Thorns and Crowns

Отель молчал. Тишина стояла такая, словно в зале суда перед вынесением смертного приговора. Ночь была синей и тяжёлой, как смятый бархат, в котором тонет свет. Лекса неподвижно сидела на краю кровати с влажными после душа волосами. Окно было распахнуто настежь, но воздух не казался холодным: лондонский декабрь в эту ночь больше щипал, чем кусал, но ей было всё равно. Флешка лежала на тумбочке. Лекса уже просмотрела всё — снимки, отчёты, маршруты и размытые силуэты с камер, — но её не отпускало. Это был ритм, по которому кто-то неуклонно вёл Кларк вниз. Ее учили думать стратегически, сохранять дистанцию и не реагировать на провокации, но сейчас внутри всё было так, как в день, когда Август, испугавшись вспышки, встал на дыбы: инстинкт оказался выше воли, а мышцы — сильнее разума. Паника пульсировала не в голосе, а во всем теле — в суставах и сухожилиях. Styx. Частный клуб без вывески и упоминаний в прессе, существующий только в элитных списках и закрытых чатах. Поисковик выдавал лишь два результата: древнегреческую реку, через которую души переправляют в царство мёртвых, и андерграундный бар на границе Слоун-стрит и Челси. Об этом месте ходили только слухи; когда-то Лекса мельком слышала от подруг Эванджелины, что там «развязывают то, что связывает». Тогда она отмахнулась, но не сейчас. Она встала плавно, как в день заезда, когда только садится в седло. Никаких лишних мыслей, только задача и движение. На ней был чёрный костюм из тонкой шерсти с атласным воротом, без украшений и макияжа — только гладко зачёсанные волосы, лицо, словно выточенное из камня, и глаза, похожие на клинки. На запястье — часы для точного расчёта времени. Подойдя к зеркалу, она вгляделась в своё отражение: — Если ты там, — произнесла она вслух в пустоту номера, — я вытащу тебя. Даже если ты сама этого не хочешь. Тишина осталась безответной. Такси остановилось на безлюдной улице, где асфальт казался вымытым вручную. Дорогое молчание зданий прерывали лишь редкие щелчки камер наблюдения и блеск шин в каплях дождя. Клуб не был обозначен вывеской; Лекса вышла у нужного адреса под кованой аркой, где охрана в чёрных костюмах узнала в ней не мировую звезду, а «нужного» гостя. Короткий кивок, полоска света по лицу, цифровая карта — и дверь открылась, пропуская её внутрь. Там пахло дорогими сигарами и густым парфюмом. Пространство буквально вибрировало под кожей. Музыка была не клубной, а какой-то подземной: замедленная синтетика, перемешанная с хриплым французским вокалом. Свет выхватывал случайные кадры, словно в ломаных клипах 90-х. Люди здесь не танцевали, они текли в полусне мимо кожаных кресел, натёртых до блеска, и подносов с шампанским. Среди зеркал, в которых на мгновение отражалась она сама, Лекса чувствовала себя не гостем, а тенью того, кто уже давно живёт в этом сумраке. В дальнем конце зала, на балконе в полутени резерва для «своих», она наконец увидела её. Арабелла Синклер прислонилась к барной стойке в бликующем от стробоскопов платье, с бокалом в руке. Ее поза выдавала ту, кто пришла раньше всех и точно знала, что Лекса появится. Лекса остановилась. Мимо прошла пара в масках, кто-то закурил, а двое охранников на подходе молча отступили, не требуя объяснений. Арабелла медленно, словно чувствуя физический вес чужого взгляда, повернулась. Их глаза встретились без приветствий и лишних движений — это было столкновение двух лезвий. Лекса пошла к ней без спешки и театральности. Шаг, ещё шаг — воздух становился всё тоньше. Она приближалась к Арабелле, как охотник к опасному зверю, который может сорваться в любую секунду. Та уже снова отвернулась к бару, делая вид, что ничего не произошло, но тишина между ними уже была вспорота. — Бокал шампанского для мисс Ашборн, — мягко сказал бармен, не глядя. Голос нейтральный, тренированный. Как у слуги в дорогом доме, где за эмоции снимают с зарплаты. — Спасибо, не нужно, — отрезала Лекса, не садясь. Арабелла хмыкнула. — Всё та же. Сухая. Ледяная. Как тоска по Родине. Она повернулась. Бокал у губ, взгляд сквозь него — тонкий, почти ленивый. — Я думала, ты ещё во Франции. Или уже в Женеве. Разве не там сейчас главный контингент твоей паствы? Лекса не ответила. Только поставила ладонь на барную стойку, пальцы разомкнуты. В этом жесте не было угрозы — только граница. — Ты пришла в этот город слишком поздно, — сказала Арабелла, глядя вбок, будто рассматривая кого-то за плечом Лексы. — Здесь уже всё началось. И закончилось. — Закончилось для кого? — Для той, кого ты ищешь, — отрезала она. — Или ты думала, что время здесь остановилось, как на фамильных портретах твоей семьи? Лекса чуть прищурилась. — Я здесь не ради истории. — Ах, ну разумеется. Только ради одного призрака. Которого, кстати, никто не держит. Но он почему-то не уходит. Лекса молчала. Внутри — вспышка. Холодная оценка уровня яда и силы оппонента. — Кларк теперь там, где ей комфортно, — продолжила Арабелла. — И тебя там нет. Голос ровный, почти нежный. Как у женщины, которая рассказывает подруге, что переспала с её мужем не из мести, а ради искусства. Лекса всё ещё стояла неподвижно, но её взгляд стал жёстче. — Ты это устроила? Арабелла рассмеялась — тихо, безголосо. Как будто эта реплика была слишком банальной, чтобы её обсуждать. — Я? — переспросила она. — Нет. Я просто отдыхаю, Лекса. Не более. Пью шампанское. Наслаждаюсь декабрём. И просто наблюдаю, кто упадёт первым. Она сделала глоток, медленно, потом поставила бокал обратно. Грациозно, почти театрально. — Хочешь — садись. Не хочешь — уходи. Но давай не будем притворяться, что ты тут по делу. Ты здесь, потому что чувствуешь, что теряешь. Теряешь то, что уже давно не твоё. Лекса слегка наклонила голову. Голос Арабеллы прозвучал с едва различимой насмешкой: — Знаешь, что самое интересное? Лекса подошла ближе — настолько, чтобы её тень легла на бокал соперницы. — Ты боишься не потерять её. Ты боишься, что она больше не выберет тебя. Губы Арабеллы дрогнули почти незаметно. — Осторожно, Лекса, — прошептала она. — Этот город съедает тех, кто приходит в него с пафосом. А ты… пахнешь пафосом. И старой кровью. Лекса не дрогнула, но её пальцы на барной стойке сжались сильнее. Тонкие, идеально отполированные стены клуба будто впитывали это напряжение. Вокруг как будто никто не смотрел, но все чувствовали. Арабелла сделала ещё один глоток. — Ты знаешь, что самое печальное в твоей миссии? — ухмылка на её лице превратилась в хищный оскал. — Она тебя не ждёт. Арабелла встала — плавно, словно в танце. Как будто это было не движение, а окончательное решение. Бокал она оставила на стойке; капля стекала по стеклу медленно, как след от пули на щеке. — Ты всегда стоишь так, будто весь мир тебе что-то должен, — сказала она, проходя мимо Лексы в сантиметре от её плеча. — А потом удивляешься, что мир не склоняется. Лекса обернулась за ней. Арабелла свернула в сторону полутемного коридора, ведущего к нишам с диванами. Уходила не быстро, но достаточно решительно, чтобы это выглядело как вызов. Лекса медлила лишь секунду, а потом пошла следом. Пространство сужалось. Клубный бит остался позади, глушимый мягким ковром. Здесь было тихо. Здесь было опасно. Арабелла остановилась в нише у колонны, спиной к полке с подсвеченными бутылками. Свет падал сверху искажённо, делая тени на её ключицах резче. — Вряд ли мы с тобой захотим привлекать к себе внимание, — сказала она, скрестив руки. Платье бордовое, почти чёрное, как венозная кровь, в пайетках, едва прикрывающее плечи. Волосы убраны назад, уши блестят в полутьме, как лезвия. Лекса подошла вплотную. Между ними остался лишь воздух — тяжёлый, без примеси кислорода. — Я не пришла играть, — отрезала она. — Скажи, где Кларк. Арабелла склонила голову набок и выдохнула сквозь нос. На губах заиграла усмешка, будто Лекса процитировала плохой детектив. — И это твой единственный вопрос? Где Кларк? Она шагнула ближе, почти в упор. Теперь Лекса чувствовала её парфюм — терпкий, винный, с привкусом табака и синтетики. — Ты ведь всегда думала, что лучше всех её знаешь, — прошептала Арабелла, — что ты её якорь. А она… она была твоей штормовой тенью. Всегда. Даже когда тонула. Лекса сделала полшага вперёд. Вглубь. Вовнутрь. Арабелла не отступила, лишь вскинула подбородок. — Скажи мне, — медленно произнесла Лекса, — куда ты её завела. Арабелла замерла. Губы дрогнули, затем последовал выдох — почти тёплый, почти нежный. — Я никуда её не заводила. Я просто была рядом, когда ты исчезла. Лекса резко вскинула руку, ладонь с глухим хлопком легла на колонну рядом с лицом Арабеллы, почти касаясь её волос. Арабелла не моргнула, но её дыхание участилось. Это было скорее возбуждение, привычка к риску. — Ты… прижмёшь меня к стене, Лекса? — прошептала она, едва шевеля губами. — Вот так просто? Без доказательств, без разрешения? Лекса приблизилась вплотную. Сталь в глазах, никакой дрожи — только ярость, выученная и пережжённая в годах тренировок. — Я прижму тебя, если ты ещё раз скажешь, что она выбрала весь этот ад сама. Арабелла холодно рассмеялась. Один раз. — Я этого не говорила. — Но хочешь, чтобы я поверила. — Хочу, — кивнула та. — Она нигде. А тебе это невыносимо. Лекса медлила. Сердце било, кажется, уже в позвоночнике, но она оставалась неподвижной, как ледник перед обвалом. — Ты не понимаешь, Арабелла, — прошептала она. — Ты играешь в разрушение, а я жила в нём. Я знаю, что она не в порядке. Я знаю, как она исчезает — не по статьям, а по глазам и паузам в дыхании. Я знаю. Арабелла улыбнулась почти ласково: — Но ты не знаешь, где она. Арабелла замолчала на секунду, а потом продолжила: — А я, возможно, знаю. Воздух замер. Лекса шагнула вперёд окончательно, упираясь второй рукой в колонну. Теперь они стояли вплотную — так, что платье коснулось брюк, а дыхание смешалось. Время остановилось. — Значит, скажи. Где она? Арабелла чуть склонила голову, будто оценивая. — А если я скажу: она не хочет, чтобы ты знала? Лекса прошептала: — Тогда ты врёшь. Потому что я знаю — хочет. Лекса не отстранилась. Воздух между ними был насыщен смесью духов, гнева и общих воспоминаний. Рука по-прежнему упиралась в колонну у головы Арабеллы, пальцы другой руки сжались в кулак. Глаза Арабеллы потемнели, зрачки расширились. На долю секунды её взгляд скользнул по губам Лексы — так быстро, что другой бы не заметил, но Лекса видела это слишком много раз. Она знала, что означает такой взгляд женщины, которая не умеет проигрывать. Но она не отшатнулась. Сейчас это не имело значения. — Ты знаешь, где она, — повторила Лекса тише, её голос был жёстким, как натянутая тетива. — Я знаю, — ответила Арабелла, склоняясь ещё ближе. Губы прошептали это почти в угол рта Лексы. — Это не было вопросом, — отрезала та. Арабелла усмехнулась — тонко, будто ей было щекотно от этой опасной игры, балансирующей на грани допроса и соблазнения. — Сколько раз ты себя спрашивала, что бы было, если бы ты выбрала меня? — прошептала она. Лекса не изменилась в лице: — Ни разу. — Лжёшь, — прошипела Арабелла, придвигаясь так близко, что их разделяли миллиметры. — Потому что ты всегда хотела контроля. А со мной он был бы обоюдным. Мы были бы непобедимы, Лекса. — Я не пришла говорить о нас. Если ты вообще смеешь произносить это слово. — А ты всё ещё думаешь, что есть «вы»? — Арабелла выдохнула. — Ты и Кларк? Это больше не так. Ты всё пропустила. Ты уехала, а она сломалась. И ты вернулась не к ней, а к призраку. Лекса медленно наклонилась, их лица оказались на одном уровне. Дыхание обжигало. — Скажи мне, что ты сделала. Не намеками. Прямо. Арабелла не двинулась, лишь медленно провела пальцем по собственному бедру, словно близость Лексы передавалась ей током. — Я не делала ничего, — проговорила она, глядя в упор. — Я просто наблюдала. Сидела на высоком стуле, пила вино и смотрела, как ваша сказка превращается в пепел. И поверь, Лекса, этот пепел был прекрасен. Лекса едва заметно напрягла челюсть, но не дала себе дёрнуться. Ни на миллиметр. Арабелла именно этого и ждала. — Ты знала, где она, и не сказала. Видела, что с ней происходит, и не остановила. Твои отпечатки везде. Арабелла театрально качнула головой: — Отпечатки бывают у тех, кто прикасается. Я же касалась только контуров. Я не виновата, что контуры пошли трещинами. Внутри Лексы гудел пульс, отдаваясь где-то в висках. Арабелла чуть оттолкнулась от колонны, изменив позицию, но не разрывая близости. Теперь она была чуть сбоку, платье зашуршало, запах парфюма усилился. — Ты ведь не знаешь, как далеко она зашла, правда? — произнесла она медленно. Лекса промолчала. — И что, если я скажу, — продолжила Арабелла, — что она не просто исчезла? Что она стала частью… другого мира? — Это не ответ, — прошептала Лекса. — Это намёк. — Я не хочу намёков. — А я не даю разрешений. Лекса сделала финальный шаг к ней. — Где она? Арабелла не отступила, лишь прошептала: — Слишком поздно, Лекса. Кларк теперь там, где ей комфортно. И тебя там нет.

***

В этом клубе не было часов. Здесь не существовало времени — только звук, свет и ткани, которые ничего не прикрывают. Блеск, который не маскирует, а лишь подчёркивает разложение. Где-то в глубине зала, за стеклянной перегородкой, подсвеченной изнутри как витрина, Кларк сидела у зеркала. Ноги разъехались, как у тряпичной куклы; поза была расслабленной до безобразия. Локти опирались на консоль, кожа на них была чуть стёрта — то ли от предыдущих ночей, то ли от того, как отчаянно она пыталась удержаться на грани. Зеркало было грязным или казалось таким: то ли отпечатки пальцев, то ли пыль, то ли просто глаза отказывались фокусироваться. На стеклянной поверхности лежал порошок, рассыпанный неровно; кто-то, возможно, даже не она сама, дорисовал в нем тонкую линию. Незнакомка — если её вообще можно было ещё называть так — стояла рядом. Е платье, чёрное, как тень в кадре, облегало тело, будто было налито прямо по коже. Она склонилась над Кларк, как хозяйка бала или как змея в притворной ласке. Пальцы уверенно и слишком ловко для простого участника держали карту. Она не смотрела на Кларк — она смотрела в зеркало, наблюдая за тем, как меняется лицо её жертвы. — Расслабься, — произнесла она, и голос её был лишён тела, оставаясь лишь вибрацией. — Всё уже произошло. Кларк не ответила. Губы были чуть приоткрыты, язык — влажным, а в горле стояла сухость. Кожа казалась чужой. Она знала, что не умрёт прямо сейчас, но знала и то, что если бы это случилось — она бы не заметила. Ни в этот момент, ни через час. В зеркале мерцал свет: фиолетовый, алый, синий. Линии, тени и глянцевые блики сплетались в нечто, напоминающее подводную съёмку или зацикленный сон, в котором стёрлась разница между живым телом и его муляжом. Плечо Незнакомки скользнуло по её шее, а пальцы сжали затылок — мягко, почти ласково, но с властным нажимом. Это касание длилось слишком долго, чтобы быть простым утешением. — Ты невероятно красива, — прошептала она. Кларк смотрела в своё отражение: зрачки расширены, щеки блестят, под глазами залегли ровные тени от светильника. Не синяки, не усталость — просто отпечаток формы, в которой её самой больше не было. Она хотела сказать: «Я не красивая», хотела прохрипеть: «Я исчезаю», но язык не повиновался. Во рту стоял привкус спирта и старого пластика, словно её пытались законсервировать в формалине. Рядом резко хлопнула дверь или чья-то ладонь ударила по стеклу. Кларк не вздрогнула — она лишь качнулась вперёд, навстречу ладони Незнакомки, которая всё ещё держала её голову, как чашу. Как сосуд, в который налито слишком много, чтобы он не пролился через край. — Я хочу забыть, — сказала Кларк. Или подумала. Или произнесла вслух, едва шевельнув дрогнувшими губами. — Всё. — Забвение — это дорого, — ответила Незнакомка и коснулась губами её щеки. Это была печать. Обещание. Метка. Свет за стеклом мигал. Где-то за перегородкой, на танцполе, люди двигались в полусне, как тени или животные на выставке. И там же, в другой зоне, в параллельной плоскости этого клуба, находилась Лекса — ещё не знающая, насколько она близко, и не понимающая, как легко можно пройти мимо, не заметив. А Кларк в это время сидела в зеркальной клетке, в своём отдельном аду, и даже не помышляла о спасении

***

Лекса не моргнула. Не шелохнулась. Воздух между ними сгустился до такой степени, что казался жидкостью — липкой, вязкой, пропитанной потом, злобой, душным парфюмом и застарелой ненавистью. Её ладонь на мгновение дёрнулась, но всё ещё замерла в воздухе на самой грани, как электрический разряд, который не может определиться: стать молнией или погаснуть. Арабелла видела это. Видела всё. — Ты ведь знала, — сказала Лекса. Её голос стал глубже, обволакивающим, как подземный ток. — С самого начала. Где она. Что с ней. Кто рядом. Ты знала и позволяла этому быть. Ради чего? Ради мести? Ради своего извращённого удовольствия, чтобы просто смотреть, как она разрушается? Арабелла откинула голову, чуть запрокинув её к колонне, и медленно выдохнула. — Ради справедливости, — ответила она. — Ты всегда думала, что Кларк принадлежит только тебе. Как титул. Как очередной пьедестал. Она на мгновение замолчала, а затем добавила — тонко, ядовито, почти бархатно: — Но она не принадлежит никому. И уж точно не тебе. У Лексы дрогнул подбородок, но она продолжала хранить молчание. Лишь пальцы на её второй руке начали двигаться — напряжённо, медленно, будто разминая воздух, в котором они жаждали сомкнуться на чьём-то горле. — Где. Она, — снова проговорила она сквозь зубы, почти беззвучно. — Ты действительно думаешь, что выдержишь, если увидишь, кем она стала? — прошептала Арабелла. — Там, наверху, ты её не узнаешь. Или же… — она наклонилась ближе, — узнаешь слишком хорошо. И в этот миг всё закончилось. Словно лопнула последняя перемычка, последний удерживающий шов. Лекса дёрнулась вперёд, одна её рука сомкнулась на шее Арабеллы, вторая с силой вжалась в колонну рядом — так, что ногти врезались в камень. Тела снова соприкоснулись. Не в соблазне, а в ярости, в судороге, в том, что копилось и гнило годами. Арабелла не сопротивлялась. Более того, она выдохнула с лёгкой дрожью — звук, похожий на сдавленный смех, перемешанный с чем-то пугающе наслаждённым. Глаза её широко распахнулись, зрачки расширились. Она смотрела в лицо Лексы в упор, и в уголках её рта задрожала торжествующая усмешка. — Вот теперь, — выдохнула она сипло, — вот теперь ты настоящая. Такой ты и была в Виндзоре, помнишь? Когда срывалась. Когда трещала по швам. Пальцы Лексы крепче сомкнулись на коже. Не до боли, но до предельного напряжения — как повод, натянутый до звона за секунду до того, как лошадь встанет на дыбы. — Не смей говорить о Виндзоре, — прошипела она. — А что, боишься? Боишься вспомнить, как она на тебя тогда кричала? Как ты её бросила? Как ты стояла и не двигалась, пока её лошадь умирала, а она сама лежала под ней без сознания? Лекса резко шагнула ещё ближе, хотя ближе было уже некуда, буквально вжимая Арабеллу в колонну. Их тела почти слились. Голова Арабеллы была запрокинута, шея напряжена, дыхание сбито. Но всё, что она делала — это смотрела Лексе в глаза и продолжала улыбаться. — Убей меня, — прошептала она. — Давай. Сделай это. Докажи наконец, что ты не безупречна. — Скажи, где она, — повторила Лекса. — Немедленно. Прошла секунда. Другая. Кто-то вдалеке громко рассмеялся, мимо проплыла официантка с подносом шампанского. Но внутри этой капсулы, этой клетки существовали только они двое. Арабелла наконец произнесла: — VIP-зона. Третий этаж. Ложа под самым куполом. Лекса медленно ослабила хватку, но не убрала руку сразу. Она чувствовала, как под пальцами бешено пульсирует вена на шее Арабеллы. Как будто жизнь под её ладонью была уже не её, не Лексы, а чем-то совершенно чужеродным. Арабелла глубоко вдохнула и провела рукой по своему горлу, оставляя там лёгкий красный след. Посмотрела на собственные пальцы. — Ещё чуть-чуть, — сказала она с усмешкой, — и ты бы почувствовала, как я сдаюсь. Или нет. Лекса молчала. Весь её корпус мелко дрожал. Ненависть не вытеснила страх — они теперь существовали неразрывно. Потому что теперь, когда она знала, где искать, страх стал абсолютным. — Ты пришла в этот город слишком поздно, — прошептала Арабелла. — И слишком трезвой, чтобы понять, как глубоко она упала. Лекса отступила на шаг. Медленно, словно выныривая из-под толщи воды. Слова Арабеллы падали ей вслед, как осколки зеркала, бьющегося в замедленной съёмке: — Посмотри на неё. Если только осмелишься. И в этот момент Лекса действительно осознала: настоящий ужас заключался не в том, что Кларк пропала. А в том, что она совсем рядом — и может оказаться кем-то совершенно другим.

***

Пальцы Незнакомки опустились на щёку Кларк. Вторую руку та протянула к её лицу, раскрыв ладонь, на которой лежало что-то крошечное и белое. Обещание тишины. Обещание того, что всё наконец растворится. Кларк не отдёрнула руку. Она приняла это. Она сделала это как собака, берущая лакомство из рук хозяина. Как солдат, исполняющий приказ, не требующий возражений. Как марионетка, у которой давно отрезали нити, но она всё ещё сидит в прежней позе по привычке. Кларк аккуратно коснулась таблетки языком — крохотной, почти невесомой, но её истинная тяжесть заключалась в ином. В обещании отпускания, исчезновения и абсолютного молчания. Таблетка легла на язык, как запоздалая исповедь: без вкуса, без формы и без имени. — Проглоти, — прошептала Незнакомка. Её голос был тёплым и гладким, как масло. Так говорит женщина, точно знающая: за ней пойдут, даже не спрашивая куда. Кларк не смотрела на неё — только на собственную руку, на кольцо, тускло поблёскивающее на безымянном пальце, и на линии на коже, похожие на тонкие трещины, в которых намертво застряла её жизнь. — Детка, — снова раздался голос у самого уха, горячий, как само дыхание. — Просто… будь хорошей девочкой. На одну ночь. Потом снова сможешь быть собой. Собой? Кем именно? Кларк не знала, не чувствовала и даже не пыталась вспомнить. Губы приоткрылись, язык казался сухим, как пепел. Глоток шампанского — тёплого, плоского и приторного до отвращения — и всё. Конец или начало: что-то точно изменилось, или просто сделало вид, что изменилось. Зеркало напротив её лица слегка дрожало — не от внешних вибраций, а от неё самой, от её пульса и от того, что в голове липкой жвачкой плыли чужие слова: «Ты такая красивая, когда пустая». Эти слова легли на кожу, как несмываемое пятно на платье, которое не отстирывается и не выцветает, впитываясь глубоко в поры. Незнакомка сидела слишком близко. Её нога была прижата к ноге Кларк, ладонь по-прежнему покоилась на руке. Холодные кольца, острые ногти — прикосновение было ласковым, почти родным. Почти. — Хорошая девочка, — прошептала она. — Ты моя. Кларк не ответила и не дёрнулась. Только её взгляд скользнул по стеклу вверх, к отражению потолка, где мерцали огни. Оттуда, словно с другой планеты, доносился ровный, пульсирующий ритм — сердцебиение клуба или пульс умирающего города. Она смотрела на своё отражение и не узнавала его: безупречный макияж, подчёркнутые скулы, идеально подведённые глаза. Платье будто случайно соскользнуло с плеча, волосы лежали гладко, как на подиумном показе. Лицо казалось чуть приоткрытым, губы — влажными. Сексуальность без души. Кукла. Она выглядела именно так, как должна была, чтобы остаться здесь, не быть замеченной и окончательно раствориться в этом аквариуме. — Я чувствую, как ты падаешь, — прошептала Незнакомка, снова приникая к её шее. — И это так красиво. Кларк моргнула впервые за несколько минут. — Я ничего не чувствую, — произнесла она сухо, едва слышным, безжизненным голосом. — Именно, — выдохнула та. — В этом и вся прелесть. Музыка изменилась, бас стал ниже, и по полу прошла вибрация, похожая на электрический ток. Незнакомка встала медленно, словно в замедленной съёмке: сигарета в руке, расстёгнутый пиджак, помада слишком алого оттенка, напоминающая кровь на снегу. Она наклонилась к Кларк и провела пальцем по её щеке, будто стирая воображаемую слезу. — Я скоро вернусь, — пообещала она. — А ты пока подумай, что захочешь забыть в следующий раз. И она ушла. Кларк осталась сидеть в полумраке, в своей зеркальной клетке. Пульс замедлился, мысли окончательно исчезли. Глаза смотрели вперёд — в отражение, в зал, в саму себя, но больше ничего не видели. Она зависла где-то «между»: между химией и телом, между страхом и безразличием, между Лондоном и подземельем, между правдой и тем, что от неё уцелело. Свет за стеклом мигал, и Кларк больше не могла разобрать — мигает ли он снаружи или уже внутри неё самой.

***

Ступени были обитыми тяжёлым бархатом, но скрипели под ногами, будто предупреждая. Будто знали, кто именно сейчас поднимается по ним. Лекса шла стремительно, почти бегом. Плечи были окаменело напряжены, подбородок вскинут, а в глазах застыло нечто большее, чем гнев или страх. Это была цепная реакция — мощный взрыв после месяцев ледяного сдерживания. Третий этаж. Самый верх. Ложа под самым куполом клуба. Вход был обозначен лаконичной латунной табличкой: PRIVATE. Надпись казалась слишком громкой для этой давящей тишины и слишком явной, чтобы оказаться правдой. Она толкнула дверь — та поддалась, была не заперта. Тяжёлый тканевый занавес нехотя отступил в сторону. И… пустота. Вернее, не совсем. Кожаный диван, стол с двумя бокалами. Один из них всё ещё был запотевшим, на дне оставалась мутная жидкость, разбавленная подтаявшим льдом и следом губной помады. В пепельнице дымилась сигарета, не докуренная даже до середины фильтра. На спинку кресла был небрежно брошен чужой пиджак. Из динамиков на стенах лилась музыка, но здесь она звучала глухо, словно в вакууме. В углу сидел парень — молодой, в дорогом, но расхристанном костюме. Его причёска была растрёпана, а глаза казались мутными. Он заторможено обернулся, когда Лекса вошла. Она замерла на пороге — высокая, тёмная тень, протянувшаяся вдоль стены. Внутри нее бушевал ток, но голос остался ровным, почти пугающим. — Здесь была девушка. Блондинка. Скорее всего, очень пьяная… или под чем-то ещё. С женщиной. Куда они пошли? Парень моргнул раз, другой, и в его взгляде на мгновение прояснилось узнавание. — А, да… была. Слишком сильный макияж. Глаза… пустые, даже не по себе стало. Ее вела другая. Высокая, вся в чёрном. С акцентом. Крутая, но… — он замялся. Лекса шагнула ближе. — Но? — С ней что-то не то. Слишком уверенная, будто она здесь полноправная хозяйка. Лекса до хруста сжала челюсть. Указательный палец на руке едва заметно дёрнулся — старый рефлекс всадника. — Куда они ушли? Парень прищурился и неопределённо указал рукой в сторону: — Сбоку от лестницы, в самом конце коридора, напротив туалетов. Там есть маленькая дверь, почти незаметная в стене. Я всегда думал, что это подсобка для персонала, но они вошли именно туда. Вроде как ложа для особо важных гостей. Лекса уже не дослушала. Внутри вспыхнул электрический импульс — мгновенное узнавание. Именно в ту сторону направилась Арабелла, когда их разговор только начинался. Именно там она стояла, когда бросила это хлёсткое: «Ты пришла в этот город слишком поздно». Лекса почти сорвалась с места. Она спускалась обратно не по ступеням — она шла по самой грани. Шаги были резкими, дыхание сбилось, а шум крови в ушах стал громче музыки и чужих голосов. Дверь. Узкая, почти сливающаяся со стеной слева от барной стойки. Слегка приоткрытая. Она толкнула ее плечом, врываясь внутрь, и… снова опоздала. Комната была пуста. Лишь рассеянный, слишком мягкий свет лампы выхватывал из полумрака кожаное кресло, чуть сдвинутое с места. На стеклянном столе стояли бокалы: один был разбит вдребезги, второй заполнен на треть белым вином или водой. И белые следы. Не косметика и не пыль — чёткие линии порошка, проведённые спешно, чьей-то дрожащей рукой. Кокс. Порошок был перемешан с зеркальной пудрой, а рядом остались отпечатки — ладонь и пальцы, слишком хрупкие и тонкие, чтобы принадлежать мужчине. Кларк. Стеклянный стол жалобно хрустнул под весом Лексы, когда та облокотилась о его край. Внутри возникло жуткое ощущение: будто она снова вышла на старт, но арена внезапно опустела. Пустые трибуны, отсутствие судей, нет даже лошади. Только она и эта звенящая пустота. Страх ледяной волной колыхнулся где-то в желудке. «Ты опять опоздала». Лекса порывисто обернулась, буквально прочёсывая взглядом каждый угол. Шторы, тени под диваном, дверь в санузел — всё было мертво. Ни следов, ни звуков. Только тишина, которая била по нервам сильнее, чем любой клубный бас. Лекса не закричала, но если бы в этот миг кто-то стоял рядом, он бы отчётливо услышал, как у неё под рёбрами с сухим треском лопнул воздух.