Сладкий сон

Иногда очень сложно просто существовать. Жить без смысла. Всё, что тебя окружает сейчас, — это четыре стены дома. Тоска, что давит на твои плечи с каждой минуты. Можно было назвать это всё глубокой депрессией, и это будет верно подмечено, но разве существование без смысла — это уже какое-то заболевание? Разве плохо — не иметь смысла двигаться дальше, быть настолько бессильным, чтобы подняться с кровати или написать? Одиночество. Одиночество, что пожирает тебя изнутри, заглушает мысли, становится сильнее. Если тебя окружают люди, готовые тебя поддержать, — лучше обратитесь к ним за помощью и попросите прощения, не ждите: «Линч» 20:21 «Ты прости, если задел тогда на пляже, я был не в настроении. Да и твои слова меня, в общем, напугали». Обычно зелёноглазый друг отвечал сразу, но, видимо, он был задет словами Джона и не хотел отвечать. Иногда простое «прости», не сказанное вовремя, будет пожирать чувство совести настолько сильно, что он будет чувствовать себя виноватым, особенно если человека больше никогда не увидишь. Обычная рутина: завтрак — не обязательно полезный для здоровья, уборка, чтобы не чувствовать себя как свинья в луже, пролистование соцсетей, ища вдохновения на книгу там, или же за прочтением книг других писателей. В основном Джон читал детективные романы или классику, иногда — мистику. Книга, над которой он работал, была остановлена на середине повествования — тогда-то наш писатель и погрузился в горькое разочарование в себе и выгорание от писательства. Не помогало ничего. Ни девушки, ни общение, ни рутина, ни книги. Казалось, ком в груди вдруг застрял и не давал ничего путного. Идеи были всегда, но реализовать или просто начать писать хоть одну букву на клавиатуре ноута было тяжело. Спросите, как же тогда он живёт, если ничего не пишет? Ну почему ничего? Он может прописать сценарии для различных сценок в театрах или выступлений, стихи и прочее, а вот книга оказалась слишком большим проектом для Джона, отчего он так сильно в неё погрузился и требовал от себя максимум. Прошло два дня с момента первого сообщения, написанного писателем для своего друга. Тот не ответил. Шатену это не понравилось, и, чтоб не мучаться, он решил позвонить и расставить все точки над «и». Первый гудок, второй... третий — они шли вечно. Раздался автоответчик голосом Линча: «Вы позвонили Егору. Если я не ответил, значит, нахожусь на конференции либо занят. Я обязательно перезвоню, как освобожусь». — Линч, я... я хочу поговорить с тобой, так что перезвони мне завтра, — немного замявшись, попросил Джон и повесил трубку. Так не похоже на зелёноглазого. А может, он просто хочет, чтоб его оставили в покое? Наверное. По крайней мере, если бы Шатен получил бы отказ от человека, который бы ему «нравился», то явно не был бы потом рад его сообщениям и звонкам. Было решено: оставить Егора в покое, если он того хочет. На следующий день Джону не перезвонили — и на все последующие дни тоже. Тогда и стала точка в общении между Линчем и Джоном. Никто из них обоих не послужил причиной этой точки. Такое решение просто было проще для них обоих. Не было больше переписок, встреч, гулянок или просто вечеров за чашкой кофе и чая в доме Джона. Действительно конец. Линча не хватало. Часто. Очень часто. Когда были эмоциональные срывы, когда Джон не находил в себе силы встать с кровати. Писатель не выдерживал, звонил Линчу и плакал. Так тупо. Но разве Егор для него чужой? Он рассказывал по телефону, на одну сторону, всякий бред, чтоб успокоить самого себя, часто извинялся по поводу тех слов. Но кроме механического автоответчика он не слышал ничего. Вот и опять одиночество. Ты нужен мне. Я тобой дорожу. Интересно... Видимо, и правда Джон сам решил оттолкнуть от себя помощь и человека, который на самом деле испытывал к нему тёплые чувства. Маленькое зёрнышко сожаления и обиды хранилось в груди, и от него надо было избавляться. 1 сентября. Для школьников — радость и печаль послужило это число, а для Джона — большим потрясением. Казалось, только двадцать минут назад он разговаривал по скайпу с Лили, что, как только увидела лицо писателя, тут же заплакала, а сейчас Шатен стоит около запертой двери своего друга. Он стоял весь красный и запыхавшийся, ведь поднимался на пятый этаж с большой скоростью и рвением. Стучать или звонить в дверь не было смысла. Никто не откроет. Жизнь Джона не наладилась, но он искал в себе силы написать пару строк в книге, и иногда помогало — но не всегда. Почему-то именно отсутствие Линча в его жизни стало глубокой дырой внутри сердца. Писатель — кретин! Он так винит себя за всё. Дверь в квартиру была открыта, а внутри — ни единой души. Повсюду большой бардак: вещи разбросаны, гора грязной посуды. Казалось, в доме давно никого не было. Пыль прям царила везде и в воздухе, отчего Джон тут же закашлялся, но окно не открыл. Запах бы выветрился — родной запах Линча. И, казалось бы, первым должен был уйти из жизни недосуицидник и, по совместительству, писатель Джон, а не журналист Егор. В маленькой спальне на кровати лежал чемодан скомканной кучкой помятых вещей. Этим можно было объяснить ситуацию. Линч испугался чего-то, а впоследствии полиция сделала вывод: Линч нарыл информацию об одной группировке мафиози, отчего те, узнав это, начали в открытую угрожать Линчу. Но ему это было не впервой, и он хотел, чтобы мир узнал, какими делами замышляли эти уроды. Но он не рассчитал, на что способен Генри Лембтон. Егор не выходил из дома, держал двери на замках, не отвечал никому, чтобы никто никогда не знал, кто звонит на его номер или данные. Телефон он сломал, чтоб не отследили местонахождение. Он выгрузил информацию в открытый доступ, за что и поплатился жизнью. Он не успел. Собирая чемодан, в дом вломились, вскрыв замок, и напали на Линча. Но убили его не в комнате — его скинули с крыши. Интересно, о чём он думал, пролетая вниз головой 12 этажей... Наверное, о Джоне? О его тёплых чувствах к нему? К сожалению для Линча — не взаимных чувствах. Он чувствовал страх или на лице его было бесстрашие? Знали только те, кто его убил. Расследование до сих пор, по словам Лили, идёт. Джону не сказали раньше, потому что побоялись, как на него это отреагирует, ведь последнее сообщение от Линча, что он передал Лили, было: «Не говори ничего Джону. Скажи об этом через неделю, когда меня уже не будет». Писатель не сдерживал больше эмоций — он кричал, плакал, мял одеяло пальцами, утыкаясь лицом в подушку Егора, что до сих пор хранила его запах. Слишком больно... Сердце писателя не выдержит. Он не хочет сейчас думать о своём поступке, о том, что если бы он знал — он бы приехал к Линчу, забрал его и увёз, либо забрал камеру и удалил всю информацию на ней, а не занимался своими делами. Это ведь даже были не дела. Он ничего не сделал. Что он умел — это жаловаться, жаловаться и жаловаться. Хоть один раз Линч сказал ему, что ему плохо? Хоть раз Егор не выслушал его и не поддержал, когда Джону было больно? Он слушал, поддерживал, уважал и понимал, даже когда Джон говорил о своих девушках. А что Джон? Ничего. Ему было просто удобно в общении с Линчем, ему нравилось, что тот его понимал, поддерживал во всём. А стоило Линчу впервые открыться, как Джон тут же на него въелся как клещ и послал на три буквы. Такой идиотизм — и всё из-за него... Был бы здесь Линч, он сказал бы что-то вроде: «Ты здесь не виноват, Джон». Виноват, Линч. Я виноват перед тобой. «Я прощаю тебя. Не нужно так корить себя, меня же больше нет». Тот факт, что его и правда нет, заставляет глаза щипать от слёз. На очках появились разводы от них. Лицо красное, глаза красные, весь Джон находился в паническом состоянии — он так не хочет отпускать часть Егора в загробный мир. Не хочет принимать факт, что он больше не увидит его лицо, не услышит смех и просто не сможет его обнять: — Прости меня, Линч. Пожалуйста, прости... Я такой мудак и идиот...