180 дней

Остин так продолжал своё саморазрушительное существование. Дни сливались в серую, безликую массу. Усталость стала его постоянным спутником, тяжёлой ношей, которую он едва мог нести. Он ел мало, спал ещё меньше, а главное постоянно чувствовал нарастающую, давящую слабость, которая пробирала до костей. Его руки, когда-то сильные и уверенные, теперь слегка подрагивали, а временами накатывала такая тошнота, что он едва мог удержаться на ногах, цепляясь за стены. Он знал, что это болезнь заявляет о себе, и это лишь усиливало его желание спрятаться от всех. Особенно от Кая, чей голос в голосовых сообщениях звучал так близко, так живо, напоминая о том, что он теряет. Он должен был исчезнуть, раствориться, чтобы Кай не видел, как его "гроза" угасает. Это было его последней, отчаянной попыткой защитить того, кого он любил больше жизни. Остин медленно тонул в трясине собственного разрушения. Дни сливались в серую, безликую массу. Усталость стала его постоянным спутником, тяжёлой ношей, которую он едва мог нести. Он мало ел, спал ещё меньше, а главное постоянно чувствовал нарастающую, давящую слабость, которая пробирала до костей. Его некогда крепкое тело теперь предательски слабело, руки, привыкшие к тяжёлой работе, предательски дрожали, а ноги подкашивались от внезапных приступов дурноты, заставляя хвататься за стены в жалкой попытке удержаться на ногах. Особенно невыносимы были ночи. Он лежал, уставившись в потолок дешёвого номера мотеля, слушая, как за тонкой стеной кто-то смеётся. Эти звуки жизни резали слух. А он только что и мог слушать голосовые сообщения от Кая по сто раз, судорожно сжимая пальцами подушку. Каждая интонация любимого голоса отзывалась острой болью в груди. Он должен был исчезнуть. Это был единственный способ защитить Кая от правды от того, что его "гроза" превратилась в жалкую тень самой себя. В один из таких дней, когда голод стал невыносимым, Остин зашёл в крошечное кафе неподалёку, внутри пахло пережаренным маслом и отчаянием. Он заказал самый дешёвый обед, пытаясь впихнуть в себя хоть что-то. Еда казалась безвкусной, мир вокруг шумел, как в ватном одеяле. Неожиданно мужчина почувствовал, как резкая боль пронзает голову, зрение затуманилось. Зрение помутнело, звуки стали доноситься как сквозь толщу воды. Последнее, что он успел осознать, как его тело тяжело рухнуло на липкий пол, а где-то вдалеке чей-то испуганный голос закричал: "Вызовите скорую!" Фрэнк как раз копался в двигателе старого "порше", когда зазвонил телефон. Протёр руки о замасленный комбинезон, снял трубку. — Говорит доктор Мэдисон из городской больницы. У нас находится Остин Райт в бессознательном состоянии. Вы значитесь как экстренный контакт... Голос у Фрэнка перехватило. Он тут же набрал Кая, пальцы дрожали так, что три раза промахивался мимо кнопок. — Кай, это Фрэнк..., – его обычно грубый голос дрогнул. – Остин в больнице. Походу... это серьёзно. Кай мчался по коридорам больницы, сердце билось так яростно, что грозило разорвать грудную клетку. Разум ещё отказывался принимать реальность, но где-то в глубине души уже поселился холодный страх неотвратимой катастрофы. Встретивший его врач был серьёзен, на лице не было никаких эмоций, кроме усталости. — Вы к мистеру Райту? Вы его близкий родственник? — спросил врач, его взгляд был проницательным, изучающим. — Да, я… я его партнёр, — голос Кая дрогнул, едва слышный. — Что произошло? Врач вздохнул. Он отвёл Кая в сторону, подальше от суеты коридора. — Мистер Райт госпитализирован с осложнением нейрофиброматоза второго типа — у него опухоль ствола мозга. — Он заговорил почти шёпотом, а слова рубили воздух, как топором, каждое из них врезалось в сознание Кая. — К сожалению, процесс необратим и развивается агрессивно. Мы боремся, но… Голос врача превратился в далёкий гул, растворяясь в воспоминании о тех словах Остина на заправке: "Не сможем, Кай. Не сможем". И тогда пазл сложился. Его холодность, наигранная злость, эта показная "усталость от отношений", всё было отчаянной попыткой защитить, и криком о помощи, спрятанным за маской равнодушия. Остин отталкивал его, чтобы Кай не стал свидетелем его медленного угасания. Диагноз эхом отдавался в голове: нейрофиброматоз, опухоль, ствол мозга. Каждое слово — удар под дых. Остин страдал в одиночестве, выстраивая стены между ними, чтобы уберечь Кая от собственной боли. Могу я... могу я к нему? — слова давались с трудом, голос срывался. Врач кивнул в ответ и Кай рванулся к палате, чувствуя, как внутри нарастает холодная, обжигающая ярость, смешанная с пронзительной болью и невыносимым осознанием того, что он не понял. Он не понял самого важного. Он позволил Остину отдалиться, когда тот нуждался в нём больше всего. Мужчина вошёл в палату, и его сердце сжалось от увиденного. Остин лежал на больничной койке, бледный, исхудавший, его обычно непокорные чёрные волосы за месяц немного отросли и теперь лежали смятыми на подушке. Он спал, погружённый в глубокий сон под действием лекарств. Кай подошёл ближе. Его рука дрожала, когда он осторожно, почти боясь разбудить, прикоснулся к мягким прядям на лбу Остина. Он выглядел таким измученным, таким хрупким, что сердце Кая сжалось до боли. Он закрыл глаза, пытаясь сдержать подступившие слёзы. Нет. Сейчас нельзя. Он должен быть сильным. Должен держаться. Ради Остина. И неважно, что говорят врачи, всегда может произойти чудо. Он верил в чудеса, когда дело касалось Остина. Кай осторожно взял руку Остина, она была пугающе холодной и неожиданно хрупкой. Те самые пальцы, которые ещё недавно с такой уверенностью сжимали руль, теперь безвольно лежали в его ладонях. Он поднёс их к губам, целуя каждый костяшку, чувствуя тонкую кожу и проступающие под ней вены. Солёный привкус собственных слёз смешался с запахом больничного мыла. Заметив стул у стены, Кай тихо придвинул его к кровати, стараясь не нарушить хрупкую тишину палаты. Он сел, снова беря руку Остина в свои, переплетая их пальцы так, как они делали это сотни раз раньше, только теперь Остин не сжимал его руку в ответ. Кай закрыл глаза, пытаясь передать через прикосновение всё, что не успел сказать: извинения, признания, обещания. Он сжал руку крепче, словно мог вдохнуть жизнь обратно в эти дорогие ему пальцы, вернуть им былую силу и тепло. — Остин… Я здесь, — прошептал он в тишину, не зная, слышит ли он его, но отчаянно надеясь, что да. — Я… я буду рядом до самого конца. Ты для меня… всё. Он сидел так долго, пока за окном не начали сгущаться сумерки, а в палату не заглянула медсестра, чтобы проверить пациента. Кай не двинулся с места, крепко сжимая руку Остина, словно пытаясь передать ему свою силу, свою решимость бороться до последнего, до самого последнего вздоха. Он провёл ночь в неловкой позе, сжимая руку Остина, словно якорь, удерживающий их обоих на плаву. Голова откинулась на холодную больничную стену, шея затекла, но он не разжимал пальцы ни на секунду. Тревожные сны перемешивались с явью, то ему казалось, что рука Остина дрогнула, то, что он что-то прошептал. Когда первые робкие лучи рассвета просочились сквозь пластиковые жалюзи, освещая стерильную белизну палаты, Кай всё ещё сидел на страже, даже во сне не отпуская любимого. Тихий стон пронзил утреннюю тишину, и Кай рывком выпрямился, сердце забилось как бешеное. Остин медленно открыл глаза, сначала они были мутными, потерянными, блуждающими где-то между сном и реальностью. Он несколько раз моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на белом потолке, и Кай видел, как сознание постепенно возвращается к нему волнами. А потом Остин повернул голову. Их взгляды встретились. Кай замер, не смея дышать, читая в глазах Остина целую бурю эмоций, сначала растерянность, потом узнавание, а следом острая боль, которую он тут же спрятал за привычной маской ярости. Глаза сузились, челюсти сжались. Он рывком попытался вырвать руку из тёплых пальцев Кая, но сил хватило лишь на слабое подёргивание. — Какого чёрта ты здесь делаешь?! — голос сорвался на хрип, но злость в нём была настоящей, отчаянной. — Убирайся! Я же сказал тебе, уходи и не возвращайся! Кай ещё крепче сжал его ладонь, чувствуя, как под тонкой кожей бьётся учащённый пульс. Его собственное лицо было спокойным, но глаза горели решимостью. — Не уйду, Остин. Ни за что на свете. — Ты ничего не понимаешь! — Остин попытался приподняться, опираясь на локоть, но тело предательски подкосилось, и он тяжело упал обратно на подушку. Дыхание стало прерывистым, на лбу выступили капли пота. — Господи, Кай! Ты же не видишь... Ты только делаешь хуже! Ты не помогаешь, ты... Голос сломался, и в глазах, несмотря на всю ярость, блеснули слёзы. — Что именно, Остин? Мешаю тебе страдать в гордом одиночестве? Порчу твой план незаметно исчезнуть из моей жизни? — голос Кая дрожал от едва сдерживаемых эмоций, но в нём звучала непоколебимая решимость. — Хватит нести этот груз одному! Я знаю о диагнозе. Знаю про опухоль. Последние слова обрушились на Остина как ледяная волна. Он замер, лицо побелело, а в глазах мелькнул неприкрытый ужас. Вся его показная агрессия рухнула, словно карточный домик, оставив только беззащитного, напуганного человека. Он медленно повернулся к стене, пряча лицо в подушку. — Ты не понимаешь! — слова вырывались рвано, сквозь спазмы в горле. — Мне не нужна твоя жалость! Не нужно, чтобы ты превратился в сиделку! Я не хочу... — голос сломался. — Я не хочу, чтобы ты запомнил меня таким! Кай наклонился ближе, его дыхание коснулось виска Остина: — И кто сказал, что тебе решать, что мне нужно? Почему ты лишаешь меня права быть рядом с тобой до конца? Остин резко повернулся, его глаза были полны слёз, что текли по осунувшимся щекам, оставляя мокрые дорожки. — Потому что… потому, что я через несколько месяцев стану ничем! Понимаешь?! Ничем! — Его голос сорвался на крик, полный первобытного ужаса. — А ты… Он задохнулся, слёзы текли по щекам уже ручьём. — Ты будешь страдать! Будешь страдать в одиночестве, вспоминая, что было! Я не могу этого допустить, Кай! Не могу! Кай молчал пару минут, его взгляд блуждал по заплаканному лицу Остина, по его дрожащим губам, по руке, которую он всё ещё крепко держал. Он видел не ярость, а панический страх. Страх за него, за Кая. Он вдруг понял, что вся эта жестокость, всё это отталкивание было лишь отчаянной попыткой защитить его от неминуемой боли. — Любимый… — начал Кай, и это слово, произнесённое с такой нежностью, заставило Остина вздрогнуть. Кай притянул его руку к своей щеке. — Зато я буду знать, что провёл с тобой это время. Каждую оставшуюся секунду. Я буду знать, что ты был не один. А страдать… Он покачал головой, и в его глазах тоже заблестели слёзы. — Я буду страдать гораздо больше, если проведу это время без тебя, зная, что ты где-то один, и борешься с этим… один. Понимаешь, Остин? Кай посмотрел прямо в глаза Остина, и в его взгляде была не жалость, а безграничная любовь и твёрдое обещание. Остин зажмурился, словно пытаясь спрятаться от реальности за собственными веками. Всё тело напряглось, мышцы свело судорогой от попытки держать оборону до последнего. — Просто уходи, Кай! — голос треснул как надломленная ветка. В этих словах звучала не злость, а чистое отчаяние, мольба загнанного в угол зверя. — Пожалуйста... я так устал. Дай мне отдохнуть... Кай ещё сильнее сплёл их пальцы, чувствуя, как дрожит рука Остина. Когда он заговорил, голос был тихим, но каждое слово звучало как нерушимая клятва: — Хорошо, схожу за кофе. Но запомни раз и навсегда, я никуда не денусь из твоей жизни. Что бы ты ни говорил, что бы ни делал. Я останусь. Ты не сможешь меня прогнать. Их взгляды встретились, в глазах Кая не было и тени жалости, только безмерная любовь и железная решимость, которая не знает компромиссов. Остин медленно отвернулся, но больше не дёргал руку. Он лишь мелко дрожал, осознавая, что его последняя, отчаянная попытка оттолкнуть Кая провалилась. В глубине души, сквозь пелену отчаяния, промелькнуло нежданное, почти постыдное облегчение. На следующий день Остина выписали. Кай появился в палате с рассветом, принёс свежую одежду и термос с домашним кофе — тот самый, который Остин любил по утрам. Он молча помогал собирать вещи, аккуратно складывая больничную пижаму, про которую Остин сказал, что больше никогда не наденет. Когда медсестра начала объяснять схему приёма лекарств, Кай достал блокнот и записывал каждое слово, переспрашивая дозировки, уточняя побочные эффекты. Его сосредоточенность была почти болезненной, он цеплялся за каждую деталь, словно правильное выполнение инструкций могло изменить неизбежное. Остин сидел на краю кровати, безучастно наблюдая за этим спектаклем заботы, его глаза по стенам, потолку, полу, везде, только не на Кая. Когда пришло время идти, он не протестовал. Позволил Каю осторожно помочь подняться, принял его поддержку под локоть. Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались, но Остин упрямо шёл сам, лишь изредка сильнее опираясь на Кая. В машине повисла гнетущая тишина. Остин прижался лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как мелькают знакомые улицы. От их дыхания запотело окно, он рассеянно стирал испарину ладонью. Кай крепко сжимал руль, постоянно поглядывая в зеркало заднего вида, словно проверяя, что Остин всё ещё здесь, всё ещё дышит. Когда они остановились у знакомой многоэтажки, где их квартира на пятом этаже всё ещё хранила следы совместного быта, где в холодильнике наверняка протухли продукты, а на столе лежали неоплаченные счета. Остин впервые за всю дорогу поднял глаза. В его взгляде промелькнуло что-то болезненное, почти испуганное. Кай повернул ключ в замке и отступил в сторону, пропуская Остина первым. Квартира дохнула на них свежестью и тишиной, здесь не было пыли или затхлого воздуха. Кай поддерживал здесь жизнь все эти недели, регулярно проветривал, протирал поверхности, менял постельное бельё. Словно каждый день ждал этого момента возвращения. Остин замер на пороге, его взгляд медленно скользил по знакомым деталям интерьера. Диван, на котором они засыпали под фильмы. Стол, за которым завтракали и ужинали, стеллаж с их общими фотографиями. Всё выглядело так же, как месяц назад, но одновременно казалось принадлежащим другой жизни, жизни двух здоровых людей с планами на будущее. Он неуверенно прошёл в гостиную, каждый шаг эхом отдавался в тишине. На подоконнике стоял их "комнатный дракон", зелёный и невредимый, словно всё это время он ждал своего хозяина. Остин медленно подошёл к цветку, осторожно коснулся одной из мясистых колючек. На лице мелькнула едва заметная улыбка, горькая и одновременно благодарная. — Ты поливал его, — произнёс он едва слышно, не поворачиваясь. Кай молча кивнул, хотя Остин его не видел. Он стоял у входа, сжимая ключи в кармане, и понимал: началась новая глава их жизни. Глава, полная неизвестности и страха, врачей и лекарств, постепенных потерь и маленьких побед. Но сейчас, глядя на то, как Остин осторожно трогает кактус, он знал одно: что бы ни случилось, через что бы им ни пришлось пройти, они встретят это вместе. Каждый день, каждый час, каждое дыхание. До самого последнего удара сердца.