Thorns and Crowns

Музыка шла сквозь кожу. Слишком глубокий бас, слишком синтетический верх, словно кто-то пытался вдавить ей в затылок ритм, который никогда не совпадёт с её дыханием. Всё было размыто. Плавало. Воздух густой, как парфюм, как кровь, как дурман. Потолок был высоким, с подсветкой, двигающейся по периметру, как замедленное свечение над аквариумом. Кто-то смеялся. Смех прошёл через её плечо, как скальпель, не оставил следа, но кожа вспоминала. Кларк сидела в полукруглом кресле — слишком мягком, слишком белом, поглощающем её, как вата. Сбоку торчал край стеклянного стола, на котором тускло поблескивала металлическая пепельница и расплывался липкий след от бокала. Холод стекла всё ещё просачивался сквозь ткань в бедро, но это было единственное, что связывало её с реальностью. Она не помнила, как оказалась здесь. Руки казались чужими, налитыми свинцом, голова — пустой и тяжёлой одновременно. Она смотрела в потолок, где неоновые змеи свивались в синие и фиолетовые кольца, не в силах отвести взгляд. Кто-то лизнул её лицо. Медленно, влажно, от скулы до самого виска. Как животное. Как вызов. Кларк не вздрогнула. Мир вокруг превратился в густой сироп, в котором звуки и запахи застревали, не долетая до сознания. Все женщины в этом VIP-зале казались ей отражениями одной и той же ломаной линии: острые скулы, ногти-лезвия, парфюм, режущий ноздри, и кольца на указательных пальцах, цепляющиеся за одежду. Чужая рука бесцеремонно легла на её бедро, сминая тонкую ткань платья, и поползла выше. Кларк не посмотрела. Она давно вышла из собственного тела, оставив его здесь, в этом пространстве, как забытую вещь. — Ты потрясающая, — прошептал кто-то прямо в ухо, обжигая кожу липким дыханием. — Мне нравится, когда ты ничего не чувствуешь. Пальцы резко обхватили её челюсть, впиваясь в кожу с животным нажимом, заставляя повернуть голову. От этих рук пахло шампанским, кокаином и чужой похотью. Рваный, скользкий смех ударил в перепонки, а следом — чьи-то губы впились в её плечо. Не поцелуй — клеймо. Слюна текла по ключице, смешиваясь с глянцевым потом. Чьё-то колено грубо вклинилось между её бёдер, раздвигая их, выставляя напоказ. Она была неподвижна, но тело, преданное химией и алкоголем, начало отвечать само по себе. Под чёрным платьем, едва прикрывающим грудь, соски затвердели от ледяного воздуха и чужих прикосновений. Чья-то ладонь нырнула под вырез, жадно сминая плоть, пальцы грубо потянули ткань вниз, почти обнажая ее перед всеми. Кларк почувствовала, как по лицу поплыла улыбка — слабая, бессмысленная, механическая. Это был тик, программная ошибка в системе. Её трогали жадно, почти яростно, превращая в общую территорию. Кто-то присосался к её шее, оставляя багровый след, чьи-то руки скользили по животу, забираясь под подол, исследуя её так, словно она была манекеном. Звук смеха всплывал в голове, как пузырь в вязкой чёрной смоле — искажённый, нечеловеческий. Мир вокруг стал фотографией с перекрученным фильтром: всё слишком яркое, слишком пластичное, мертвее мёртвого. Она взяла бокал, рука двигалась в замедленной съёмке. Вино на вкус было едким, как бензин. Она не пила — просто прижала холодный край к губам, потому что так было нужно для этого бесконечного, душного кадра. За спиной с металлическим лязгом грохнула дверь, кто-то вошёл в зону. Люди вокруг зашевелились, как потревоженные насекомые, по залу пролетел чей-то хриплый хохот и ругань. Кларк не обернулась. Она смотрела на экран в углу, где пульсировал череп в короне из лошадиных костей. Это было красиво. Это было честно. Рука на её груди сжалась сильнее, причиняя тупую, далёкую боль, а в лицо выдохнули облако сладковатого дыма. Имена исчезли. Остались только рывки, трение ткани о кожу и голоса, называющие её «деткой» и «золотом». Эти слова пролетали мимо, как ветер в пустом, заброшенном доме, где окна давно заколочены изнутри. Она горела, она распадалась, она улыбалась пустоте, пока чьи-то пальцы продолжали методично и жадно присваивать её тело. Она попыталась вдохнуть, но внутри что-то заскреблось: то ли запоздалая паника, то ли само тело пыталось сообщить, что она уже за гранью. На мгновение ей почудилось, что она снова в Валенсии — комната, пляж, картина Софи на стене и запах жасмина в открытом окне. Но нет, это был не жасмин. Это был кокс и адреналин, растворённые в дорогом шампанском. Кларк встала. Резко, почти рывком, отчего мир опасно качнулся. Кто-то мгновенно среагировал, перехватив её за талию, и она, пошатнувшись, выдавила из себя подобие механической улыбки. Губы просто дёрнулись в привычном жесте. — Куда ты? — донеслось вслед, но она не ответила. Она прошла сквозь зал, как сквозь толщу воды — с прямой спиной и расправленными плечами, будто точно знала дорогу, хотя на деле просто двигалась в никуда. Туфли цокали по мрамору, слепящие лампы коридора выжигали сетчатку, а в зеркалах мелькало чужое, неузнаваемое лицо. Она миновала охрану и стеклянные двери, вырвавшись наружу. Лондонский холод обрушился на неё внезапно, плотный и тяжёлый, как промокшая ткань. Ветер бесцеремонно гулял под платьем, обжигая бедра, рёбра и затылок. Неон клубной вывески мерцал в ритме аритмии, вырезая в тумане буквы, которых уже не существовало. Тонкая ткань платья липла к телу, пачкая кожу отпечатками чужих рук и каплями чего-то приторно-липкого — то ли коктейля, то ли пота, то ли следов чьего-то жадного рта. Кларк шла вдоль стены, пальцы соскальзывали по холодному камню. Она не искала опоры — ей просто хотелось содрать с себя кожу, сохранившую память о недавних прикосновениях. Мимо пронеслось такси, на секунду осветив фарами её пустые глаза, но водитель не остановился. Впереди чернел переулок, за ним — мост. Мост был старым, с каменными перилами и коваными узорами, давно утратившими позолоту. Внизу ворочалась вода — чёрная, вязкая, похожая на сироп в венах или на само забвение. Кларк дошла до середины и замерла. Кольцо на пальце почти хрустнуло от того, как сильно она вцепилась в парапет. Она смотрела вниз долго, слишком долго. Ветер хлестал по лицу, волосы липли к губам, оставляя привкус пыли, пепла и чужих поцелуев. Она не чувствовала страха — только удушающую тошноту и мелкую дрожь в руках. Под ладонями ощущалась тонкая плёнка измороси; влага липла к коже, напоминая чьё-то чужое дыхание. Река внизу казалась бездонной, лишённой течения и отражений, словно даже свет фонарей брезговал касаться этой черноты. Прыгнуть — это всего секунда. Прыжок — это не выбор, а окончательная отмена всех выборов. Слепая, глухая, освобождающая тишина. Кларк слегка наклонилась вперёд, позволяя телу почувствовать гравитацию, чтобы мозг наконец проснулся и задал роковой вопрос: «А если?». Носок туфли замер на самом краю, пятка зависла в пустоте. Она не знала, решится ли, — она просто ощущала этот стоп-кадр между вспышкой и ударом. Ни прошлого, ни будущего, только узкий канат над бездной. Что будет, если она это сделает? Тело найдут утром: промокшее платье, закатанные глаза. Прохожие вздохнут о «красивой девочке», папарацци выгодно продадут снимки, а бывшие знакомые выставят траурные сторис. Газеты в последний раз вспомнят её медали. И всё. Больше не нужно будет оправдываться, вставать с пола, слышать этот вкрадчивый голос — «ты такая красивая, когда пустая» — и чувствовать тяжесть кольца. Она не была мёртвой, но и живой себя не ощущала. Тело стало просто оболочкой, костюмом для чужого театра. Она не принадлежала ни отцу, ни матери, ни Незнакомке, ни даже себе. В этом была абсолютная свобода и одновременно — конец. Если сейчас просто перенести вес тела вперёд, всё закончится без лишних сцен. Только холод, воздух и вода. Однажды она уже прыгнула — не с моста, а с дистанции собственной жизни. Теперь оставалось сделать это по-настоящему, без права на возвращение. Всё тело сотрясала судорога, как при тяжёлом переохлаждении или после наркотического трипа, когда отходняк выжигает всё до самых ногтей. Кларк закрыла глаза и почти отпустила перила. Но именно в этот момент в голове ослепительной вспышкой воскресло воспоминание.

***

Клуб. Неделя назад, или две, или три — Кларк уже не помнила. Всё вокруг было слишком громким, слишком ярким и расплывчатым. Она стояла у барной стойки, уронив голову набок, пока кто-то пытался перекричать музыку, а кто-то другой целовал кого-то рядом. Чья-то рука крепко сжимала её запястье. Лампа над баром назойливо моргала, словно пыталась передать морзянкой одно-единственное слово: «беги». Голоса распадались на бессвязные звуки, и в груди внезапно сжалось — это была не боль, а предвестник обморока. Голова откинулась назад, Кларк мёртвой хваткой вцепилась в стойку. Воздуха катастрофически не хватало, будто весь клуб внезапно погрузился под воду или превратился в тесный аквариум. Лёгкие отказывались слушаться; она приоткрыла рот, но не для вдоха, а лишь в попытке осознать, жива ли она ещё. Внутри застыл лёд, ноги подгибались. Чей-то голос звал её по имени, а может, ей это просто почудилось в хаосе вспышек и ритма, бьющего прямо в череп. Всё тело сотрясала невидимая снаружи судорога, сердце пульсировало то слишком быстро, то пугающе медленно. Она с трудом оттолкнулась от стойки и вырвалась на улицу. Вернувшись в квартиру, Кларк наткнулась на привычный хаос: на полу валялось белье и пустые бокалы, на столе белели ровные полосы белого порошка. Незнакомка спала на диване — одна её грудь вывалилась из выреза платья, а губы были полуоткрыты. Она выглядела красивой и смертельно опасной. Кларк прошла в ванную и, не раздеваясь, встала под ледяной душ. Вода тяжёлыми струями текла по одежде и телу, но внутри всё равно оставалось ощущение липкой грязи, которую невозможно было отмыть.

***

Судорога, мелькание лиц: Софи, Незнакомка, отец, мать и, наконец, Лекса — всё смешалось в один выжженный диафильм. Кларк сидела на самом краю моста, прижав колени к груди и сцепив под ними дрожащие от нечеловеческой усталости пальцы. В ней осталось слишком много холода и слишком мало всего остального. Под ней тяжело и медленно, почти по-человечески, дышала Темза. Ночь была беззвёздной, а городской свет лишь размывал границы реальности, не принося ясности. Ветер гнал по воде мелкую рябь, в которой дрожали отражения фонарей, и казалось, будто под чёрной поверхностью кто-то движется, хотя это были лишь тени. Кларк смотрела вниз, не моргая. В голове гудело: сначала навязчивый бас из клуба, бьющий в затылок, затем — тишина, сменившаяся глухим пульсом сердца, которое само не знало, зачем продолжает биться. Она не помнила, как оказалась здесь. В памяти всплывали лишь обрывки улиц, липкое платье и кольцо, которое снова впивалось в палец. Колени замёрзли, грязные ноги онемели, а вздутая вена на ступне напоминала карту, по которой никто не идёт. Мир будто заранее смирился с её исчезновением — никто не подходил, не кричал и не пытался её спасти. Всё было ровным и безразличным. Имя выветрилось, возраст стёрся, а мысли скользили, как рыбы без чешуи и костей. Слез не было, только очередная судорога панической атаки — третья или пятая за месяц, кто теперь считает. Кларк зажмурилась, и музыка в голове сменилась глупым попсовым ремиксом, где каждая строчка звучала издёвкой: «You look so pretty, baby, when you break». Она считала до четырех, потом до восьми, шепча пересохшими губами: «Я есть. Я есть», но сама себе не верила. Внезапно внутри прозвучал зов — её имя. Дрожащими пальцами она достала телефон. Контакты казались бессмысленным набором букв, пока она не наткнулась на одно-единственное имя, вызвавшее мгновенный отклик. Руки затряслись сильнее, дыхание сорвалось, но она нажала вызов. Имоджен. Один гудок, второй. Кларк уже хотела сбросить, когда тишину взорвал хриплый от сна, живой голос: — Кларк?! Где ты? Ты что… где ты?! — Я... — выдохнула она в трубку. — Я не знаю. Воздуха... нет. — Ты что-то приняла? Кларк, послушай… Я выезжаю. Скажи, какой это мост! — Я не знаю. Я ничего не знаю. В трубке послышался хрип, похожий на плач. — Не отключайся! Просто сиди и дыши со мной, слышишь? Раз... два... три... четыре... «Я не человек. Я — побочный эффект», — фраза пришла сама собой, шёпотом в самое ухо. Кларк почти зашлась в смехе. — Кларк? Она ответила не сразу, ловя губами холодный ветер. — Я просто… не могла. Я не знаю. — Где ты сейчас? Я приеду, только скажи улицу! — Неважно, — прошептала Кларк, чувствуя, как внутри в желудок проваливается кусок льда. — Я не хочу, чтобы ты приезжала. — Это важно! Всё, что с тобой происходит — важно! Кларк прикусила губу до крови, ощущая вкус соли и ночи. — Я стою на мосту. — Что?! Послушай меня, не делай этого! Я тебя прошу! — Я не... делаю... Я просто здесь. В трубке послышался шум — Имоджен уже вскочила, искала ключи, задыхаясь от отчаяния. Она требовала назвать адрес, но Кларк лишь шептала, что не знает ни дня недели, ни своего возраста. — Только то, что я не могу больше быть человеком. Это слишком. Имоджен что-то кричала в ответ, срываясь на хрип, но Кларк уже не слушала. Мир окончательно размылся. Она отняла телефон от уха и положила его рядом; экран погас, соглашаясь с общим исчезновением. Шум Темзы или крови в ушах стал оглушительным. Она не ушла, но и не осталась — она просто рассыпалась в пространстве между чёрной водой и ледяным воздухом.