Запах сигарет

***

Дерри. Оно должно было быть просто очередным сборищем у Майка Хэнлона на заднем дворе. Музыка, дешевое пиво, запах травы и сигарет, смешанный с пылью и вечерней прохладой Дерри. Обычный хаос. Я уже успел надраться, как последний дебил, и теперь сидел на крыльце, наблюдая за этой цирковой труппой, которая зовется моими друзьями. Билл пытался что-то рассказать, запинаясь, Эдди нервно чистил под ногтями, Беверли смеялась, запрокинув голову, ее рыжие волосы ловили последние лучи заката. И Кара. Кэролайн. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к старому дубу, курила. Дым струился из ее губ тонкой голубоватой змейкой. Свет фонаря выхватывал острые скулы, тени под глазами, которые казались глубже, чем обычно. На ней был черный рваный свитер поверх узких джинс, и она выглядела… хрупкой. Хрупкой, как фарфоровая статуэтка, что может сломаться под одним взглядом. Мой взгляд перенесся к неё обуви. В голове пронеслось воспоминание, как на одном из уроков, вроде это была биология или какая-то другая занудная фигня. Она сидела скрючившись за своей партой, рассматривая что-то на своих кедах, перебирая шнурки. И вдруг, я заметил, как капля крови падает прямо на белую подошву, оставляя яркий след. Кара выругался, от чего учитель ахуела, и выбежала из класса, задерая голову. Это был не первый раз, когда у неё шла кровь из носа, но я каждый раз вздрагивал от этого, каждый казалось что она сдохнет прямо здесь. И каждый раз я шутил. «Я на столько неотразим, что у тебя кровь идет из носа? Дорогая, ты только скажи и я устрою тебе незабываемую ночь» – я стоял у женского туалета, облокотившись о стену. «Кровь из носа? Да, дорогой, вид твоей наглости – это сильный раздражитель для моей слизистой.» – она закатила глаза, но уголок губ дрожал в полуулыбке – «Но раз уж ты так стремишься меня 'развлечь'... Предлагаю альтернативу твоим фантазиям. Видишь вон тот дымок за школой?» – кивком, указала она задний двор школы – «Это единственное место, где твое общество может быть хоть чуть-чуть терпимо. И то – только при наличии фильтра и зажигалки. »–она цекнула своим языком, доставая пачку из кармана сумки, попутна направляясь в сторону выхода–«Так что, 'неотразимый': или ты сейчас идешь со мной туда, как тихий, полезный придурок с зажигалкой... или я расскажу всему фойе, что твои 'незабываемые ночи' заканчиваются носовым платком. Выбирай.»

***

Я не хотел. Блядь, вот честно – не хотел. Вырвалось. Как всегда. Этот новенький уродец к Беви липнет, как репей, трещит про "глянцевых стерв с костями вместо тел". А у меня в голове – туман, водка, и эта ебучая пружина, что сжимается каждый раз, когда кто-то лезет к своим. К моим. И вот оно – сорвалась. Голос громче музыки, рёв пьяного идиота, который уверен, что сейчас будет охуенно смешно: «За Кару не гони! Вот у кого контроль – как у шахида! Щас чик-чик – ни грамма жира! А потом – ррраз! – и вся эта херня в унитаз! Шоу, блядь, а не жизнь!» Хохот. Мой собственный. Звучал, как грохот пустых бочек по асфальту. И только потом, сквозь пьяный угар, – ледяная волна: Что я блять наговорил? Тишина. Не полная, конечно, музыка все еще орала, но в нашем ближнем кругу – ледяная, звенящая тишина. Я увидел, как Эдди побледнел, как будто ему сейчас станет плохо. Билл замер с открытым ртом. Беверли резко обернулась ко мне, глаза – два зеленых лезвия. «Ричи, что за хуйню ты несешь?» – ее голос был тихим и опасным. Я почувствовал, как пьяная бравада мгновенно испарилась, оставив липкий, мерзкий страх. «Че? Ну… ну типа…» Я тупо уставился на Кару. Она уже не курила. Сигарета валялась у ее подошвы с красным пятном, тлея. Она стояла абсолютно неподвижно. Но ее глаза… Боже, ее глаза. В них не было ни слез, ни злости. Только пустота. Такая глубокая и холодная, что мне стало физически плохо. Как будто я заглянул в открытый шкаф в темной комнате и увидел там не одежду, а бездну. «Кара…» – я сделал шаг к ней, рука непроизвольно потянулась. Она не двинулась с места. Не моргнула. Просто смотрела сквозь меня, сквозь всех, в какую-то точку за моей спиной, где, наверное, был только мрак и ее собственная, сокрушительная боль. «Это был секрет, Ричи», – прошептала она. Голос был тихим, хриплым, как скрип несмазанной двери в пустом доме. «Мой. Секрет». И тут я, великий и ужасный Балабол, совершил вторую ошибку за вечер. Вместо того чтобы заткнуться и валяться в ногах, я полез оправдываться. Потому что страх и вина всегда выливаются у меня в поток дерьмовых слов. «Бля, Кэр!» – затараторил я, жестикулируя так, что чуть не выронил пиво. «Секрет? Серьезно? Ну… ну типа… Бев, Билл и Эдди же знают! Мы все знаем! Я не думал, что это… типа… секрет-секрет! Ну, мы же друзья, да? Все свои! Просто… просто факт!» Мои слова звенели фальшью даже в моих собственных ушах. Я видел, как Беверли сжала кулаки, как Билл покачал головой, как Эдди потянулся за ингалятором. Кара медленно, очень медленно перевела взгляд с этой далекой точки на меня. Пустота сменилась чем-то другим. Чистейшей, незамутненной ненавистью. Она прожигала меня насквозь. «Знают, потому что я им доверилась, ублюдок», – ее голос окреп, стал низким и ледяным. «А не потому что какой-то криворукий шут решил повеселить публику моим дерьмом. Ты… ты просто кусок говна, Ричард. И наш…» – она сделала паузу, и слово «дружба» повисло в воздухе неназванным, но мертвым, «…кончено». Она развернулась и пошла. Не побежала, не зарыдала. Просто пошла прочь от света, от музыки, от нас. От меня. Прямая спина, резкие движения. Уходила моя Карарара. И я знал, что это навсегда. «Кара! Подожди! Блядь!» – я рванулся за ней, споткнувшись о ступеньку крыльца. Пиво выплеснулось на мои кроссовки. Билл схватил меня за руку. «Д-дай ей у-уйти, Ричи». Его лицо было суровым. Беверли просто смотрела на меня с таким презрением, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Эдди молчал, его глаза были огромными и испуганными. «Но я же не… бля…» – я вырвал руку. «Кара!» Она уже была у калитки. Остановилась, обернулась. Ее лицо было в тени, но я почувствовал ее взгляд. Как удар ножом в солнечное сплетение. «Сдохни, Тозиер», – бросила она ровным, лишенным эмоций тоном. И исчезла в темноте. Вечеринка умерла для меня в тот же миг. Музыка стала назойливым гулом, смех – фальшивым визгом. Я стоял посреди этого внезапно чужого веселья, чувствуя, как адреналин и алкоголь сменяются ледяной, тошнотворной пустотой. Как будто кто-то вырвал из меня что-то жизненно важное и оставил дыру, продуваемую всеми ветрами Дерри.

***

Друзья. Билл, Беверли, Эдди. Они пытались говорить со мной. Беверли отчитала так, что уши горели. Билл говорил что-то о «ответственности» и «доверии». Эдди тихо спрашивал, понимаю ли я, насколько серьезно то, что я натворил. Я кивал. Говорил «да, да, бля, я понял, кретин я конченый». Но все их слова доносились как сквозь толстое стекло. Я видел только ее глаза. Пустые. Потом полные ненависти. Мы были не просто друзьями. Мы были Кара и Ричи. С пеленок. Она жила двумя улицами дальше. Мы вместе лазили по баррикадам, вместе боялись клоунов в канализации (хотя я орал громче всех, конечно), вместе дрались с хулиганами из-за Эдди, вместе курили первую сигарету за гаражами – и оба закашлялись так, что чуть не выплюнули легкие. Она была моей тенью и моим солнечным зайчиком одновременно. Острой на язык, саркастичной до жестокости, но с такой ебаной преданностью, что ради меня или любого из Лузеров она пошла бы хоть в самое пекло. А я… я был ее шутом. Ее громкоговорителем. Ее защитником (когда не вставлял ей палки в колеса). И где-то в глубине, под слоями тупых шуток, пошлых анекдотов и напускного похуизма, я тащил за нее. Как воздух. Как последнюю сигарету в пачке. Я всегда флиртовал. Со всеми. С продавщицей в магазине, с училкой по алгебре (что однажды чуть не кончилось вызовом родителей), с девчонками на вечеринках. Это был мой щит. Моя роль. Балабол, балагур, бабник. Легкий, беззаботный, ненадежный. Кара всегда флиртовала в ответ. Остро, язвительно, сводя меня с ума. Билл, Беверли и Эдди давно ставили на то, что мы или уже трахаемся, или вот-вот начнем. «Просто друзья» – это была наша мантра, наш щит от реальности, которая была слишком сложной, слишком страшной. Потому что признаться Кэр, что я тащусь по ней? Что ее черные волосы (которые она ненавидит, а я обожаю), ее зеленые глаза, ее саркастичная ухмылка и даже ее ебаное упрямство сводят меня с ума? Что я могу часами смотреть, как она рисует в своем скетчбуке, как курит, зажмурившись, как ест пиццу, аккуратно отдирая сыр? Это было равносильно подписанию смертного приговора. Она бы высмеяла меня. Или, что хуже, пожалела. Я не вынес бы ни того, ни другого. Поэтому я флиртовал с другими. Целовался. Трахался. На вечеринках, на задних сиденьях машин, иногда у себя дома, когда родителей не было. Быстро, бездумно, пытаясь заглушить этот постоянный гул в голове, который звучал только как «Кара-Кара-Кара». Я рассказывал ей об этом. Громко, с похабными подробностями. Надеясь… на что? Увидеть ревность? Хотя бы тень интереса? Но она лишь поднимала бровь, отпускала колкость вроде «Ну, бедная дурочка, видимо, зрение у нее хреновое» или «Надеюсь, она приняла душ после, у тебя воняет отчаянием за версту». И смеялась. А я смеялся вместе, пряча нож под ребра. Иногда, лежа в постели с какой-нибудь Синди или Джесс, глядя в потолок, я представлял, что это она. Ее запах (сигареты, дешевый шампунь и что-то еще, только ее), ее смех, ее резкость. Это делало все еще более пустым и пошлым. Иногда, в своей комнате, в тишине, я просто лежал, глядя в темноту, и думал о ней. О том, каково это – просто обнять ее. Не для шутки, не для показухи. Просто обнять. И чувствовал, как внутри все сжимается в тугой, болезненный комок. Потом закуривал. Или включал музыку на полную громкость. Или уходил куда-нибудь, где можно было снова стать Балаболом, а не этим жалким, влюбленным идиотом. Я знал про ее проблемы. Узнал случайно, застав ее однажды вечером в ванной у них дома. Она была бледная как мел, вся тряслась, глаза дикие. Она не стала врать. Вытерла рот, посмотрела на меня с вызовом и сказала: «Булимия. Счастлив? Теперь у тебя есть компромат». Я не стал трепаться. Не стал читать нотации. Просто принес ей воды, заставил прополоскать рот, потом сидел с ней на холодном кафельном полу, пока она не перестала дрожать. Потом она рассказала про анорексию. Про контроль. Про ненависть к себе, которая была сильнее страха смерти. Это был ее ад. И я был одним из немногих, кто туда допущен. Доверие. Хрупкое, как стекло. И я… я взял и разбил его об стену на потеху какому-то левому ублюдку.

***

Я не помню, как добрался домой. Помню только запах сигарет, который не мог перебить вкус собственной подлости во рту. Помню, как стоял под ее окном. Оно было темным. Ни щелочки света. Как будто там уже никто не жил. Я простоял так, наверное, час. Курил одну сигарету за другой, пока не начало подташнивать. Хотел бросить камешек. Крикнуть что-то. Извиниться так, чтобы она поверила. Но слова застревали в горле комом. Какие слова могли исправить это? «Прости, я мудак»? Правда, но смехотворно мало. Я представил ее лицо, если бы она выглянула. Ту самую ненависть. И отвернулся. Пошел прочь. Почувствовал себя последним трусом. Дома было пусто и тихо. Родители уехали на выходные к тетке. Я плюхнулся на диван в гостиной. Тишина давила на уши. В голове снова заиграл тот поганый момент: мой идиотский смех, ее замершая фигура, пустота в глазах… «Сдохни, Тозиер». Я вскочил, как ужаленный. Нужно было что-то делать. Заглушить это. Алкоголь в крови уже выветрился, оставив только противную тяжесть и головную боль. Я рылся в барах, нашел полбутылки дешевого виски отца. Сделал пару жадных глотков прямо из горлышка. Оно обожгло пищевод, но огня внутри не зажгло. Только подлило масла в огонь самоотвращения. Я включил телевизор. Глупая полуночная реклама. Выключил. Включил музыку – какой-то панк-рок, обычно бодрящий. Сегодня он резал уши. Выключил. Тишина снова навалилась, густая, липкая. И в ней – ее голос. «Сдохни, Тозиер». «Блядь!» – я швырнул пульт от телевизора в стену. Пластик треснул. Нужно было отвлечься. Физически. Я знал один способ. Один грязный, дешевый, но работающий способ. Я нашел телефон. Пролистал записную книжку. Кто? Кто будет свободна в такой час? Кто не станет задавать вопросов? Мои пальцы нашли имя: Линдси. Девчонка с прошлой вечеринки. Веселая, недалекая, с явной слабостью к плохим парням. Идеально. Я набрал номер. Она ответила почти сразу, голос сонный, но заинтересованный. «Линдс? Привет, это Ричи. Скучно смерть. Не соскучилась?» – я вставил в голос всю свою наработанную браваду, всю показную легкость Балабола. Получилось фальшиво, но она, похоже, не заметила. Через двадцать минут она была у меня. Пахла дешевыми духами и жвачкой. Я впустил ее, даже не глядя толком в лицо. Пьяный поцелуй в прихожей, ее руки полезли под мою футболку. Я вел ее в свою комнату, думая только о том, чтобы заглушить голос в голове. Заглушить образ зеленых глаз, полных ненависти. В комнате было темно. Я не включал свет. Просто толкнул ее на кровать. Она хихикнула. Я скинул футболку, расстегнул джинсы. Она помогала, ее пальцы скользили по моей коже. Но вместо возбуждения я чувствовал только нарастающую пустоту. Липкую и холодную. Я закрыл глаза. Попытался представить… нет, не Кару. Не сейчас. Просто отвлечься. Но ее лицо всплывало передо мной. Не ненавидящее. То, каким оно было раньше. Когда она смеялась над моей тупой шуткой. Когда щурилась от дыма сигареты. Когда смотрела на меня с… с чем? С терпением? С привычной снисходительностью? С чем-то еще, что я боялся назвать? Линдси что-то говорила, но слова были бессмысленным шумом. Ее прикосновения казались чужими, навязчивыми. Я почувствовал, как внутри все сжимается. Не от желания. От отвращения. К себе. К этой ситуации. К своей неспособности просто остановиться и не делать еще одну хуйню. «Стой», – хрипло сказал я, отстраняя ее руку. «Чего?» – она удивленно подняла на меня глаза. В полумраке я видел только белки. «Просто… прекрати», – я сел на край кровати, спиной к ней. Провел руками по лицу. «Блядь». «Что с тобой?» – в ее голосе появилась нотка раздражения. «Ты же сам позвал». «Знаю. Просто… не сегодня. Ладно?» – я встал, натягивая джинсы. Чувствовал себя последним ублюдком. Опять. «Извини. Иди домой». Она что-то пробурчала про «психованного уебана», быстро собралась и ушла, хлопнув дверью. Я остался один в темноте. Штаны все еще были спущены до бедер. Я сидел на краю своей кровати, локти на коленях, голова в руках. Запах чужих духов висел в воздухе, смешиваясь с запахом табака и моей собственной немытой тоски. «Кэролайн…» – прошептал я в ладони. И снова увидел ее. Уходящую. В темноту. Одинокую. С ее адом внутри, который я сделал еще хуже. С ее секретом, вывернутым наизнанку для всеобщего обозрения. Я схватился за голову. Виски пульсировало. Комок в горле мешал дышать. Я чувствовал себя не просто предателем. Я чувствовал себя убийцей. Убийцей самого дорогого, что у меня было. И не было ни одной шутки на свете, которая могла бы это исправить. Только пороховой запах собственного предательства, въевшийся в кожу. И тишина. Громкая, как крик.