассуждал, но случайно начал противоречить сам себе: не заметил, что пару предложений назад пришёл к одному выводу, а позже — к другому. Арсений аккуратно вклинился в монолог и поинтересовался более подробной цепочкой умозаключений на конкретном абстрактном примере. Антон на его голос автоматически поднял глаза, чтобы проследить, как он себя чувствует, и не отметил в выражении лица или тоне фразы чего-то настораживающего. Просто человек разговаривает с другим человеком. Искренне интересуется, хочет поболтать, вникнуть, дать обратную связь…       Они долго обсуждали тот пример. Ушли от него в обсуждение гуманизма и его проявлений в искусстве разного толка. Погуляли по эпохе Возрождения, русской классике, пофантазировали на тему будущих пост-, мета— и неотечений. Арсений умело свернул разговор к изначальной теме и спросил мнение, приведя другой пример. Антон не особо вслушивался в слова Марка, но не мог не слушать Арсения — уже тогда это становилось чем-то важным и нужным, на уровне рефлексов, обеспечивающих жизнеспособность, — поэтому и заметил, что пример и его формулировка склоняют к определённому ответу, противоположному тому, что можно было бы дать на прошлый.       Собственно, где-то там Арс и произнёс впервые такое большое количество слов подряд не наедине с Антоном, а при его коллегах. Разложил Марку по полочкам, в чём тот противоречит сам себе, предположил изначальный ход его мыслей, рассказал про социологию и её предмет и почему многие страны с высоким уровнем качества жизни — это те страны, где смертной казни нет. В конце, конечно, похвалил Марка, что тот задумывается над такими вещами, ведь подавляющее большинство в таких случаях просто впитывает и принимает, как есть, даже не подозревая, что в таких вещах можно усомниться тоже — но Марк с ним всё равно потом неделю даже не здоровался.       Начал здороваться, когда Антон подсказал ему, что он напрашивается на ещё одну лекцию: про чувства стыда и обиды и детский сад. Марк тогда спросил, чего ж не про манеры-то. Или воспитание. Антон не знал, как объяснить ему то, что про Арсения понимал он сам, поэтому предложил подойти и спросить — на этом история, собственно, и закончилась.       Что мешало ему выразить сейчас своё вчерашнее недовольство едой? В теории. В теории — ничего. Как и уточнить, почему никто его не послушал, когда он говорил, что гипс можно и нужно скорее снять. Он мог зацепиться и за что-нибудь только что сказанное — это Антон в таких темах ни бум-бум, Арсений наверняка понимает больше, хотя бы потому что конкретно сейчас это касается именно его здоровья. Ждать можно чего угодно. Поэтому Антон и не смел не слушать Арсения: мало ли какой перл пропустит. Интересно, Арс вообще замечает, как сильно меняется в эти минуты? Осмысливает ли то, что говорит?       Кажется, Антон ходит по кругу в своих мыслях. Но ему нравится, что это мысли об Арсении. Арс красивый, и его зажигающийся, и просящий, и светлый взгляд всегда заставляет задумываться, как много Антон сам говорит ему своими глазами. Даже если много, он хотел бы сказать ещё больше. Сколько всего о себе он не помнит? Но тело должно; разум должен помнить, что с ним происходило, и Антон хочет, чтобы Арс знал и видел всё — даже то, что он сам о себе уже забыл. Так будет честно.       — Доктор, — вкрадчиво и с лёгкой улыбкой говорит Арсений.       — А? Что? — Павел оказывается дезориентирован, вынырнув из рассказа.       — Вас уже заждались.       — А?       — Ага. В пятой операционной.       Антон тихо усмехается, наблюдая, как Павел Вилорович судорожно хватает телефон, звонит кому-то и выбегает из палаты, даже не попрощавшись. Как ловко Арс его… откуда только знал?       — Медсестра разболтала, — Арсений тянет к нему руки, чтобы Антон поскорее подошёл — вслух сказал, что ли?       Антону его не хватает. Даже мысль об обычных объятиях заставляет что-то сжиматься на краю сознания. Он ничего не может с этим поделать: ему хочется Арсения до дрожи, мурашек и белого шума в ушах. Хочется раздеть его, потрогать везде, заласкать и зацеловать каждый миллиметр его тела; хочется снова оказаться внутри, снова болтать что-то совершенно дурацкое, снова пытаться выбить из него стоны, достать из глубины этот короткий будоражащий звук, снова дарить ему удовольствие и просто отдавать — отдавать всё, что потребуется и он сможет отдать. Наверное, так не должно быть. Антон не может сказать, что бросился в этот омут сгоряча, что это вообще омут — это же что-то другое, намного проще и прозаичнее, только вот именно что эти простота и проза оказываются так неожиданно вшиты в обыденность жизни. Для этого хочется найти другие слова. Слова, которые могли бы передать все чувства. Разве это ощущение, когда кто-то хочет твоих объятий, заключается хоть в одном из слов, которыми его можно описать? Хотеть. Обниматься. Арсений хочет обнять Антона, а Антон хочет обнять его в ответ — и что? Антон скользнёт руками вокруг его плеч, прижмёт к себе — что, что, что? Плечи, руки — чёрт, да хоть ноги! — ну как же, как же об этом сказать, чтобы было понятно, о чём он думает на самом деле?       Может, люди ещё этого не знают вовсе. Люди в целом знают не очень много.       — Как ты?       — Теперь замечательно.       Антон снова отдаёт кошку Алине, пообещав им обеим, что окончательно все жители квартиры вернутся туда вместе. Жаль, что животинку нельзя взять в больницу, так бы они были втроём вместе уже сейчас — Антон соскучился даже по тому, как эти двое объединяются и упорно делают вид, что поглощены друг другом, а вокруг никого больше нет. Пожалуй, единственное, в чём Арсений не смог сойтись с кошкой, — это мясо. Она ни в какую не ест его, если к процессу готовки имеет отношение Арс. Делает надменную мордочку и продолжает сидеть у миски, размахивая хвостом, будто еды ей никакой не давали. Они решили, что таким незамысловатым действием мисс Пушистость выражает свои приоритеты, признавая в Антоне хозяина всё-таки больше, чем в Арсении. Других вариантов-то особо и нет: разве что вода в присутствии Арса заряжается на потусторонние волны, и кошка от таких деликатесов не фанатеет, но самого его-то она любит, и…       Первым делом Антон коротко целует его, уложив ладонь на щёку, и только потом подаёт голос:       — Пойдём?       Арсений кивает и улыбается.       Специально для Антона днём он записал в голосовых сообщениях рекомендации всех врачей, которые хотели видеть его перед выпиской. Долго в стационаре держать его не решились: мест и так не хватает, пациент с изюминкой и сам рвётся домой, а лечение вполне может проходить амбулаторно, кроме физической терапии — предложили здесь же, но они оба, не сговариваясь, отказались. Есть уже место, где ему могут помочь и к которому он привык — и смех и грех. Арсению больших трудов стоило убедить Павла Вилоровича, что он не откинется сразу же, как выйдет за порог больницы, а его состояние, будучи подозрительно нестабильным по отслеживаемым показателям, никак не влияет на его самочувствие. Это Антону он может сказать, что так из него вымывается потусторонняя дрянь, но доктор такое заявление наверняка примет за эвфемизм и спросит, что Арсений принимал.       Из собственных увечий беспокоит только нога. Но там ничего не хотят трогать, пока состояние не стабилизируется и не будет полностью исключена даже вероятность остеомаляции или других осложнений на фоне. Жить можно. Мониторить будут пристально. Лечить ногу — пока что только физкультурой. Авось пронесёт.       Поэтому уже на улице Алина с ухмылочкой вручает ему трость: красивую, явно под заказ, но Арс одаривает её недовольным взглядом:       — Да ты гадюка!       — Эй, — она несильно пихает его кулаком в плечо. — Полегче, ходячая «Битва экстрасенсов». Ой, — она начинает смеяться и приподнимает трость в руке, — забыла!       Олег выдаёт своё стандартное «кринж», а Марк ржёт. Люба закатывает глаза, даёт обоим по подзатыльнику и подходит к Арсению.       — Привет. Рада наконец-то нормально познакомиться! Я Люба.       — Арсений, — он кивает с улыбкой.       — Можно тебя обнять? — она, кажется, даже немного смущается, но Арс чувствует, что она действительно рада и действительно хочет его обнять, поэтому тянется к ней первым.       Можно и нужно. Чувствовать других людей, их жизнь, протекающую под их кожей, и их тепло; знать: они тоже это ощущают. Они подходят, они жмутся ближе, они благодарно купаются в тепле и прикосновениях, сами того не осознавая — но там, где-то глубоко и далеко, где жизнь зарождается, отстраивая себя шаг за шагом, причина и так ясна, чтобы ещё о ней задумываться. Кому, как не людям, знать других людей лучше всего? Видеть их насквозь и понимать. Читать, как детскую книгу, и изучать страницы, пристально и внимательно…       Они все — и Люба тоже — просто чувствуют, что Арсений больше всё-таки жив, чем мёртв. Вот ему и окончательный диагноз. И прогноз на будущее: больше жить.       — Кому сказать «спасибо», — шепчет Люба ему в ухо, — что вы встретились?       — Никому. Он сам начал меня искать и сам нашёл.       — А мне раньше всегда казалось, что он ничего не ищет, ничего не надеется и ничего не хочет. И никого.       Арсений лишь улыбается. Что бы он мог ей сказать? Не бывает вечного. У всего есть начало, вопрос лишь в том, как скоро настанет конец. Будет ли кто-то из них его свидетелем? Или он случится потом, когда уже некому станет наблюдать? Хорошо, если так. Арсений видел больше финишей, чем стартов. Наконец-то попробует другую сторону медали, пусть даже вкладывает в это смысла больше, чем там есть. Его жизнь — и он жив. Его право цепляться иногда так, как хочется.       — Шептуны, — Олег возникает рядом внезапно, — я тоже хочу.       Арсений вспоминает, каким видел его впервые. Ничего общего с тем, кто влезает в их тесный кружок, чтобы теперь обниматься втроём, и начинает шёпотом выпытывать, о чём они говорили, чтобы продолжить шептаться вместе. Арсений чувствует такую странную и светлую больную тоску: это ведь Антон сделал. Взял Олега под своё крыло без задней мысли, возился с ним, безропотно позволял чувствовать себя значимым и важным даже в своё отсутствие, не ревнуя и не воспыхая горделивостью, и просто по-человечески общался с ним, интересовался Кшиштофом, потому что ему было по-настоящему не всё равно — потому что это люди, которых Антон взял под свою ответственность и к которым относился соответственно. Арсений много раз замечал в его взгляде это смутное сомнение, будто что-то тёмное нашёптывало ему легенды, но так ни разу и не увидел, чтобы Антон ему поддавался. Он всегда делает то, что может. Всё, что от него зависит. Даже если ему кажется, что всё напрасно и бесполезно, он всё равно делает то, что считает нужным и правильным.       Несмотря на все сомнения, несмотря на жизнь, оставшуюся за плечами, и её груз, несмотря на весь полученный опыт — а может, благодаря всему этому, — Антон считает, что Арсений рядом — это нужно и правильно тоже.       Какими словами он мог бы рассказать, что люди и события оставляли ему вечно в наследие лишь бесцельное и промозглое скитание, но всё это больше не имеет такого значения, потому что он наконец-то узнал, куда ему идти? Он наконец-то пришёл. Прибился, уже бросает якорь — будет следовать по пятам, пока ему позволят.       — Антон Шептун, — Арсений выныривает из мыслей, когда они уже все оказались в тесном кругу и Алина громко засмеялась.       — Думаю, пора уходить, — Олег говорит это с такой интонацией, что сразу понятно: это всего лишь новая вариация его «кринжа». — Думаю, женщина в бигудях уже вызвала полицию.       — Полиция уже здесь! — радостно кричит Марк.       — Как думаете, мы сошли бы за анархистов? — Люба задумчиво косит взгляд, и Арсений даже не удивляется: раз уж Антон с ней дружит, вероятно, дальше будет больше.       Антон выбирается из вороха рук и гула голосов, подходит к нему и протягивает руку. Арсений фокусирует на нём взгляд: запомнить бы этот момент навечно. Солнце играет в его волосах, соревнуясь с ветром — у кого выйдет краше: будто бы он арфа, корпус которой покрыт золотом, а струны — из самого дорогого шёлка, что есть во всём мире; чистый и трепетный звук, искрящийся, как блики, и непрестанный, как волны прилива, и он сковывает всё внутри, врываясь в сердце, касаясь самого нежного и сокровенного. Разве ветру и солнцу известно, что арфа раньше была луком, из которого пускали кровожадные стрелы?       — Домой? — Арсений хватает протянутую руку и улыбается.       Антон кивает: «Домой».       Арсений хмыкает своим мыслям: возвращается в реабилитационный центр с воодушевлением, будто на ужин с любимыми родственниками, которых давно не видел. Антон, конечно, не пускает его одного: сегодня будут лишь разговоры и прикидывание планов, и Арсений сразу говорит, что хочет его рядом. Понимает, что снова забирает у Антона рабочее время, и знает, что тот всё равно бы остался — так было тогда, так было в больнице, так будет сейчас: они, как один человек, разделённый на два тела и две самостоятельных личности, будут слушать и решать, через что придётся пройти, — и эти два чувства плохо уживаются рядом. Антон и сам говорит, что ходил бы за ним нога в ногу, но Арсений ощущает, как важно ему получить честное и искреннее, поэтому берёт на себя ответственность и просит сам.       И слушает всё лишь поверхностно.       Иногда ему становится хуже. Незаметная ноющая боль распространяется по всей ноге, тянется щупальцами дальше, захватывая медленно и верно каждый кусочек его тела, возрастая в своей мощи, и изредка даже голова начинает пульсировать так, что Арсений верит: он сейчас умрёт. Жизнь не выдержит давления внутри него и взорвётся. Иногда он представляет это, невольно следуя по протоптанным отчаянием дорожкам: как кожа нагревается и пузырится, как давление в черепе становится слишком большим, как всё, что от него остаётся, — ошмётки. В эти моменты он пугает сам себя. Знает, что нужно просто ждать: рано или поздно весь мусор покинет отравленное тело и дышать станет легче. Когда сил терпеть не остаётся, он ползёт к Антону в руки и рыдает взахлёб. Сначала это оказывается неловко и стыдно, но потом очередной приступ заставляет забыть об этом — и он снова ищет успокоения и облегчения в тёплых руках, даже если ему кажется, что совсем скоро его кожа расплавится. Потому что тепло Антона другое. Настоящее и живое, так легко возвращает его в реальность из ужасающих мыслей — прикосновение кожи к коже, губ к губам, пальцы, нежные и лёгкие, в волосах; они не дают забыть, что Арсений ещё не умер, что ему есть, ради чего ждать и терпеть. А его голос, произносящий успокаивающие слова и без устали называющий его «Котя», действует на мозг лучше любых обезболивающих и транквилизаторов: проходится ласково по всему сознанию, утешает бурю, мягко ловит падающего в ничто Арсения в свои цепкие руки и не отпускает.       Арсений костьми ляжет в его ноги, если потребуется. Кто бы мог подумать, что связь с завесой научит его думать лишь такими категориями.       Он много думает. Отключается во время занятий, делает и терпит на автомате, а сам думает. Эта прогулка на ту сторону не прошла бесследно: помимо вполне себе материальной интоксикации, в его душе бардак ничуть не хуже. Будто что-то поменялось, но Арсений никак не может нащупать, что именно. Незримое, оно заставляет его смотреть на мир под немного другим углом, но Арсений не может понять: откуда он смотрит? Всё осталось прежним. Всё стало другим.       Алтея пока не хочет к ним приходить, и ему нужно поймать ответ самостоятельно. Алина тоже чуть хмурит брови и, когда они остаются наедине в гостиной, неуверенно спрашивает об этом, но что он может ей сказать? Лишь пожимает плечами. Догадывается, что можно попробовать сделать, но пока не хочет.       И так непонятно, когда организм восстановится до конца.       Антон, кутая его в плед дождливыми вечерами, обнимает и рассказывает по порядку, что случилось, пока он спал.       Андрей Генеральский был связующим звеном между производством и сбытом: унаследовав от отца упрямый характер, в молодости он быстро нашёл себе лёгкий заработок, быстро поднялся по карьерной лестнице, быстро попал под протекцию важных шишек. Областному центру было невыгодно, чтобы в таком захолустье по соседству наладилось производство больших партий, поэтому всех многообещающих джентльменов и дам с химическим складом ума или юркими ручками быстро приструнили разными способами, а при каждом намёке на волнения и бунты ушло тасовали кадры — и только Андрей, приближенный к региональным наркобаронам, оставался на своём месте: всегда знал, у кого и где взять лучший товар, а если не знал, то обязательно имел в закромах номерочек того, кто мог знать: дополнительная услуга за дополнительную плату. Именно к нему все шли за наводками — все те, кто мог себе это позволить по статусу. Мелкие сошки получали информацию или товар через десятые руки, и цепочка обычно была достаточно длинной, чтобы, при следовании в обратном порядке, звенья тут и там пропадали раньше, чем до них успевали добраться. В теории люди, конечно, были в курсе, кто стоит на вершине этой пищевой сети, но формально это доказать никак не получалось.       Единственный естественный процесс при освобождении благодатной экологической ниши — борьба за неё. Жестокая и беспощадная. Освободившееся место Андрея — всё равно что золотая жила. Областному центру выгодно, чтобы новым звеном стал кто-то из их людей, такой же доверенный и надёжный. Местным такой вариант, понятное дело, не зашёл бы в любом случае: это Генеральский умудрялся для всех быть своим по праву рождения и с помощью лобызаний — разве можно позволить какому-то чужаку вторгаться в бывшие его покои? А не продавать нельзя: сеть отсюда распространяется дальше, в глубину региона, ей просто нельзя застопориться здесь, ведь любой застой на этом уровне будет слишком травмирующим и убыточным для всех. Вот и не придумали ничего лучше, чем с обеих сторон пытаться просто пропихнуть уже хоть кого-нибудь — может, удача улыбнётся кому, живым останется.       И, хотя местные отлично объединялись против общего внешнего врага, про свои внутренние распри не забывали тоже: это Андрей Генеральский, дитя всех городских улиц сразу, был своим для любого незаконного деятеля в границах родного захолустья — теперь же лидерство мог взять только кто-то один. Вот и вспомнили, что главнее тот, у кого территория больше, кто пустил корни мощнее и раскидистее. Антону всё интересно, кто скрывался за крестиками: именно они выиграли в борьбе за их двор, развернувшейся на стене трансформаторной. Собственно, где-то в этом моменте город и застревает сейчас, пока все не придут к общему знаменателю или не смогут протолкнуть кого-то своего.       Вражда уже вылилась в увеличение задержаний по поводу незаконного хранения оружия или его использования. Об уровне убийств даже гадать не нужно. Несмотря на то, что законопослушные граждане в разборках не участвуют и не погибают, лишь изредка получая совместимые с жизнью увечья или отделываясь синяками и испугом, если оказываются в неудачное время в неудачном месте, возросшая преступность всё равно погружает жителей в стресс и бесконечную тревогу — многие граждане стали не такими уж законопослушными. И хорошо, если их выбор падает на энергетик в продуктовом или настойку в аптеке. Иногда мишенью оказываются и уличные или потерявшиеся животные, но чаще — собственные семьи или соседи. Лишь в последние дни стало чуть спокойнее, и Антон уверен, что тому есть вполне объективные причины: экономические. Здесь вам не тут, как говорится, и денег в особо крупных размерах нет даже у баснословно богатых по местным меркам бизнесменов, а любая война — дело дорогое.       Ну ничего. Конец месяца уже скоро, вот и начнут числа эдак с двадцать пятого, вместе с авансами, кутить по новой.       Арсений косится на телефон. Уже завтра должна быть встреча с научницей — он всё ещё на больничном, конечно, и неясно, когда примкнёт к рядам дееспособных снова, но мозги уже варят, пора бы решать что-то с учёбой, — но после таких рассказов выходить на улицу хочется всё меньше и меньше. Да, за это время с ним ничего не случилось, но то — поездки в машине под присмотром Антона от подъезда до крыльца и обратно. В универ ехать придётся во время перерыва, Антон будет на работе, и никто не может дать гарантий, что ему не поплохеет на остановке или в трамвае. Когда Арсений назначал эту встречу, ему казалось, что он уже должен будет быть почти в порядке, но вчера был первый день, когда он прожил целых двенадцать часов, не ощущая боли нигде, кроме повреждённого голеностопа — при ходьбе.       — Я вырубился? — Антон сонно мычит, утыкаясь Арсению носом в грудь, чтобы этот самый нос почесать.       — Ага, — Арсений оглаживает волосы и лицо, в который раз раздумывая, как смогло всё сложиться вот так.       — Блин, извини. Столкнул бы меня. Не больно? — Антон сам скатывается с него, потягиваясь и громко зевая.       — Всё хорошо.       — Сам-то спать собираешься?       Арсений фыркает. Теперь они лежат друг к другу лицом, почти сталкиваясь носами, и он не может себя удержать: тянется рукой к щеке, оглаживает скулу — медленно и мягко, впитывая в себя эти ощущения, эту кожу, этого человека — и придвигается, чтобы поцеловать. Антон поначалу теперь всегда аккуратничает, и это Арсения всегда безумно веселит; он улыбается и роняет смешок ему прямо в губы, а потом с силой надавливает пальцами под выступом скулы, одновременно прикусывая Антону нижнюю губу, чтобы наконец-то пройтись языком по разомкнутым зубам, почувствовать движения чужого языка, сплестись на мгновение во что-то единое — новое, но знакомое и родное, тёплое и по-прежнему яркое.       В свои первые студенческие годы, только вырвавшись из далёкой деревни в город и из-под постоянной опеки в полностью самостоятельную жизнь, Арсений решил, что должен попробовать максимально успешно социализироваться в новой среде. Сейчас он и не знает, что служило тогда мерилом успешной успешности — да и в те времена навряд ли представлял себе это хоть как-нибудь внятно. Общага их находилась на окраине — район был не самый благополучный, зато очень разнообразный и жутко весёлый. Где-то там, в первых попавшихся на пути барах, он попробовал пиво, спонтанные драки из-за ничего и секс в кабинке женского туалета: очевидно, тот бар был достаточно дорогим местом, что не мешало, конечно, грязи и мусору валяться по углам, а капелькам жира и разнообразных жидкостей отсвечивать на поверхностях столиков, даже когда они задорной компанией врывались туда в первые минуты после открытия. Этот первый в жизни семестр до сих пор кажется ему выдумкой или галлюцинацией. Оставшиеся в памяти события не получается воспринимать с самим собой в главной роли — это чьё-то чужое, не его, просто Арсений почему-то помнит это так, будто бы сам там был. Он всё ещё не знает, стоит ли пересказывать это кому-либо, если он не чувствует себя его частью. Толку будет, если нет никакой эмоциональной привязанности? Тогда случалось и хорошее, но и оно отрезалось, оторвалось от его реки времени — и это справедливо: если терять и отпускать, то не только грязь и мрак, но и всё светлое.       Ко второму семестру, уже после Нового года, подростковый бунт внезапно поумерил пыл. К весне сошёл на нет совсем; об этом, наверное, трещала вся общага: один из самых активных и ярых тусовщиков принял обет безвеселия, заперся в общажной комнатушке и начал хранить верность одному лишь граниту науки. На день рождения вселенная подарила ему, уже планировавшему сдавать вторую сессию экстерном, первую встречу с Антоном — тогда он ещё не знал, что она не станет последней, несмотря на все усилия и стремление, — и он растерялся: исчез отовсюду, разлетелся над городом пеплом и прахом, погрузился в безмолвие. Антон напомнил ему, как быстро свобода может закончиться, если он не будет аккуратным.       Через полгода Арсений попробовал ожить снова: вылез из леса, позвонил на единственный номер, который знал наизусть, стал новым человеком и успешно отсиживался в тенёчке.       И пусть с момента начала его бурной молодости прошло всего лишь около трёх лет, и пусть впереди ещё может случиться много чего, и пусть он успел попробовать за эти годы на вкус множество людей — справедливости ради, все они утонули вместе с воспоминаниями о первом семестре, когда и случились; осталось лишь знание и понимание, что с каждым можно найти точку соприкосновения, если захочется, — Арсений думает, что навряд ли сможет найти кого-то, кто подошёл бы ему лучше, чем Антон. Кого-то, кто смог бы целовать его ещё приятнее. Кого-то, кого он сам смог бы захотеть рядом сильнее.       — Ну всё, Коть, — Антон напоследок коротко целует ещё раз.       Боже, ну что за создание? Сущее бытие.       — Приедешь завтра на обед? — Арсений продолжает с наслаждением копошиться в его волосах, перебирая пряди и наматывая их на пальцы. Единственный аргумент, который уговорил Антона не стричься слишком коротко. — Можем даже вместе у них в столовке поесть. Лилю заберут в двенадцать.       — А какое завтра число? — под прикосновениями он снова размякает, и даже плевать, что и так жарко.       Антон чувствует каждый миг, где они соприкасаются. Руки, плечи, колени. Почему кожа к коже — так приятно? Ступнёй он лениво поглаживает его голень, а где-то под бедром раздражающе скомкалась часть покрывала, но на неприятные ощущения так плевать — всё хорошо, когда они вместе и рядом вот так. Арсению один раз пришлось оставаться на ночь в центре, так Антон весь день сходил с ума от тоски, просто потому что понимал, что засыпать в кровати будет один. Он так быстро привык, что их трое — а без Арсения кошка приходит спать только ближе к утру. Это дело житейское и наживное, конечно, но ему просто не хочется об этом думать. Никогда больше.       — Семнадцатое.       — М-м, семнадцатое…       Антон замолкает и дышит так ровно, будто спит. Может, и правда уснул. Арсений улыбается сам себе и тоже закрывает глаза: спать так спать. Про обед завтра напомнит.       — Знаешь, — Антон вздрагивает, выныривая в реальность, — я тут подумал, что к чёрту их всех, всё равно заебали и не доплачивают. Приеду. М-м?       Арсений утвердительно мычит в ответ, устраивается поудобнее и окончательно отключается.       Ему требуется всё мужество мира, чтобы сделать это снова: он хорошо спит, вкусно и достаточно ест, регулярно занимается — пусть и не совсем по своей воле, — много времени проводит на свежем воздухе и активно включается в процесс обучения: скоро новый семестр, а он ещё не закрыл прошлый. Пожалуй, никогда в жизни Арсений не был так здоров физически и спокоен внутри. Ему мягко выравнивают гормональный фон, слетевший вместе с остальными дефолтными настройками организма после возвращения в мир бодрствования, исправно кормят витаминами и микроэлементами, суют даже железо и кальций в профилактических дозах; Антон жалуется, что у Арсения теперь слишком идеальная структура волос и устрашающе красивые ногти, а потом дрожит от возбуждения каждый раз, когда касается его бёдер или плеч, и всё без устали шутит, что Арсения наконец-то можно брать на работу в участок, а то до этого никто и не поверил бы, что такой тонкий и серый парень может трудиться в самом стрёмном отделе: его ж сожрут и даже не заметят.       Никогда раньше Арсений не был так удивительно гармоничен для того, чем занимался. Может, об этом и говорила Алтея? Он был бы способен контролировать всё, что попалось бы под руку, будь он всегда каким-то таким. Но в реальности он оказался неподготовленным, всё свалилось на него слишком резко; Арсений просто не успел достаточно вырасти, не мог ещё толком контролировать хотя бы что-то вокруг, его жизнь тогда только начиналась… кто знает, что случилось бы, сдвинься хоть одно событие чуть дальше в его истории. Может, он успел бы. Смог бы. Был бы сейчас не просто спокоен, а радостен и счастлив — счастлив по-другому, без всех этих трудностей, без знания о том, что, несмотря на нынешнее счастье, у него внутри всё равно есть дыра, которую ничем не заполнить, ничем не прикрыть, никуда не деть.       Арсений готов заниматься тем, что так или иначе сложило всю его судьбу, как никогда прежде. И всё же, понимая и осознавая свою новую силу, свои уверенность и устойчивость, которых отродясь не было, он не может избавиться от смутного страха, который, вспыхнув, за одно мгновение ставит жизнь внутри на паузу, замораживает и не хочет отпускать.       Всего лишь один шаг, одно движение. И всё мужество мира, чтобы его сделать.       Над этим делом они работают вообще все вместе, поэтому в кабинете в ожидании замирает не только Антон, но и Алина и Люба с Марком. Алина чихает, и все дружно желают ей здоровья, но не отрывают взглядов от Арсения.       Страшно. Почему-то только сейчас он задумывается, что своими действиями может навредить не только себе, но и людям вокруг. Там, в подвале, это было целью; здесь это преобразуется в дрожь по телу и парализованное сознание, где маячит лишь одна мысль. Как много может зависеть от людей вокруг, пока они даже не догадываются, какую борьбу он ведёт внутри себя.       Арсений смотрит в пустоту перед собой: пытается углядеть внутри своего существа хоть что-нибудь, что подскажет, что делать дальше.       — Если хочешь, давай всё отм…       — Нет, — Арсений перебивает Антона сразу же, и голос его — на удивление — всё ещё звучит ровно. — Пять минут.       — Ага, это мы уже дважды слышали! Теперь трижды! — Алина тут же чихает снова, отмахиваясь от всех «будь здорова»: — Вот, видишь! Правду говорю!       Арсений неразумно задумывается: почему решили, что, если человек чихает, это как-то подтверждает правдивость его слов? Бог обнимает честных детей своих за каждые искренние слова, а волосы его лезут при объятиях в нос — как-то так, что ли? Или это черти, поняв провал попыток захватить столь чистый сосуд, вещающий на языке фактов и только фактов, ищут самый быстрый выход из тела, коим оказывает рефлекс чихания? Ну да, если они живут в лёгких, там по-другому никак: навряд ли чертовщина может через альвеолы продиффундировать в кровь. С такой заразой только рождаются.       — Дважды? — Арсений не улавливает: когда он успел сказать это ещё несколько раз?       — Слушай, Арсеньк, — Алина меняет голос и вид на снисходительные, — не тормози, бога ради, у меня ещё дела. Или объясни хотя б, с чем такой затык связан. Боишься чего? Да чего бояться? Что не получится? Да не получится — мы только рады будем! Кто б знал: два месяца сна перезагружают организм настолько, что человек становится нормальным — запатентуешь потом…       Арсений не знает, что толкает его в реальность сильнее: Алина, говорящая с ним так, будто ему три года и он только-только начал воспринимать речь, или сами её слова — о том, что он боится; что не получится; что она, видимо, считает его ненормальным, хотя сама с натяжкой вписывается в общество людей, но почему-то носом тыкает в это его. Алинин беззаботный вид, пока она продолжает что-то вещать — Арсений ставит её на беззвучку, много чести, — почему-то привлекает всех к себе, и на него теперь изредка поглядывает только она сама. Все будто забывают, что в кабинете есть кто-то ещё. Вот же змея! Специально забалтывает их. И ждёт, что он сделает: останется или сбежит?       Арсений решает кое-что получше: быстрым движением рассекает левую ладонь и снова зовёт.       Слова ложатся на язык с горечью: они по нему тосковали. Им нигде нет места, кроме как в его голосе; они желают быть сказанными, оттого горят в гортани на связках холодным синим пламенем — и любой другой ими подавился бы, но не он, нет, он ими никогда не подавится, эти слова и этот зов — его, без конца и края только его. И Арсений чувствует, как под их мощью тяжелеет кровь, как разум сливается с другим миром, где нет живых и мёртвых, где есть только то, что можно ощущать и что ощущали, что можно думать и что думали. Граница между всем и ничем; и он вроде видит перед собой реальность, но в моменте никогда не знает, где протекает его жизнь. Где? Где-то там или где-то здесь. Внутри и снаружи.       И только одно сбивает с толку: непривычная тишина.       У него никогда раньше не получалось спастись от роя голосов всех умерших, которые ошиваются поблизости. Это была привычная часть его «работы»: из реальности погрузиться в её аналог, заполненный шёпотом и криками, мутными образами и расплывающимися лицами, чтобы уже потом, привыкнув к переходу и новым ощущениям, отправиться на поиски. Обычно Арсению хотелось заткнуть уши и закрыть глаза: помимо завесы, с ним ещё частенько охотно болтали реальные люди — может, считали, что он просто мысленно где-то бродил, что нужно помочь, накидывая историй из жизни или описывая человека. И, может, такое поведение всегда рождалось из чего-то глубокого, основанного на тонком невидимом мире: они чувствовали, что у них есть своя задача, и выполняли её так, как умели. В здравом уме и доброй памяти никто, наверное, не стал бы желать смерти другому. Они все тоже не хотели, чтобы он умер, поэтому продолжали навязчиво держать его здесь, в домашнем мире, в неуютной реальности. Арсений так и не сказал Алтее, что хотел, чтобы они молчали и не отсвечивали. Что хотел окунуться полностью, почувствовать свободу, попробовать вернуться самому — уйти, наконец, от всего, ведь на самом деле он никогда не хотел возвращаться.       Но теперь они… уважают его? Молчат. Арсений чувствует: будут молчать, пока он не захочет, чтобы они заговорили.       Просто наблюдают.       Нужную девушку он находит быстро: она притащилась вслед за своим телефоном, который Антон взял из вещдоков в кабинет. В том мире Алина продолжает говорить, рассказывая случай из практики, и Арсений хорошо её слышит, но это не отвлекает: теперь реальность и завеса соблюдают установленные границы и не смешиваются, наконец-то не путают его. Так просто: он зовёт её к себе, напоминает, как быть живой, и она опасливо соглашается ненадолго заглянуть за кулисы своего нового существования и увидеть, что происходит в том месте, которое она оставила. И выводит её за руку на свет, в последний момент ощутив что-то знакомое рядом и тут же потеряв.       — И она пыталась убедить всю комиссию, что не ела попугая, хотя после задержания её сразу отправили в больничку, где сделали полное промывание вообще всего. Говорят, она потом ещё неделю нормально есть не могла — перестарались, видать. А попугайчика еле как нашли: уже почти весь переварился, — Алина наконец-то замечает их. — Я это к тому, что завидовать — плохо. Запомните, детки. А теперь пора работать.       Антон с Марком ещё какое-то время чуть ли не в рот ей смотрят, ожидая продолжения; Люба очухивается быстрее и с восторгом смотрит на появившуюся рядом с Арсением девушку, которая шепчет ему на ухо:       — Вы обещали, что никакой опасности. Но я уже как-то побаиваюсь.       Арсений в чём-то даже согласен, но предложить может только не думать об этом: отпускать он её не планирует, пока все не получат ответов на вопросы. Да и что ещё он мог бы ей сказать? Соврать, что они все тут белые и пушистые? С виду — конечно, но Арсений прожил слишком тяжёлые двадцать с хвостиком лет, чтобы ни в ком не сомневаться. В первую очередь он сомневается, конечно, по поводу себя самого: он уже однажды устроил резню, даже этого не заметив, — кому знать, чем всё обернётся для него в будущем? Пожалуй, явные вопросы ещё вызывает Алина. Слишком уж неоднозначная личность. Была бы в каком-то смысле краше, не будь одета в человеческую кожу: так она только больше страха нагоняет. Хотя глупо отрицать, что отношение Арсения в большей степени диктуется тем фактом, что он знает её и видел её настоящее лицо. Морду, скорее. Другие люди наверняка не разглядывают в ней столь явную угрозу.       Антон мгновенно берёт себя в руки, делая вид, что попугай не оставил в его мыслях никакого следа, и принимается чуть деловито, но больше мягко расспрашивать девушку о произошедшем. Люба продолжает хмуриться и морщиться — тоже, видимо, пытается переварить попугая, только перистальтикой извилин коры больших полушарий, — а Марк активно включается в допрос после того, как вздрагивает и чуть не падает со стула. Алина рядом на его акробатические номера начинает откровенно ржать, но делает это тихо, чтобы не помешать беседе.       Арсений оставляет их. Справедливости ради: зачем он ещё там нужен? Может, в другой ситуации и его роль была бы другой, но конкретно в этот раз ему вверено лишь быть проводником. Как выключатель лампы: «вкл» и «выкл», никаких тебе многоцветовых режимов или отдельной кнопки для запуска череды миганий, выдающих «SOS» на Морзе. Интереса, в общем, никакого. А вот там, по ту сторону, кое-что есть. Арсений выключает реальность без задней мысли: внутри вдруг появляется уверенность, может, немного самонадеянная, что теперь-то он правда сможет.       Дина — девушка, сейчас рассказывающая Антону о событиях, что привели к весьма печальному исходу — притащилась сюда за своим сотовым. Арсений может выдвинуть примерно с десяток предположений, к чему вокруг бродят ещё несколько образов, но знакомые лица удивляют больше всего. Тем, что наконец-то оказываются перед ним.       Сколько лет прошло? Это мелочно, он не станет считать… но, вообще-то, уже больше двенадцати. Возможно, вселенная решила сыграть с ним злую шутку: Арсений редко в детстве читал художественную литературу, но родители упорно, несмотря на отсутствие собственного телевизора, приучали дитя к искусству кинематографа. Он же плевался на документалки — смысл смотреть то, что он уже прочитал от разных авторов в энциклопедиях? — и не смог по достоинству оценить жанр ужасов — после «Кошмара на улице Вязов» Арсений ещё долго подозрительно посматривал на зеркала и любые отражения, а «Лангольеры» с кассеты знакомого отца с работы оставили в нём странную путаницу размышлений и омерзения. Лучше уж посмотреть, как относительно мелкие динозавры охотились на дичь и ели её в местных краях миллионы лет назад, чем вот это непонятное нечто. В общем и целом, он так до сих пор и не тяготеет к какому-то определённому жанру, и тогда было также: ему просто нужно было что-то обычное, про жизнь — пусть какую-то другую, но с понятными случайностями и трагедиями. Вышедшего «Узника Азкабана» он посмотрел не сразу. А потом попал в свою собственную темницу, где мог только ждать: без ясной цели и конкретного плана, не зная зачем.       Да, до него не сразу дошло, что сующие к нему наперебой руки мертвецы, оказываясь нередко контингентом слишком колоритным для его возраста, всё же никогда не были его родителями. Он узнавал от Алтеи скупые истории, которые можно было зачесть за теорию о том, что с ним происходило, соглашался — с сопротивлением и внутренним чувством отвращения к самому себе — на различные практики, терпел всё — надеялся, что однажды ему откроется этот глупый крамольный секрет, почему он может заставить прийти кого угодно, но не их. В какой-то момент диссонанс ожидаемого и реальности дошёл до того, что Арсений начал сомневаться в том, что произошедшее действительно случилось. Мозг долго отнекиваться не стал и в красках показал то, что не воспринимал он сам, но видели глаза. Убедившись, он понял: секрет необъятен. Но ещё несколько лет по привычке гнался за ним, снова не зная зачем. Ему казалось, что, если он перестанет пытаться, это станет предательством хуже убийства.       Арсений не смирился. Ни с тем, что сделали его руками, ни с тем, что родители не приходили к нему. Ведь всё выходило логично: одно вытекало из другого. И он мог хоть на край света бежать от отчаяния, но никогда не злился и не осуждал — пожалуй, не было там никакого секрета, лишь обыденные последствия его действий, и это он мог понять. Арсений не знал, как справляться с этим грузом, поэтому сделал так, как получилось лучше всего: жил дальше с ним, с чувством вины, которое с каждым днём казалось всё неподъёмнее.       Он не решался ни отдаться безнадёге полностью, ни попытаться зажить по-настоящему. Ни один из вариантов не казался ему справедливым. И смысла в смерти не видел тоже: кто тогда будет нести эту ответственность?       Тем более он не знал, что мог бы сказать при встрече. Может, и хорошо, что её не случалось.       Зачем тогда она случается сейчас?       Арсений не знает, что говорить. Цепляется за то, как держит собой Дину, чтобы не скатиться на дно, не упасть в открывшуюся бездну. Он теряет остатки разумности, когда мама заговаривает первой, и не понимает, слушает он её или нет. Теряет остатки себя, своей жизни, которую пытался строить так долго, и не проливает ни слезинки. Арсений всё ещё чувствует зыбкую границу между там и здесь, но теперь кажется, что ни один из миров не соприкасается с реальностью хоть как-нибудь. Он спит. Лежит в бреду, потому что первый задуманный побег от Алтеи удался и проснувшийся максимализм загнал его в лес посреди зимы и он, глупый мальчишка, заблудился и остался валяться под ёлкой, когда силы на то, чтобы идти, закончились совсем. И ведь это даже не трагедия — всё до абсурдного хорошо. Секрет раскрылся. Мечта сбылась. Осталось только последовать примеру и простить себя — он даже, наверное, сможет.       И всё-таки это пропасть. И каждое слово загоняет в неё глубже. Он этого так хотел? Настолько сильно, что теперь не знает, что с этим делать? Ему кажется, что последние годы желание встречи угасло. Он не бросал попытки, но и не верил. А теперь вдруг не знает, как говорить. Как произнести хоть что-то, издать хоть какой-нибудь звук? Из его рта выйдет только истошный крик. Навряд ли внутри осталось что-то ещё.       Желание, забравшее из-под носа всё. Не зря так долго ничего не получалось: может, этому гештальту стоило оставаться незакрытым.       С другой стороны, когда-то давно он жил только этим. И все эти годы внутри копились и надежда, и отчаяние, и вина, и горе, которое он проживал так, как умел: никак. Они росли, умирали и рождались вновь; разрушались, сгорали до пепла и появлялись снова. Может, теперь всему нужно найти выход, покинуть его разум и тело, раз ловить больше нечего? И получается только вот так. Когда горечь смешивается с кровью и достаёт до каждой клеточки; когда одно лишь безмолвие; и тоска в покое, и тепло одиноких глаз, и мягкая неуверенная улыбка — всё, что он мог бы отдать, и всё, что мог бы получить. А вообще, существует ли он тогда? Если вся его жизнь — действительно простое недоразумение, то все чувства и воспоминания — лишь иллюзия? И не было ничего: ни динозавров, ни дурки, ни Алтеи, ни угаснувших надежд, ни Серёжи и Антона; из всего было только одиночество — что ещё может сгенерировать умирающий мозг в темноте? Есть ли теперь разница?       Он отпускает Дину сразу же, как мозг улавливает разрешение. Наверное, кто-то что-то сказал, раз он решил, что можно. Арсений их не слышит, но они о чём-то говорят. Он всё стоит, отвернувшись, и смотрит в стену, пытаясь зацепиться в ней за что-то: трещину бы, или царапину, или протёртость, или неровность краски — никак не может ничего найти, кроме бескрайне одинаковой поверхности. Бывает так в жизни? Чтоб ремонт в госучреждении — и такой хороший? Либо это просто декорация. Да, всего лишь задник на сцене. Обтянули каркас бязью, вручную прокрасили аккуратно. Реквизит только больно дорогой. Что за театр такой? Новый «Небольшой»? Больше не ставят сказки, теперь ставят жизнь. Арсению вот главная роль досталась, но он, кажется, плохо подходит.       И не замечает, когда народ рассасывается. Отзывается только, когда Антон берёт его кровящую руку, чтобы вытереть — так нежно и мягко касается, что Арсению вдруг от этого даже больно: ну как, вот как? Как всё получилось… вот так? И зачем он его не отпускает? Зачем гладит его ладонь? Чего ради возникает прямо перед глазами и прижимает к себе, прячет в свои руки, дышит на ухо — так спокойно, так размеренно: зачем?       Арсения тошнит. Он сейчас взорвётся, точно взорвётся. Если уж пришёл играть, доиграл бы до конца.       А ведь и доиграл бы. Не цеплялся бы только за слова. Хорошо бы все не умели говорить, а что-то надо — бери ручку, пиши на бересте, отправляй с голубем в соседний дом. И пусть голубь отвлечётся от дороги на пожрать, пусть внезапно выглянувшее солнце его ослепит — и он врежется в стекло или ошибётся квартирой. И вместо почтового ящика адресату нужно будет только проверить порог своей квартиры, а там голубь в милом маленьком гробике, на крышке которой скорбно выгравирована дата и слова: «Не долетел». Примите мои соболезнования, ваш голубь оказался тупее самой тупой птицы.       На месте голубя Арсению было бы обидно. О чём он думает?       Может ли солнце ослепить голубя вообще? Это у человеков роговица, стекловидное тело и палочки с колбочками, а у голубей поди только палочки. Хотя нет. Арсений как-то читал статью про то, что голубей привлекают для работы в поисково-спасательных операциях, так что они должны видеть цвет. Интересно, им платят за это? Не за то, что они видят цвет — Арсений бы тогда заработал на этом целое состояние; за работу в спасении людей. Ну, ладно, может, не платят, но хотя бы вкусняшек дают? И баклан ли — самая тупая птица? Создают ли учёные голубиные викторины? Ну, в смысле птичьи. Чтоб никому обидно не было. Почему он про это думает?       Какая вообще разница? Ну, летают. Голубиная почта, почта, марки… если отправлять голубя с письмом из одной страны в другую, куда клеить марки: на письмо или на голубя? Можно ли заставить их приземлиться, чтобы они прошли таможню? Мало ли, что там в письме… это, вообще-то, очень важный вопрос, если так подумать. Он думает про что-то не то? Зачем ему оправдываться, что это важно? И дураку понятно: можно голубю в клюв что угодно подсунуть, их точно надо проверять. Делать реестры, выдавать лицензии на ведение почтовой деятельности, проводить таможенные осмотры — хотя бы просвечивать. У птиц же воздушные мешки и нет мочевого пузыря. Пробовал ли кто-нибудь накачать их закисью азота? Длится ли эффект дольше?       Где-то ещё на марках Арсений чувствует, что из глаз начинают литься слёзы. Неблагодарное это дело: он всё старается отвлечься от стрёмных мыслей с декорациями и актёрством, но они всё равно маячат где-то фоном, и всё его существо отзывается только на них. Он сам деревенеет, превращается в каркас для задника с фоном, остаётся только обтянуть тканью — бязь дорогая, можно просто лоскутами или обрывками с соседней помойки. И вот ведь шутка: всё же действительно хорошо.       — …электрик замкнул тройку лидеров, — Антон аккуратно гладит его по спине и что-то говорит: Арсений вылавливается в серую реальность внезапно, так и не закончив проектирование диспетчерской службы по международной голубиной почте. — Тоже нет? Ну тогда… почему Гитлер застрелился? — он выдерживает паузу, будто Арсений действительно может ответить ему на этот риторический вопрос. — Ему пришёл счёт за газ.       Арсений, захлёбываясь слезами и соплями — думает: ну и мерзость, — протяжно стонет: в какую реальность его тут закинуло?       — Я знал, что ты оценишь. Тогда вот ещё: «Придурок, ты зачем своё личное дело из сейфа выкрал и сожрал?» — «Пойми, дело не в тебе, дело во мне».       Арсений глупо хихикает и чуть не задыхается: нос заложен, а рот занят, вот ведь незадача.       — В слове «жужжание» — три буквы «ж», а в жопе — только ты.       — Это, — Арс страшно хрипит и прокашливается, не решаясь снова заговорить в полный голос, и шепчет: — Это приглашение?       Антон сначала молчит, не отпуская его из объятий, и хмыкает, тихонько посмеявшись:       — В целом…       — Боже, ты серьёзно?       Антон кивает — чего врать? Отстраняет Арсения от себя, оставляя ладони на плечах, и смотрит внимательно, изучая всё: все контуры, форму бровей, очерченные ресницами глаза, тень от лампы на скулах, ещё не высохшие дорожки слёз, приподнимающиеся от вдохов плечи под его руками, выбивающиеся из общего паттерна причёски волоски, лезущие на лоб или стоящие над ним дыбом. Как будто видит в первый раз, но уже хочет оставить образ в мыслях на ближайшую вечность.       Арсений тянет его вниз, и они оседают на пол вместе. Он поразительно неудобно устраивает свои ноги — как упали, так и лежат, — жмётся к столу за спиной, а Антона — к себе. Может, следует уже волноваться о том, что ждёт дальше: снова ли неконтролируемое нечто, отдалённо похожее на истерику, или что-то другое. Антон и волнуется, мысленно перебирая ещё анекдоты, которые помнит, но Арс молчит. Ему наверняка же больно — так завернул многострадальную ногу свою. И спина ещё: врачи думают про астенический синдром, но мучается с поясницей он иногда совсем не синдромно, а очень полноценно. Сидит с закрытыми глазами на полу в кабинете Антона, витиевато опираясь на стол. Сидит, совсем разбитый и измождённый, но дышит — спокойно. Больше не хмурится, расслабляет лицо, только продолжает цепляться за Антона пальцами слишком крепко.       Кто он?       Антон, конечно, не против сидеть между раздвинутых ног, но всё-таки ползёт вбок — Арс вздрагивает, но ослабляет хватку, — занимая голову дурацкими и не очень мыслями, пока руки вытягивают чужие ноги ровно вперёд — удобнее же. Ну, например… например: можно ли простить себе всё? Ему всегда кажется, что у чувства вины есть определённый срок годности, просто никто никогда не знает, как его посмотреть. Это хорошее чувство, если его внутри в меру. И если оно сгорает, когда становится просроченным. Много ли хорошего вина принесёт потом? Будет лишь почвой для взращивания чего-то совсем тёмного и больного: ненависти, агрессии, уничижения, обесценивания и безнадёжности — кому, как не ему, знать об этом. Антон ведь тоже культивировал в себе эту гнилую картошку. Не хотел, но не получалось по-другому. И жрал получившееся говно лопатами — до сих пор иногда всё ещё чувствует этот привкус, — но как-то не заметно даже для себя научился чему-то: то ли другому отношению, то ли умению отпускать, то ли аргументированным и — не как раньше — убедительным спорам с самим собой. Антон не понимает этого своего знания, потому и не имеет возможности объяснить или отдать другому. Хотелось бы, но нет.       Честно ли, что кто-то никогда не сталкивается в жизни с чем-то, что заставляет перекраивать всего себя — и не потому, что так лучше, а потому, что по-другому не получится выжить? Наверное, нет. Но Антону хотелось бы, чтобы эта несправедливость переиграла свою партию с Арсом. Пусть он никогда не знал бы, как это бывает, и пусть Антон ходил бы по тем же улицам, посещал те же торговые центры и ту же поликлинику, пусть он злился бы на абстрактного человека, который никогда не будет способен до конца понять эту трагедию — оторвать от себя самое важное и самое ценное, чтобы иметь призрачную возможность продолжить хотя бы просто быть где-то здесь, — и пусть Арсений подходил бы под этот образ идеально. Было бы славно, наверное.       Но то, что было, уже никуда не деть. Остаётся только то, что впереди.       Антон аккуратно спрашивает:       — Хочешь поделиться? Рассказать? Что-то же случилось.       Арсений кивает: да, что-то случилось. Но что?       Он смотрит в свои уложенные прямо ноги. Говорит: «Спасибо». Молчит какое-то время, потом пожимает плечами: «Я не знаю, что сказать». Вздыхает. Попеременно открывает рот, иногда даже выдавливая какие-то начальные звуки, но потом хмурится и продолжает своё молчание. Часто вздыхает, качая головой: сетует сам на себя. «Чушь какая-то», и «нет, нет, не то», и «божечки-кошечки». А Антон просто ждёт. Внимательно на него смотрит: вот он, с десять лет назад убивший своих родителей; мальчик, встретивший отрочество в стенах какого-то доисторического отделения неотложной психиатрической помощи; студент, смотревший на него волком и готовый было расплакаться, согревший своей ладонью и жаром крови; Арсений, который не побоялся стать разменной монетой, который всегда целует так нежно и смотрит светло и ласково — и ждёт. Может прождать хоть всю последующую неделю, или следующий месяц, или год — лишь бы Арсений знал, что ему не всё равно.       — Она просто сказала, что я… ну… что, как бы, — поджимает губы и хмурится снова. — Как же тупо это звучит, а? Ты некрофил. Ну, был, в смысле. Если так думать, над этим даже можно посмеяться, слушай…       Антон давится воздухом, потом слюной, пытаясь сглотнуть, и напоследок чихает.       — Во-во, я тоже подумал…       — Стой, — Антон пытается поймать его бегающий взгляд, но тот не задерживается ни на чём дольше, чем на две секунды. — Я? Честно говоря, не помню, чтобы я, ну, раскапывал могилы и…       — Нет-нет, — Арсений нервно улыбается и машет руками. Дёргает ногой: подошва кеды под пяткой иногда проскальзывает по полу с тихим скрипом. — В смысле, из-за меня, что ли. Как-то так. Знаешь, она просто так уверенно говорила, что думала, что я умер. А я-то думал, что всё это время жил.       Антон задаётся вопросами, не решаясь произнести их вслух: кто она? Когда она это сказала? Почему она так думала? И что поменялось, раз больше она так не думает? Как можно было умереть, но жить? Нельзя же. Антон лучше других знает, какой Арсений живой — был всё время и есть. Может, это галлюцинация какая была? Лекарства и не такое с людьми делают…       — И, знаешь, я же понимаю, что она в чём-то права. Поэтому так и было сложно всё время: они же думали, что я тоже помер, просто, ну, дух у меня, что ли, особенный какой. И я теперь думаю: а может, ничего и не было? Может, мне всё это привиделось? Приснилось? — Арсений медленно поворачивает голову к нему и смотрит. Странно смотрит: растерянно, и подозрительно, и разочарованно, и с болью и горечью. — И ты тоже. Ну, приснился.       Антон не знает: плакать или смеяться. Что вообще делать? Как люди поступают в таких ситуациях, когда их партнёр уже почти себя уверил в том, что в настоящем их не было? Что может послужить достаточно убедительным аргументом? С другой стороны, Антон и сам по-честному не знает: реальность ли это? Может, матрица? И все они спят.       И всё же. Это единственная реальность, которую он знает и может ощутить. Ему и этого достаточно.       — Я всё-таки уверен, что мы ещё живы и действительно живём, — Антон аккуратно берёт его за руку. — В том плане, что всё это прям настоящее, настоящнее некуда. Что там делают, чтобы проверить, что это не сон?       — Щипают, — под выжидающим взглядом Арсений снова теряется.       — Ага. Давай.       — М-м? — сконфуженно хмурится.       — Щипай себя. Будем проводить эксперимент.       — А.       Арсений сам себе кивает. Его дыхание немного успокаивается. Он поднимает ближе к лицу предплечье свободной руки, внимательно его изучает, видимо, выбирая подходящее для щипка место. Потом переводит взгляд на их сцепленные ладони, сжимает свою сильнее, будто пробуя ощущения, замирает. Хмыкает. Антону интересно, какой процесс сейчас идёт в его голове. Какие выводы он делает? К чему приходит? На что похож этот путь?       — Ты щипай.       Антон пожимает плечами и с серьёзным лицом щипает себя за щёку.       — Дурак. Меня щипай, ну.       Антон пристраивается ближе сбоку. Сьезжает чуть вниз, чтобы прямо в ухо прошептать:       — Уверен?       — М-м, — Арс вздрагивает и покрывается мурашками. Такой чувствительный. Антону кажется, что он не никогда его не трогал нигде, кроме ладоней; что он касается его в первый раз и они никогда прежде не были так близко — даже не целовались. — Ага. Давай.       Арсений двигает предплечье ближе к нему, и Антон медленно кладёт ладонь сверху, почти обхватывая около локтя в кольцо, и неторопливо ведёт вниз. Чувствует его тепло и как кожа снова становится гусиной, чувствует вздыбившиеся волоски, слышит, как он глубоко вдыхает и медленно выдыхает, и сам дышит ему почти в ухо. Когда пальцы добираются до запястья, он склоняется ещё ниже, чтобы подхватить ртом мочку и легонько сжать её зубами, одновременно щипая тонкую кожу рядом с выпирающей косточкой. Арсений вздрагивает, рвано вдыхает; Антон оставляет пальцы на запястье, чуть поглаживая, и чуть-чуть оттягивает мочку губами, а потом отпускает, и целует коротко за ухом, и спрашивает:       — Что скажешь?       Арсений сидит неподвижно, разве что дышит. Прикрывает глаза, медленно вздыхает, и выдаёт:       — Боже правый, я, наверное, действительно схожу с ума.       Антон успевает только подумать, что не этого эффекта хотел добиться, а даже совсем противоположного, как Арсений утыкается ему в губы, перебираясь сверху на бёдра. Может, они оба сходят с ума — рабочий день, в кабинете Антона, на полу, и в любой момент кто-то может зайти. Но Антон думает: чуть-чуть. Чуток-то можно.       Антон слишком ценит эти моменты: Арсений спокоен, у него ничего не болит, он в состоянии удерживать внимание и не норовит свалиться с судорогами; он находится в их общем здесь и быстротечном сейчас, никуда не пропадая и ощущая мир, готовый отвечать и двигаться в заданной скорости. Моменты, когда они просто вместе друг с другом, когда, как бы ни было тяжело в другое время, Арсений возвращается к нему — всегда возвращается — и продолжает жить, ластиться, обнимать и забалтывать, целовать и играться с прядками волос, лежать под боком и читать вслух, дарить тепло, нежность и улыбки со смехом, свой голос и свои слова, свои мысли, касания и мягкость, желания, чувства. Каждый такой миг — это облегчение. Осознание, что всё не зря — ведь это случается всё чаще и длится всё дольше.       — Держись.       Арс послушно цепляется и хохочет, когда Антон поднимает их с пола и идёт к дивану. Они оба это любят: просто укрывать лаской — без подтекста и продолжения. Гладить кожу, сцеловывать смешки и улыбки, нежно и аккуратно, изучая каждый раз, как в первый, прикасаться к лицу, рукам и груди.       Наверное, теперь Антон знает его. Больше, чем когда-либо, и дело не во всех разговорах о том, что было, что происходит и что будет; не в том, что они живут вместе, общаются с друзьями друг друга или полностью погружаются в дела друг друга; не в том, что они спят вместе, что целуются или ласкают друг друга. Антон мог бы никогда не знать ту историю про динозавров, но теперь бы он догадывался, что что-то такое могло быть. Мог и никогда не узнать про жизнь Арсения с Алтеей, но видеть теперь её отпечатки в словах и действиях, во взгляде и улыбках. Мог и не целовать, но чувствовать, что Арсению бы хотелось. Может, мог и не пускать его в свою квартиру: тот всё равно бы там оказался. Что есть более завораживающего, чем это ощущение: смотреть на человека и знать его?       Наверное, теперь Антон его правда знает. Потому что за секунду до того, как его голос раздастся в воздухе, он чувствует его дуновение: слова, словно бабочки, и звуки-крылья — их взмах щекочет потоком ску́лы, подбираясь к ушам. Арсений — точка существования, где Антон всегда будет задерживать свой взгляд. Он читает его, как открытую книгу; история, творящаяся перед ним, сама добавляет страницы, наносит буквы и переворачивает лист, стремясь дальше, — жизнь притягивает, и он за ней наблюдает. Потому что знает, что, потянись он к губам, ему откликнутся; потому что умеет заметить в глазах желание коснуться и умеет почувствовать дрожь отзывчивости за мгновение до того, как она расползётся. Потому что умеет говорить на языке, который они оба понимают, и им не нужен посредник, даже слова — иногда тоже. Как Антон смог взрастить в себе всё это?       Он придерживает Арсения чуть настойчивее, когда садится на диван, и протестующе машет руками, когда сам откидывается на подготовленную подушку, а Арс с ухмылкой остаётся сидеть сверху на бёдрах.       — Ну и что ты? — Антон раскидывает руки для объятий. — Нас не обманешь.       Арс обмякает, улыбается грустно и с благодарностью устраивается, прижимаясь щекой к груди: где-то там, спокойно и умиротворяюще, бьётся сердце — ну что за подарок? Он действительно не может их обмануть: ни Антона, ни его сердце, ни себя самого. Такие простые действия. И простые слова. И так просто всё складывается — внутри. Вне не бывает такого, а вот внутри — да.       Арсений бы хотел, чтобы всё остальное стремилось к такой же лёгкости. Тогда бы всё, совсем всё было действительно в порядке. И пусть какая-то часть его, теперь мирно устроенная, подходит как фундамент, он знает, что ещё долго будет блуждать по этой равнине, окружённой свалкой, и ещё долго будет задаваться вопросами: как много она выдержит? Что он может на ней построить? Да и способен ли он после всего, что было, уложить вещи хоть в какой-то порядок?       Всё вокруг стремится к хаосу — неизбежная энтропия сущего нагонит их всех. Распылит в воздух каждое воспоминание, каждую клеточку, каждый атом, чтобы всё пространство стало равноценным, чтобы каждый миг будущего существования содержал в себе по моменту из прошлого, чтобы все живые — живые где-то там, в необозримом и недоступном — одинаково дышали мёртвыми. Можно ли всё-таки назвать хаос порядком? За его справедливость, честность и неприступность. Не в этом ли и заключается весь смысл: стремиться, стремиться, стремиться дальше, проникать всюду и оставлять следы? Запятнать реальность так, чтобы нельзя было отмыться? Чтобы с избытком хватило всего — и воспоминаний, и клеток, и атомов.       Чтобы чуть больше осталось поцелуев, разговоров и касаний.       — Мне всегда грустно, когда я думаю о них, — Арсений говорит тихо, и Антону приходится напрягаться, чтобы услышать, но он всё равно не перестаёт гладить его по спине. Приятно. Тепло. Безопасно. — Сумасшедший, который сходит с ума в своём безумии. Раньше мне казалось, что то, что… я могу?.. Что это как галлюцинации. Что я не в порядке, что надо лечиться. У них не получилось смирить меня с этим, хотя мама пыталась. И я думал, очень долгое время думал, что всё нормально, что так просто сложилось — и думал, что по-настоящему в это верю. Может, что-то… что-то во мне, — теперь он совсем шепчет, будто говорит сам с собой, — не хотело, чтобы я лгал себе, и вот поэтому, ну… поэтому и случилось то, что случилось. Чтобы я поверил, чтобы увидел, насколько всё на самом деле реально.       Он замолкает. Время вокруг них густеет, и пространство искажается, отшагивая назад. Есть они, вдвоём, что-то под ними, а весь остальной мир отдаляется, сливаясь в тонкую полоску всего на периферии сознания, на окраинах видимого. Антон знает, что там, наверху, должен быть потолок, который, наверное, вернётся на своё место, если на него обратить внимание.       Он не обращает.       Лишь поддаётся тому, что тянет за собой. Сдаётся в сжимающееся время, чувствуя, как воздух начинает давить сильнее. Будто на него упала бетонная плита, но не сверху, а со всех любых других сторон, и плита безумно тяжёлая, наращивает стремительно массу, и только там, где она должна была бы быть по всем законам физики, Антону легко и свободно — там, где он касается Арсения, лежащего на нём. Может ли между ними действительно ничего не быть? Ни воздуха, ни пустоты, ни единого атома. Разве что что-то нематериальное. Что-то другое. Слепленное по иным правилам и пришедшее, родившееся из того, чего никогда не было и быть не могло. Потому что Арсений проезжается ладонью по груди ближе к шее, кладёт её на щёку, даже не смотря в его сторону, а Антон тянется, тянется, тянется к ней, к его ладони, к нему, к его теплу, к ощущению его жизни так, словно без этого всего ему не жить. А ведь как-то же он жил до этого. Откуда оно взялось?       Может, он молчал, потому что думал, что ему ответят. Может, ему была нужна лишь тишина. У Антона уже нет выбора: он шагнул за тем, к чему тянуло, и теперь только следует за ощущениями и голосом — куда-то дальше и глубже. В темноту. И начинает чувствовать горящее любопытство: ему бы одним глазком взглянуть, да и всё на этом. Что там?       — А теперь я уже привык к тому, что сошёл с ума. Это всё обыденно. Но сейчас… сейчас. О-о-о. Боже, — он вздыхает, — я сейчас снова схожу с ума. Но я же и, я и не возвращался. Можно ли сойти с ума на почве безумия?       Действительно, о-о-о. Антон бы даже сказал: ого! Знает ли он, что делает? Осознаёт ли, что может? Или дело в том, что они теперь связаны? Но Антон смотрит эти картинки, которые вспышками появляются в голове, и не знает, что чувствует, потому что эмоции сменяются отчаянно быстро, стараясь поспеть за кадрами; знает только, что благодарен. Что может приблизиться к нему настолько. Что на секунду может почувствовать себя одним с ним человеком. Неразрывным, полным, цельным. Окунуться в сотую, тысячную долю его жизни, чтобы хранить всё это потом в себе; чтобы даже через много-много лет всё также держать его сердце в своих руках, не сомневаясь в том, что правильно поступил. Ведь это всё оказывается таким важным — всё, что происходило и происходит между ними: долгий поиск, знакомство, два года одинокой тишины — всё равно что перерыв, чтобы успеть подумать, оценить и разложить случившееся по полочкам; чтобы быть готовым, — новая встреча, поглощающий разум ужас и немного навязанное, но мирное и в чём-то безмолвно-беспрекословное сожительство, и это ощущение, когда настоящее наслаивается на прошлое, и другой взгляд, и согревающие прикосновения и слова — всё, что теперь кажется кирпичиками, прилаженными аккуратно и точно к соседним; что стало ступенями, сложилось в крутую лестницу, спиралью взмывающую вверх; что каменной кладкой выложило Антону дорогу, и он шёл по ней вперёд, чувствуя тягу и любопытство, и нашёл на ней что-то необъяснимо драгоценное, незаслуженно совершенное в том, как предательски совершенно оно ему подходило и оказалось нужным во всей своей наготе: с кровящими надрывами случившегося, с диссонансом осознаваемого и не созданного для человеческого ума, с холодом глаз и теплом касаний, с огнём жизни, горящим пламенем случайно-неизбежного саморазрушения. И с полным отсутствием ответов на все «почему?», и с ясным и чистым в своём изумлении понимании: это всё было ничем, но это было всем.       Антон теперь знает: по-другому он и не смог бы. Кто ещё в этом мире имеет возможность окунуть в себя так глубоко? Не задумываясь. Даже не пытаясь закрыться. Просто существуя открытым и уязвимым для любого, кто захотел бы шагнуть к нему чуть ближе.       Антон рад — до чёртиков, до дрожи, — что сделал этот шаг. Потому что почему-то. Кому теперь знать?       Арсений подползает чуть выше, утыкается носом ему в пространство между шеей и ключицей. И Антон ноющими костями чувствует его беззвучные ровные слёзы. Ни о чём и обо всём.       — Зато ты здесь.       Горе, не имеющее цены, случившееся беспричинно и бессмысленно, как и большинство всех событий в этом мире — что плохих, что хороших. В чём-то логичное, но необязательное: все ли умеют горевать? И всё же… и всё же: вереница сплетающихся дорог, останавливающихся сейчас в этом моменте.       Им теперь не быть нигде, кроме как тут. Здесь и в этом вязком «сейчас», где тепло и больно, просто и, может, чуть-чуть неправильно — только для того, чтобы знать: есть ещё куда расти. И Арсений — через бесконечность, не меньше, — почти успокоившись сам, кивает и на выдохе шепчет:       — Зато я здесь.       Потом снова молчит, и Антон чувствует теперь отголоски чужого сознания, погружённого в хаос между отчаянием и радостью, и даже представлять не хочет, каково было справляться с этим в одиночку, но всё вдруг замолкает, и Арс, делясь внезапными теплом и спокойствием, напоминает ему их первую встречу — за секунду до того, как заговаривает:       — И ты тоже здесь.       Антон всё думал — пару месяцев назад прямо-таки гадал иногда сутками, — почему Арсений, несмотря на риск и нелогичность, которые сам же в лучшие свои времена терпеть не мог, всё равно делал то, что делал. Помогал. Открыто, с готовностью и безвозмездно. Почему заговорил с ним тогда, почему достаточно спокойно и миролюбиво воспринимал происходящее, почему из всех к нему тогда пришла именно Ида. Почему, встав рядом, ни разу даже не посмотрел на другую сторону: ведь мог же попытаться обыграть всё, бегая туда-сюда? Уж Генеральский в лице своих незадачливых подопечных смог бы предложить то, от чего нельзя отказаться. Много ли нужно студенту? Шантаж бы навряд ли прокатил, но деловые отношения — вполне себе. Арс ведь умный. Действительно смог бы придумать что-нибудь.       И Антон только сейчас понимает, насколько он не хотел. Не хотел чего-то придумывать, не хотел даже думать о том, что можно попытаться получить выгоду, не хотел ни выгоды, ни деловых отношений, ни замечать всё то отвратительное, что случалось с ним. Не хотел, чтобы это можно было как-то использовать — и даже тут не хотел думать о себе. Господи.       Как же это странно: быть кому-то важным настолько. И даже неловко. Приятно, конечно, до ужаса и сумасшествия, и Антон даже думает уже, что есть одно «но»… но отдёргивает эти мысли: нет, он его никому уже не отдаст. И так просто это понимать и принимать: пусть и самый лютый пиздец им светит — ну или ещё что, — Антон не сможет покорно сдаться, будет бороться, даже весь пропитанный страхом насквозь — будет. Не перестанет.       Арс отключается прямо так, уткнувшись в него. В целом, можно и попинать балду часик, а там…       — Блять, боже, господи, — Марк влетает в кабинет вслед за своими громогласными выкриками. Потрепался, видать, на вызове, а потом ещё пока бежал. — Сделайте что-нибудь, а?.. — и только тут замечает, что они лежат на диване.       Арс, сонно проморгавшись и поклевав носом ещё немного, запоздало реагирует на первые слова Марка:       — Ага. Аминь.       Антон внутренне возмущается тем, что не дали поспать, но всё-таки уточняет, что конкретно случилось. Раньше Марк реагировал так практически на всё: в новинку были и призраки, и гномы, и всякого сорта колдуньи и колдуны — но это было, пожалуй, давненько. Да и нельзя сказать, что он испуган. Какой-то страх, может, и есть, и всё же недовольства больше: что-то идёт не так и ему некомфортно. И он почему-то не может справиться с этим сам. Что там такое?       Марк терпеливо ждёт около закрытой двери, пока многочеловечка распутывается, поднимаясь с дивана. Арсений будто бы параллельно всё ещё пытается поспать, но никак не может решить, какой половине мозга отдых нужнее, а потому попеременно закрывает то правый глаз, то левый. На вкус Марка — имеющий, конечно, высокие моральные принципы в основе и чисто эстетическое наслаждение сущим в мировоззрении, — их будущего нового сотрудника успело где-то знатно переебать, пока они не виделись. Антон, наверное, из-за этого и не особо горел желанием организовывать эти посиделки с целью узреть чудо чудесное — не так сложно представить, что путешествия во владения мёртвых могут сделать с живым. Хоть и выглядел Арсений не так плохо, когда они расходились, но кто его знает — кроме Антона, а тот и не станет рассказывать: может, храбрился? Он ведь уже тогда вёл себя немного странно.       — Мы хотели уже начать обряд, — Марк кивает на стоящего около решётки Олега, — а он как давай танцевать, — указывает на мужчину в камере.       Мужчина до сих пор танцует.       — А до этого что с ним было?       — Жрал мёд и чуть не загрыз пасечника, — задумчиво объясняет Олег. — Хорошо, что у того камеры на участке. Там, конечно, тот ещё экшен… пасечник начал отбиваться, под руку ему попалась связка болиголова — так этот экземпляр и его жрать стал.       — Зато отвлёкся, судя по всему, — Арсений щурится на задержанного и будто пытается что-то высмотреть в нём — что-то, чего нет, чего не видно, но что должно быть.       — Да. Пасечник закидал его оставшимся болиголовом и нас вызвонил.       Арсений всё смотрит на танцующего мужчину и вдруг бормочет:       — Осторожно: длительное наблюдение болиголова вызывает навязчивые мысли о его использовании…       Марк с опаской косится в его сторону, переводя вопросительный взгляд на Антона. А что он может сказать? Просто пожимает плечами. Потом, когда они будут дома, обязательно спросит, что это за новый виток современной философии и где на земных и около просторах Арсений о нём узнал.       — Ну, в общем, — Марк откашливается, возвращаясь к истории, — мы приехали. Болиголов тогда уже кончился, и пасечник отбивался ягодами дикой малины. Упаковали товарища, чтоб нас не загрыз, а он зарычал — тут и так ясно, что медвежья натура, но я от неожиданности всё равно чуть кирпичами не обложился, честное слово. Пока разбирались и выбирали место, он как будто успокоился… в спячку как будто собрался, но рано ж ещё. Слёг, короче, а потом вскочил и давай плясать. Вот, — указывает снова на человека в камере.       Антон вдруг чувствует себя уставшим и совершенно не имеющим желания разбираться. Слишком уж успел поверить, что будет спокойный остаток дня, а теперь жуёт свои несбывшиеся надежды, похрустывая стеклом. И чувствует зарождающееся раздражение: не может сосредоточиться и собрать мысли воедино, чтобы найти решение. В черепушке как будто зудит, и где-то внутри, под желудком, что-то навязчиво чешется тоже; Антон не любит это неспокойное состояние, когда от стремительности происходящего даже внутренности скручивает хаосом, но сейчас у него нет возможности отойти, выдохнуть и урвать кусочек покоя, чтобы восстановить баланс. Какая-то дисфункциональная немощность: ни уйти, ни принести пользы. Раздражает. Давно его так ничего не раздражало.       Он пытается усмирить гомон и огонь внутри дыхательной гимнастикой, когда Арсений подходит сбоку и, толкнув плечом, так и остаётся прижатым. В такой непосредственной близости рядом с ним сдаётся даже дыхательная гимнастика и начинает, наконец, помогать. И через пару минут Антон готов сознательно дышать затхлым воздухом подвала и смотреть вокруг с широко открытыми глазами.       — Это же не будет работать каждый раз? — Антон косится вбок.       — Не будет, — просто соглашается Арсений, — но оно и не нужно. Смотри, — кивает на мужчину в камере, и Антон мирно подчиняется. — Что-то в этом есть. В танце, в смысле.       Он внимательно теперь следит за движениями. Мужчина поворачивается, делает невысокие подскоки на одной ноге — некоторые из фигур, которые он показывает, напоминают Антону о студенчестве, когда Люба затащила его на занятия по йоге и медитации, — при этом руки плавно двигаются тоже, складываясь в разные формы. В некоторых позах он замирает на несколько секунд. Кажется диким, что такой танец исполняется в обычной футболке и джинсах; кажется, Антон видел похожие движения, но теперь уже и не вспомнит где. Из воспоминаний выскакивает лишь это ощущение: мужчина неправильно одет. А как правильно, тоже не может вспомнить.       — У него даже глаза закрыты, — неожиданно говорит Олег. — Ну это…       — Да-да, — его перебивает Марк, закатывая глаза, — мы знаем: полный кринж.       Арсений находит пальцами ладонь Антона и сжимает:       — Я дилетант, но, вы уж извините, потанцую немного.       Ему всё равно, что рядом Олег и Марк, всё равно на медитирующего в танце мужчину, всё равно на то, что в любой момент в коридоре могут показаться другие люди, что кто-то их увидит и заметит — и Антон не знает, хорошо это или плохо; Арсений просто скользит свободной рукой по его груди и вверх, на шею, останавливаясь на щеке, и мягко гладит, ласково улыбаясь, и ловит его взгляд, чтобы утянуть в поцелуй — не слишком длинный и не слишком короткий, тихий и аккуратный, наполняющий невесомым наслаждением.       Подходя ближе к мужчине, чтобы удобнее было следить за движениями, Арсений ловит удивлённый и вопросительный взгляд Марка, вздыхает и отмахивается:       — Я так питаюсь. Съедаю чужие годы жизни.       — Типа как дементор? — уточняет Олег.       — Типа как он, — Арсений кивает и сосредотачивается на танце.       Антон поражается: сначала движения, безусловно, достаточно неловкие, но Арсений быстро адаптируется, наполняя их своей грацией и необходимой медлительной плавностью. Руки повторяют фигуры, завораживая каждым изгибом, и Антон бы написал про него стихи, если бы умел: так ему искусство к лицу. Кажется, что всё получается слишком легко, и только напряжённое и сосредоточенное выражение лица говорит об обратном. А ведь он тоже устал. Наверняка хочет домой и спать — буквально только что, говоря о планах, выглядел сонным. Так много в нём всего — Антону так нравится замечать и исследовать всё новое, но он не двигается с места. Не хочет, и что-то незримое держит его, не давая разрушить царящую в пространстве танца энергию. Это точно какой-то обряд. Таинство в танце.       — Это Цам, — вспоминает Антон. Арсений мгновенно замирает, оставаясь в необычной позе — что-то такое точно было на йоге! — и вопросительно смотрит. — Ну, или Чам. Танец. Сам.       — О, — интересно, что реагирует он только на бурятское «Сам». Антон даже не знает, хочет знать почему или нет. — А! — Арсений осматривает себя. — Это же асаны. Мудры.       — Буддизм? — Олег догоняет быстрее Марка.       — Да. Тибетский.       — А ты откуда знаешь? — Марк смотрит на него подозрительно.       — В новостях видел, — Антон пожимает плечами. — С Марчем потом обсуждали, что тибетские ламы — это, конечно, хорошо, но хотелось бы своих.       Арсений вдруг громко вздыхает, выпрямляясь. Антон хочет его взять на руки и куда-нибудь унести — настолько ужасающе уставшее выражение тенью проскальзывает на его лице. Тенью, которую, наверное, никто больше и не заметил; это Антон натренировался улавливать каждое движение губ и глаз, пока смотрел на него и любовался. Всего лишь отголосок ощущений, который быстро сменяется на серьёзность и решительность — никакого взять на ручки и отнести в тёмный уголок, потому что проблему надо решить.       — Я уверен, что есть другой способ, — Арсений снова подходит к Антону и берёт одну из его ладоней в обе свои руки, — но я… что-то слышу. И-и… и вижу, да. Немного. Наверное, должно получиться.       Антон только кивает. Это не оправдание в попытках выпросить разрешение, Арсу оно никогда и не требуется; он просто предупреждает, как и всегда. И ведь сначала Антону всегда хотелось забычиться, поспорить, попытаться уговорить, будто он может знать лучше или быть уверенным в том, как нужно что-то делать. Сейчас он уже привык просто принимать к сведению: правда оказалась в том, что никто не знает, как лучше. Антон может лишь услышать и предложить себя — в качестве помощи и подстраховки. И продолжать слушать, продолжать слышать.       Арсений бросает ему тёплую улыбку благодарности и отходит к столу дежурного. Роется в ящиках, вытаскивает из-под бумаг ножницы и возвращается к Антону, перехватывая одно из лезвий. Металл поблёскивает, отлавливая кусочки света лампы, и даже они — обычные ножницы, схваченные его рукой — выглядят не просто оружием: как сама смерть с косой, он готов пожать плодотворные и не очень труды жизни — срубил бы коротким остриём тысячи и миллионы голов, если бы захотел. И даже, может, и глазом бы не моргнул. Если бы захотел.       И Антон чувствует эту болезненную власть в его руках. Как человеку живётся с такой силой? Часто ли он думает о том, как убивает кого-то? Не вспоминает прошлое, а прогнозирует вероятное будущее. Думает ли он об этом? Подозревает ли вообще в себе эту стальную нить? Если она вдруг лопнет, станет ли он пытаться удержать её концы вместе, чтобы не стало слишком поздно?       Но каждый раз, когда Арсений на него смотрит, улыбается ему или касается его, Антон чувствует ещё, что в нём самом тоже есть что-то — что-то, успокаивающее штормы, усмиряющее ураганы, приласкивающее взбунтовавшееся море. И не чем-то особенным, а просто своим лишь фактом наличия где-то: рядом, близко или далеко — всё одинаково, пока он есть. И волны лишь оближут стопы, не пробуя даже укусить плоть. Может, поэтому к нему так тянутся — и в ответ так тянется он?       — О, смотри, — Антон отвлекается от ощущения липкого и горячего в руке и действительно смотрит на мужчину в камере, замеревшего теперь в одной позе. Антону кажется, что поза не самая удобная; он бы тоже смог стоять в полуприседе на одной ноге, закинув другую лодыжкой на бедро первой, но не уверен, что простоял бы достаточно долго. — Что, молчит мемный радар?       Не то чтобы Антон видел хотя бы раз, чтобы Арсений долго и бездумно сидел в соцсетях. Видимо, весь багаж знаний он получил раньше; вопрос лишь в том, пригодится он ему или нет — и отвечать на него Антон не берётся даже самому себе. Не прочухаешь, что там в голове другой происходит и как точно оно работает.       — Вас заметили, — Арсений делает голос ниже и щурит глаза. Сложно смотреть, кого он там заметил, когда сам стоит рядом — и такой красивый. — Антилопу мне в жопу…       Антон не знает, смеяться ли: вдруг это не мем? — но всё же смотрит на мужчину, а видит в итоге женщину. На ней сложно сосредоточиться: она вся будто пытается убежать от взглядов, стоя на месте, слиться с окружающими её вещами, и образ тонкий, расплывчатый, с зыбкими краями, перекрывает человека уже едва-едва, но, один раз увидев, Антон не может перестать его замечать — и не может его не видеть.       — Это мой брат, — вызывающе говорит она, хмурясь на Арсения. — Антило Пум Невжо Пу.       — О, да вы ещё и шутница. А кто вы, кстати? Ё Буш Киворо Бушки?..       Вероятно, это она удерживает мужчину в этом неловком положении. И заставляла его танцевать тоже она. Пока только непонятно зачем. Зато она подавляет то звериное, что тоже должно в нём быть: навряд ли желание пожрать побольше болиголова было её инициативой.       — Ха-ха. Простите за непрошеный совет: внимательнее относитесь к своему кармическому хвосту.       Антон подсознательно чувствует — дело ли в голосе, в его тоне или чём-то, находящемся на совсем другом уровне восприятия — исходящую от незнакомки силу. Она, вероятно, мертва, но это точно при жизни был не просто обычный верующий в будд офисный клерк. При этом её извинения действительно пронизаны жалостью и сочувствием. Стоит ли спрашивать у неё по поводу своего кармического хвоста?..       — Да-да, но я, к сожалению, — Арсений чуть сильнее сжимает Антону руку, — выбрал наслаждаться жизнью.       — Ваше право.       — Так кто вы? Не просто женщина, но и не богиня, а сил и чудес у вас в руках всё равно не счесть.       — Дарима. При жизни я служила Богине Янжиме, — женщина меняет гнев на милость, вероятно, впечатлённая словами Арса. — Сейчас я прихожу к тем, кто взывает.       Антон отвлекается на Марка и Олега. Оба стоят с задумчивым видом. Наверное, думают, почему мужчина называет себя Даримой — Антон не уверен, видели ли они её. Зато сами смотрятся как самый серьёзный психиатрический консилиум, который этот участок когда-либо видывал: выбирают, кому из участников разворачивающейся сцены назначать экспертизу в срочном порядке первым.       — А что с ним случилось? Почему он позвал?       — О блаженные, познавшие Нирвану, — Дарима произносит что-то ещё, видимо, пытается сдержать ругательства, но тихо и быстро — так, что ничего и не понятно. — Вы пробовали завтракать болиголовом?       — Справедливо, — Арсений кивает. — А почему вы больше не танцуете?       — Так я не давала ему уйти. Пока он здесь и держится, ничего необратимого не произойдёт. Но это и вы можете замечательно устроить — и уже устраиваете. Продолжайте и вызовите помощь — может, получится его спасти.       Антон никогда бы не подумал, что будет однажды объяснять диспетчеру скорой, что у них в камере в бессознанке валяется мужчина, объевшийся свежего болиголова. Скромное тихое «ого, прямо съел?», произнесённое парнем на той стороне, подтвердило самые худшие догадки: навряд ли им так уж часто прилетают подобные вызовы. Успокаивает только, что Дарима перед уходом заверила: никаких проблем со здоровьем у незадачливого бедняги нет, поэтому колоть ему можно всё что угодно.       Антон радуется, когда врачи сообщают, что всё не так уж плохо: промыли желудок, похвалили за обработку наружных ожогов, упаковали и укатили — где-то в процессе всей работы фельдшерка заметила кровящую руку Арсения, но тот просто её спрятал и кинул в ответ мрачный тяжёлый взгляд. Девушка решила с ним больше не связываться и даже потом попрощалась со всеми, кроме него.       Окончательно в реальность Арс возвращается, когда скорая уже уехала, и даёт Антону позаботиться о своей руке, а потом с тяжёлым вздохом предлагает просто отправиться домой — прямо сейчас, несмотря на неоконченный рабочий день. По пути они коротко обсуждают произошедшее, и Арсений рваными фразами пытается объяснить про перенаправление потоков, которое держало в пучке все нити вариантов развития событий, не давая им разойтись и исчезнуть или обрести силу. Антон даже что-то понимает, но разговор быстро утихает: Арсений пустым взглядом смотрит на дорогу, изредка прикрывая глаза, будто засыпая.        За столом во время ужина он действительно выключается, прислонившись к стенке, и Антон даже не знает, стоит его будить или нет. С одной стороны, стол кажется не лучшим местом, а с другой — может, как раз наберётся сил добраться до постели. В задумчивом ступоре Антон просиживает несколько минут, а потом Арсений сам выныривает обратно, возвращаясь к еде так, будто ничего не было или это у них обычное дело. Антон собирается налить ему чай, но тот просит кофе, чтобы взбодриться.       — Может, всё-таки поспишь сейчас? — донышко кружки глухо стучит о стол.       — Нет. Ещё рано. Мне потом станет скучно, и я тебя заебу.       — Так ты поэтому рано встаёшь? Потому что скучно становится? — Антон не может сдержать улыбки.       Арсений тоже роняет смешок и пожимает плечами. Антон понимает: нужно подождать — больше тут ничего не сделаешь. Всё, что у них есть, — это время. И только им решать: проведут они его либо вместе, либо врозь. И, наверное, не все ноши можно разделить поровну: иногда, выпадая на долю двух человек, связанных друг с другом, они лишь приумножаются, возрастая ровно вдвое. Когда каждому, исходя из всего, что имел сам, нужно решить, как быть дальше — в деле, касающемся двоих.       — Я всё… совсем без сил. Ничего не могу, — Арсений прикрывает глаза, откинувшись на подушку.       Антон сообщил, что Люба позвала их прогуляться. Не сказал только, что сразу же, кинув короткий взгляд на Арсения, ответил отрицательно.       — Забавно, — Антон сам не понимает, как это вырывается наружу, и не знает, что ответить на вопросительное мычание. Подползает ближе, оглаживает пальцами его лоб, аккуратно убирает беспорядочно упавшие на кожу лица пряди. Арсений открывает глаза: в свете настольной лампы цвет радужки плохо различим, но видно, что светлый, и блики эти жёлтые в темноте комнаты едва не ослепляют; и так всё это близко к сердцу — комната, лампа, Арсений. Как ему можно не ответить? — Говоришь, что без сил, но ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречал.       Арсений чуть хмурится, но всё также смотрит в глаза.       — Даже не знаю, — после долгого молчания начинает он, — но если ты вдруг про мою способность…       — Нет, — с улыбкой перебивает Антон. — Послушаешь меня?       — М-м, — Арсений кивает, и в его выражении лица проскальзывает что-то такое хитрое и подозрительное: рассчитывает, что сейчас будут тешить его эго?       — Я могу не хотеть делать какие-то вещи. Просто потому что с моей точки зрения они не стоят времени, или кажутся невыполнимыми, или в сути своей они есть что-то, что меня очень пугает. Но ты можешь меня заставить. Можешь меня заставить делать что-то, когда я не хочу.       — Стой, — Арсений перехватывает его руку и сжимает. Смотрит растерянно и чуть печально. — Во-первых, не думаю, что на работе ты прямо пылаешь желанием заниматься всем подряд, — нервно хмыкает, — а во-вторых… блин, мне жаль, если мои слова или действия вызывают в тебе чувство, что ты… что ты что-то там должен. Ты не должен и не обязан, ладно? Ты можешь сказать мне «нет», и это не станет концом света. Ладно?       Антон наклоняется к нему, касается губами жалостливых складок между хмурящихся бровей, а потом коротко целует. Прошло столько времени, столько всего успело произойти — хватит не на одну жизнь, а у них уложилось в жалкие месяцы, — но до сих пор в каждом Арсовом прикосновении он ощущает это желание, немую просьбу, чувство живого сердца, как если бы грудь была нараспашку: чувствует, как Арсений не хочет, чтобы его отпускали; как он хочет, чтобы Антон был рядом.       Антон надеется, что оно никогда не угаснет ни в одном из них.       — Ладно-ладно. А теперь слушай?       — Прости.       — Ничего. Я рад, что ты это сказал мне, — Антон чуть сильнее сжимает его руку, говоря безмолвные слова благодарности. — В том и дело, что я не обязан. С работой мы заключили договор, где мои обязательства юридически закреплены, и я, когда ставил подпись, понимал, на что иду и что мне нужно будет со всеми «хочу» безропотно принимать все «не хочу и не буду». Но ты не работа. И у нас нет никаких договоров. Бо́льшая часть вещей отсутствует даже в виде устных договорённостей, просто потому что ещё не время и в них нет нужды, и это нормально. Я хочу, чтобы ты это понял: что я знаю и понимаю, что я не обязан. И чтобы ты знал, что я сознательно делаю это; что я сознательно накладываю на себя обязательства по отношению к тебе. Что я, к примеру, чувствую себя обязанным заботиться о тебе, даже когда мне не хочется и хочется совсем другого, — Арсений прищуривается в начале фразы, а потом понятливо хихикает, — потому что, ну, вот так это работает. С другим человеком я мог бы и не задумываться и просто делать всё, что мне захочется, но не с тобой. Потому что есть то, что важно тебе, и то, что важно мне, и если с моей, так скажем, аутентичной точки зрения нет ничего, чем я не мог бы пренебречь, то тебе я позволяю изменить это. Позволяю заставить меня не пренебрегать тем, что важно тебе. И это не умаляет моей искренности, потому что, хоть я и могу не хотеть делать что-то, но мне приходится, я по-настоящему хочу делать кое-что побольше, весомее и масштабнее: хочу быть с тобой. Хочу, чтобы ты был со мной. И столкновение людей в любом случае выльется либо в недолговечность, либо в компромисс — я выбираю второе. Пусть лучше дорога складывается из многочисленных «хочу» и неизбежных «не хочу», чем дороги вообще не будет.       Антон замолкает. Арсений только моргает и дышит, в остальном походя на статую: Homo cubans, человек лежащий, экспонат первой четверти двадцать первого века. Экспонат ещё не в курсе, что войдёт в историю, поэтому преспокойно себе моргает и дышит.       Антон бы… чего бы он только ни сделал. Просто потому что Арсений: вот такой, какой он есть, и есть он тут, под боком, совсем рядом, и его можно касаться, можно целовать; Антон бы его зацеловал — чтобы до неприятного больного зуда в губах, до дрожи по всему телу, до тяжёлого, сквозь которое не пробраться, не испачкавшись, возбуждения. Как простой человек может вызывать так много чувств внутри, таких больших и сильных?       — Я тоже, — Арсений утягивает Антона в объятия — наибольшая близость, что они пока что могут себе позволить, — я тоже выбираю всегда тебя любить.