180 дней

Остин всегда представлял, каким будет самый страшный день его жизни. И вот он настал. Кабинет врача был холодным, стерильным, будто замороженным во времени. Запах антисептика резал ноздри. Доктор Ландерс сидел напротив, его пальцы медленно постукивали по папке с результатами. — Остин..., — он вздохнул, отводя взгляд. — У вас нейрофиброматоз второго типа. Опухоль в стволе мозга. К сожалению, болезнь прогрессирует быстрее, чем мы ожидали. Очень быстро. Слово "опухоль" повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. Доктор продолжал говорить что-то о терапии, поддерживающем лечении, экспериментальных методиках..., но Остин уже не слышал. Звуки будто пропали, оставив только глухой звон в ушах. Он автоматически поблагодарил врача и вышел на улицу. Солнце светило так же ярко, люди смеялись так же беспечно, как будто ничего не произошло. Остин сделал глубокий вдох, но воздух не наполнял лёгкие. Грудь сжало, как тисками. Он едва добрёл до скамейки и обмяк на ней, руки дрожали. “Полгода. От силы.” Эти слова врезались в сознание, как нож. — Какие, к черту, полгода?! — он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Ему было всего тридцать два. Перед глазами всплыло лицо Кая. Они встретились пять лет назад, когда Кай пригнал в его мастерскую свою "Ауди". Высокий, с прилизанными волосами и улыбкой до ушей, он сразу вывел Остина из себя, пытаясь учить его ремонтировать собственную машину. Их отношения вспыхнули как летняя гроза, стремительно, неожиданно. Через два месяца Кай переехал к нему, притащив коробки с книгами по аэрокосмической инженерии и смешной кактус. Они были абсолютно разными. Если Остин был грозой в человеческом обличье. Его чёрные волосы вечно торчали в разные стороны, глаза сверкали яростью, а руки, покрытые шрамами и следами машинного масла, знали только два языка: кулаки и жёсткую нежность. Кай же был как тихий шторм за стеклом лаборатории. Его светлые волосы всегда были чуть неухоженными, голос спокойным, но слова были точными, как математические формулы. Оба, упрямцы до мозга костей. Когда Кай вгрызался в проблему, его голубые глаза становились ледяными, а пальцы методично выстукивали ритм по столу. Остин же стоял на своём с горящими глазами, сжав кулаки, словно был готов броситься в драку за свою правду. Они могли спорить до хрипоты, каждый знал, что другой не прав, но ни за что не сдавал позиций. Это было их странное соревнование, кто первым дрогнет. Но стоило заговорить о механизмах, и они превращались в единый организм. Кай с его университетскими знаниями сыпал терминами, чертил схемы с математической точностью. Остин слушал, хмурясь, потом хватал инструменты и показывал, как теория становится реальностью. Их совместные проекты рождались на стыке этих миров, где расчёты Кая обретали плоть в руках Остина. Тишина между ними никогда не была неловкой. Кай мог часами корпеть над расчётами, а Остин копаться в моторе, и это молчание наполнялось странным уютом. Они не нуждались в словах, чтобы чувствовать присутствие друг друга. И оба ненавидели фальшь. Кай просто разворачивался и уходил, его холодный взгляд говорил сам за себя. Остин же не сдерживался: его кулаки знали дорогу к тем, кто пытался врать в лицо. Со временем они стали двигаться в едином ритме. Остин бросал идею, и Кай уже рисовал первые наброски. Кай заходил в тупик в расчётах, Остин брал в руки деталь и показывал решение. Когда Остина захлёстывала ярость, достаточно было одного взгляда Кая, чтобы он перевёл дух. А если Кай слишком погружался в себя, Остин грубовато, но бережно вытаскивал его обратно в реальность. Они не дополняли друг друга, они были двумя частями одного целого, странным образом идеально подошедшими друг к другу. Остин сидел на скамейке, и вместо мыслей о болезни перед ним всплывали их моменты, те маленькие войны и перемирия, из которых состояла их жизнь с Каем. Каждое утро начиналось с одной и той же битвы за одеяло. Кай, жаворонок до мозга костей, пытался вытащить край покрывала из мёртвой хватки Остина, но в девяти случаях из десяти сдавался, прижимался к его спине и дремал под запах дешёвого геля для душа. — Пахнет как лес после дождя, — упрямо твердил Остин, когда Кай морщился от этого аромата. На подоконнике жил их колючий жилец кактус, которого Кай называл “комнатным драконом”. Трижды растение почти умирало, пока Остин не начал тайком его поливать. Кай сделал вид, что не заметил, но оставил рядом записку: “Спасибо, что спасаешь моего зверя. Но он всё равно кусается”. В тот же вечер Остин проколол палец об колючки, и они оба смеялись над этой иронией. Месяцами они вели холодную войну за термостат. Кай выставлял комфортные для работы двадцать градусов, Остин тут же крутил на минимум, бормоча что-то про то, чтобы печка не взорвалась. Это была тихая дуэль: Кай подкручивал температуру, пока Остин возился в гараже, Остин распахивал окно, пока Кай был в душе. За ужином оба делали вид, что сквозняк, это просто случайность. Их кухонные баталии тоже всегда заканчивались одинаково. — Ты неправильно режешь помидоры! — морщился Кай, наблюдая, как Остин рубит овощи кубиками, будто дрова. — Они же в желудке всё равно перемешаются! — огрызался Остин, но через минуту уже висел у Кая на спине, мешая ему аккуратно нарезать зелень, пока они не забрасывали готовку ради более интересных дел. Суббота была днём их странных ритуалов. Кай будил его в нечеловеческие семь утра фразой: — Вставай, у нас план. План неизменно включал пробежку, которую Остин ненавидел всей душой, книжный магазин, где Кай терялся на два часа, и обязательный вечер с пиццей и фильмом. Остин засыпал через двадцать минут после начала любого фильма, а Кай тихо смеялся, но всегда досматривал до конца, осторожно поправляя одеяло на плечах Остина. Все эти мелочи складывались в их общую жизнь: нелепую, тёплую и до боли родную. Остин сел в машину, сжимая руль так, что кости белели под кожей. Двигатель заработал, но он не мог тронуться с места, пальцы не слушались, будто отказывались везти его туда, где... "У вас осталось полгода". Эти слова звучали в голове, как набат. Он машинально потянулся к телефону, и лишь тут осознал: Кай уехал ещё утром, на свой аэрокосмический симпозиум в Бостоне (Кай так гордился, что его пригласили). — Чёрт... — Остин провалился в сиденье, закрыв глаза. С одной стороны, передышка. Не нужно прятать дрожь в руках или придумывать оправдания внезапной тошноте. С другой три дня. 72 часа, чтобы придумать, как сказать человеку, который стал его кислородом, что скоро его не станет. Остин резко рванул рычаг передач и выехал на трассу. Окна были открыты, ветер выл, как его мысли: “Как смотреть Каю в глаза?” “Как сказать "прощай", когда вся жизнь кричит "останься"?” “Как заставить себя... обнять его в последний раз, зная, что это начало конца?” Город мелькал за стеклом, но Остин не видел его. Он вдруг осознал, что едет к их дому, тому самому, где на подоконнике стоит проклятый кактус, где термостат вечно настраивают друг против друга, где Кай оставил на столе незаконченные расчёты и записку “Не ешь мою шоколадку”. (Остин всё равно съест). Их дом. Их жизнь. Которая... Скоро не будет. Остин резко свернул на знакомую разбитую дорогу, ведущую к “The Rusty Bolt”, грязному бару на окраине, где он когда-то отмечал первые сделки своего бизнеса. Дверь со скрипом захлопнулась за ним. Запах дешёвого виски, старого дерева и пыли ударил в нос. Бармен, коренастый мужик с татуировкой на шее, лишь кивнул: — Как обычно? — Двойное. И не останавливайся, — Остин швырнул на стойку смятые купюры. Первый стакан ожёг горло. Второй сделал мир чуть мягче. К пятому телефон в кармане стал гореть, как раскалённый уголь. Сообщения Кая: “Приземлился. Здесь холодно, как в твоей душе 😉” (18:43) “Ты где?” (20:12) “Остин. Возьми трубку” (22:30) Остин выключил телефон. — Ещё, — бросил он бармену, толкая пустой стакан. Тот налил, но придержал бутылку: — Парень, может, хватит? — Не твоё дело. Остин вдруг заметил двух байкеров, чей смех казался ему слишком громким и беззаботным на фоне его собственной агонии. — Вы вообще знаете, каково это?! — его голос сорвался на крик. Байкеры переглянулись. Старший, с седыми висками, осторожно положил руку ему на плечо: — Знаем, сынок. Но "Джек Дэниэлс" тебе не поможет… Остин резко дёрнулся, смахнув руку, и выбежал на улицу. Холодный ветер бил по лицу, но не мог смыть жгучую правду, он боялся. Боялся пустого дома. Боялся телефонных звонков. Боялся сказать Каю… Утром он проснулся на диване в своей мастерской, с трещащей головой. В мастерской было тихо и пусто. Телефон, поставленный на зарядку, показал десяток пропущенных вызовов. Сквозь запылённое окно пробивались лучи заходящего солнца, выхватывая из темноты забытый Каем свитер, их любимую кружку с надколотым краем. Телефон снова завибрировал. Остин сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он должен ответить. Но не сейчас. Ещё не сейчас.